Багряно

По имени Конни мальчик. Палки кривой ударом гнёт к земле крапивные ветки тонкие, жжёт землю сухую, мелкими комьями побравшуюся, плоскими, пушистыми на взгляд первый, листьями. Почти с безразличием рукой длинной замахивается и лупит — раз и два, три и четыре. «Получай, нелепая лесная солдатня!» Получай! По неровному своему строю, меж гнутых высоких деревьев спрятанная... Бродит вечерами подъезда около родного, в свете фонарей неверном, жёлтом, дребезжащем от контакта плохого проводов, подвальных кошек огибая, что ластятся к ногам, на удачу вроде, желая хоть что-то на клык крохотный добротное получить. На лавку шаткую с ногами забирается, уткнув в сидение из трухлых, многоразово крашеных досок, подошвы старых, изношенных спортивных башмаков, со стиранными-перестиранными шнурками, неуклюже перевязанными в подобии бантов, свисающих слабыми петлями по бокам. Горбится, скукоживается, неестественным казаться начинает, сунув костлявые руки в карманов заштопанных глубины, голову в покатые на две трети плечи втянув. Озирается одними глазами, с ресниц коротких смахивая тополиного остаток пуха, точь-в-точь голубь сизый с синим на воротничке отливом, лишь наличием бегунка молнии под подбородком от собратьев крылатых отличается. В карманах помятые живут купюры, затертые от квартиры ключи с потерянным недавно в одной из трещин бесчисленных на побитом временем, районном асфальте, брелоком, — это в правом. А в левом, на котором уже негде накладывать шов, таится горсть подсолнуха семечек. Шебуршит неслышно, манит образовать кротовину меж передних и нижних, юных ещё совершенно зубов. Конни перебирает их в ладони, морщит нос от норовящих присесть туда на дорожку комаров, приценившихся к веснушчатой поляне, ждёт, жмуря один глаз, ослеплённый фарами яркими чьего-то автомобиля незнакомого, перемесившего колёсами всеми пятачки луж перед скромным палисадником, украшающим застеклённый железобетон. Ждёт, готовый выровняться враз и спрыгнуть с прискоком с насиженного места, дабы бабушка, живущая этажом ниже, не заметила его хулиганство, и за ухо не оттаскала за порчу имущества общественного пользования. Не зачётно такое бы было, не лампово совсем — с горящим ухом одним и звоном от причитаний в ухе другом перед девочкой из соседней школы предстать. Он ждёт ведь, нахохлился, честное пацанское, не специально, нет, просто скулы стали острее от сжавшихся зубов, чтоб те тормозили губы к попытке в улыбку, просто брови подъехали немного друг к другу, просто щиколотка, закинутая на колено, ни черта не скрывала того, как нервически подергивалась ступня. Просто... Просто девочка идёт, толком не отрывая ног от земли, шаркает безбожно, будя задремавших на распилявших горизонтально-диагонально небо проводах всё тех же голубей, темнеющих в сумерках бракованными глиняными будто фигурками. В руке сжимает пакет продуктовый из супермаркета за углом, желто-красного, как под конец октября сброшенные с парковых деревьев листья, цвета. Идёт, торохча по телефону о несусветном чём-то, обыденном до отчаянных зевков, которые и подавляет, выдавая после непродолжительных пауз скупое «угу-угу», а после смехом давится, выпуская тот наружу всё же, срывая с провисших проводов потоком воздуха практически тех, ой-ой-ой, пернатых, туповатых друзей. Она дёргает плечом, поправляя сползшую лямку поддельно кожаного, маленького до смешного рюкзака, покусывает губу, момент вылавливая, чтоб разговор, видно, окончить и, скосив взгляд в сторону, останавливается, верхним лба краем зацепив каштана отяжелевшую ветку. Скудно что-то прощальное бубнит в трубку, убирая спешно мобильник от уха, и кивает подбородком, взгляд Конни хмурый выхватывая: — Привет, — выдаёт, прядь темных волос за ухо ловко убирая. — Чего торчишь тут как дурак? Тот глаза выпячивает в неверии словно, резким движением повторяет её кивок, как бы к себе подзывая. А она и идёт, обогнув в половину наклона кругляши несъедобных плодов. Шуршит пакет, расплываясь по свободному участку лавки мягкой пластиковой кашей. Шуршит куртка Конни, когда резко соскальзывает он вниз, вовремя краем глаза опасность заметив. — Здрастье! — кричит он, хрипом от долгого молчания приветствие украшая. — Здрастье! — обернувшись резко, взмахнув хвостом вьющихся волос, вторит ему девчонка, не догадываясь даже, не видя, к кому они обращаются. Заходит бабуля в подъезд. Скрип потёртых винтов качели от них недалеко громыхает словно тревожная сирена, даром что то лишь очередной наглец залез туда с ногами. И что за моду только взяли? Чуть что — лезут куда-то далеко вверх. — Ты домой? — очевидное Конни выдает, вглядываясь в сумерках наступающих в простое девичье лицо. Наивное, знакомое давно. — Куда же ещё, — говорит она, бросая взгляд на дверь подъездную, где издали виднеется мелкий красный огонёк. Плечами жмёт по-теплому, а лямки рюкзака бесстрашно снова вниз ползут. — А ты? А он? Конни повторяет за девчонкой расслабленный жест, повторяет про себя надоевшую уже мысль — остаться с ней подольше. И не только здесь. С ней. Как можно. Дольше. — Дай-ка руку, — носом шмыгнув, голову быстро отвернув. А она, доверчивая, почти сразу выполняет просьбу, секунду-две потратив на то, чтоб телефон в карман топорщащийся ветровки запихнуть. Ладонь протягивает, стороной тыльной вниз, шею тянет любопытно. На долю секунды вздрагивает, когда узловатые теплые пальцы запястье обхватывают, так, на случай всякий, и смотрит завороженно на нечто обыденное. Горсть семечек, а как же, темным шелестом падает вниз туманно черным водопадом из расслабленного кулака со старыми шрамами-укусами крапивы молодой. Он загибает её пальцы с обкусанной кожей вокруг ногтей — дурная, нервическая привычка, знает же давно, и переводит взгляд на распахнутые глаза напротив. Всегда такие: большие, яркие, безграничные в особенном мареве сумеречном. Отпускает Конни чужие руки с трудом большим, как пластырь с самой старой, вечно напоминающей о себе раны. Сглатывает вязкую от подсолнуховых плодов слюну, и отвечает наконец на заданный, кажется, лет шестьдесят назад, вопрос: — Тоже скоро пойду, — задумывается ненадолго, откинувшись к великомученической спинке лавки, запрокидывает на неё же руку. И другой взмахивает перед собой, указывая на дверь, что виднеется за каштана ни на единый процент не тернистыми ветками. — Дамы вперёд. Чёлка у девчонки взъерошивается от ветра дуновения, прыск смеха его превращается в искренний хохот, доводящий голубей несчастных до каления белого. Она хватает ручки пакета, шуршит, пихает Конни свободной ладонью в плечо, не больно совсем, палевно нежно даже. И шаркает, шаркает так безбожно по изувеченному лужами асфальту, повернувшись к мальчику из соседней школы спиной. Дверь тяжелая хлопает, пиликнув противно от магнита к нужному месту приложенного. На четвертом этаже бабуля зашторивает немытые давно окна, на пятом... На пятом, конечно, усталая женщина, которую Конни «мамой» зовёт, ждёт продуктов к ужину, за коими отправила сына. Он вздыхает, улыбаясь надоевшей нескончаемой мысли. На третьем зажигается свет, мелкой породы собака что-то радостное на языке своем говорит, а лавка кряхтит от нежданных движений. То Конни ради дел важных встаёт, поправляя без толку штанины. По имени Саша девочка. Ручки пишущей шапку узкую грызёт увлеченно, за собой привычки противной такой не замечая. Щербатится, мрачнеет кусок копеечного того пластика, пока девочка смотрит куда-то в окно, исписав наконец под диктовку учителя страницы клетчатые. А рядом, через парту — одну, да даже и две, одноклассники милые шеи сворачивают, чтоб подольше на красу ту глядеть. «Роняйте, мальчики, одетые по форме, челюсти юные свои!» Роняйте! Да стену плача из них соорудить после не забудьте, чтобы всегда помнить... что девочка никогда не будет ваша. Флиртует она без флирта, ступни в простых черных туфлях раздвигая, заместо того сводя коленки узкие вместе, выглядывающие из-под черно-синей клетчатой юбки. На всех и вся открыто, по-детски прямо таки любопытно смотрит, смеётся когда смешно, фыркает когда гадко, подпрыгивает, не замечая того, когда радостно. Под локоток с подругой верной в столовую направляется, на ходу в рюкзак отчаянно пыхтя, запихивает неподъемный, арифметический талмуд. Вспархивает, легкая, румяная, по ступенькам в царство из запахов облачных: супа солёного и несоленых вовсе, рыбьих котлет. Поверх голов разномастных, на цыпочки встав, уперевшись о чье-то высокое плечо распахнутой ладонью, выискивает очереди начало, чтоб верно время для желанной трапезы просчитать. Надувает резко щеки, выпущенный воздух роняя на проходящих мимо освобождённого стола ребят, думает про себя: «сколько же можно, каждый раз вот так...» и чует носом, вбирает с надеждой в себя. — Да это же!.. Оборачивается на подругу, глаза мерцают запыленными корицей звёздами, добавляет: — Попроси на троих, буду должна. И уже толкается между встречных на важном пути, как сквозь в стенах пробоины, едва не разрывая на ходу нечаянно швы на белой-пребелой блузке. Саша бежит, чудом не спотыкается, стучат по пятнистой вестибюля плитке прочные низкие каблуки школьных туфель. Скорее к выходу, парадным громостким дверям — туда, в ореол сентября, туда, где первые палые листья хрустят по дворам в запрещенных костерках, сухими ветками дополненные. У неё на уме цель всего лишь одна: через две улицы налево свернуть, перейти дорогу, обогнуть пару деревьев, а там и нужную дыру в заборе найдёт. Волосы треплет теплый ветер, выбивает пряди из высокого хвоста, каждый шаг в быстром темпе добавляет в сердце веселья, поднимает плечи с каждым вдохом всё выше, и лишние мысли разлетаются стаей молчаливых птиц. Рваными частями пожелтевших виноградных лоз облепленные, металлические прутья распахивают свои объятья, и ныряет Саша в проем, склонив голову в рост третьеклассника, чтоб во двор заведения учебного с тыловой стороны пройти. Дышится свободно зелёной ещё травой и свежей едкой краской тянет из приоткрытого масштабного окна спортзала, зарешеченного изнутри. Оглядывается и сразу видит нужное — находит, как всегда, легко. За тополем могучим, пред дверью ржавой складского помещения с древними разваленными партами, стоит сутуло Конни, держа указательным и средним пальцами добытую, возможно, с боем, вонючую страшно сигарету. И затягивается он, знамо дело, со вкусом, до завтра же ещё одну порцию явно не получит; щеки втягиваются, западают, зацепленным робким загаром скулам остриться помогают. Рядом, со сложенными на груди руками и уперевшись плечом о кровожадно красную кирпичную стену, парень с взлохмаченной прической боязливо всё вертит головой, не желая видно взглядом на грозно идущего в их сторону завуча напороться. Замечает Сашу, вытягивается бледное его лицо и локоть в бок отходит, не успевая сделать запланированный толчок. — Спрингер! — звонким эхо разносится, сливается с пением не улетевших ещё, с цветастыми грудками птиц. Она взмахивает приветственно рукой, прыскает коротким смешком от вида Конни, окурком неловко кашлянувшего под ноги куда-то в песок, и быстрым шагом подходит, цепляясь руками за мимо летящий надоедливый пух. Смотрит осторожно на лохматого компаньона, что кривится от заигравшего на урок звонка как от бесконечного ультразвука. Тот говорит хриплым голосом что-то вроде: «давай только резче», и шлёпает прочь на урок, загребая покоцаными мысками кед на пути попадающиеся камешки, стрельнув напоследок взглядом нечитаемым на девчонку летнюю совершенно. — Ну ты и визжишь, — демонстративно сунув в ухо мизинец и парочку раз туда-сюда крутанув, заявляет таки Конни и вопросительно вылупляется в довольное напротив лицо. — Рассказать папке твоему, что ты школу прогуливаешь? Выравнивается Саша на месте, по струнке будто, хвост за плечами всколыхивается, золотится в просветах листьев-теней. Топает ногой грозно. — Рассказать мамочке твоей, что ты куришь за школой? В улыбке оппонент расплывается, проводит ладонью по коротко стриженным мышьим волосам, пожимает развязно плечами, по барабану типа ему. — Не надо меня отвлекать, — закрывает, обрывает тему, на наручные часы мельком глядит. Саша занятая, у Саши еда остывает. — Пойдем со мной, дурачина. — Куда? — Там суп. — Где? — В столовой, я взяла и тебе. — Ты за этим примчалась? — Скорее! И хватает за пальцы, сжимает в своих. Она тянет Конни за собой, и пятки у него как на пружинах отскакивают от шагов по сухой, едва шелестящей траве. В раздевалке где-то, под грудой чужих рюкзаков, валяются вещи его: две-три тетради, сломанный карандаш, может, линейка, и кнопочный телефон, от удара которого треснет-развалится пары десятилетий давности пол. Неважно, всё это пустяк, только... — У меня сейчас, вообще-то физра, — долетает Саше в узкую спину, и оборачивается она на ходу, глазами цвета мёда гречишного хлопает несколько раз, удивления ноль, только капелька бесовщины: — Ну и что? Побегаешь так. И смеётся она, руку его отпуская, мелькает гетрами чуть ли не на высоте носа. Она несётся вперёд Конни на полтора-два шага, легко и просто, не чувствуя, как задирается ребячливо короткая её юбка. Конни отводит взгляд, не хочет подкалывать отчего-то, вспоминает как в детстве по деревьям с той девочкой лазил, и был на ней часто джинсовый, мальчишеский комбинезон, в котором трудно было трусами светить. У Саши тогда волосы короткие были, не собирались совсем даже в жалкий крысиный хвост, прикрывались кепкой, панамкой, не горели на солнце, темнели ржавчиной на чёлке косой. И ростом девочка выше, и плечи ровней, стреляла из рогатки метче всех на пять подъездов дворе, прямо в сердцевины луж, распугивая желающих напиться своего отражения голубей. — А суп-то какой? — выдыхает в затылок ей, остановившись перед светящимся красным человечком на переходе. Во рту сигаретный душок, на сердце муторное что-то, и руки некуда деть: сжимает, разгоняя бешено кровь по венозным узлам, пальцы. На шее девичьей, закрытой стоячим воротником, не видит того табуна пробежавших мурашек, и залипает на то, как она собирает заново растрепавшиеся волосы, стягивает жестоко розовую на них резинку: — Грибной, — а в голосе ни чем не прикрытое удовольствие, будто наполнила уже желудок той солёной юшкой, и хвастается всё, пока слова восторженные не кончатся. — Наверное, с лисичками. Бегут, гаденыши-прогульщики, и потрёпанная нашивка бренда на мужской кофте мелким пуговицам в тон на женской блузке подмигивает. По проезжей части легковушки катятся, громыхают грузовики, за высокими деревьями блики солнца на школьных окнах мельтешат. Двое них, остальные — мимо. Завхоз, выходящий из туалета, бросает что-то ругательное в их удаляющиеся по широкому коридору спины. Барабанят в столовой кастрюли, звенят по столам тарелки, и Саша с Конни туда залетают. Они. Успели. Прохладно в лесопарке и сухо, что листьев толпа поет под ногами как куча сваленных друг на друга повидавших дни лучшие целлофановых кульков. Вдвоём снова бродят, словно не разлучались, словно вместе живут от зари до зари. Саша ногами бьёт багряные помосты, и те с шелестом до метра над землёй взмывают. Хохочет она, отбрасывает за плечо длинную запчасть скосившего на одну сторону коричного шарфа, и кружится на месте, зажмурившись от бьющего в глаза подуставшего уже солнца, играющего в прятки за обрывками серых, облезлых как голодная кошка облаков. Несерьёзно летят в нее мелкие жёлуди, один за одним как из пулемёта какого — Конни беснуется, хватается за живот, глядя на то, как ловко она отмахивается, увиливает, ловит те смехотворные пули ладонью и метит ими в ответ. Думает он, что красивая она, в подкатанных тех облегающих голубых джинсах, коротком сером пальто. Красивая, что нет с чем, и нет с кем, тем более, её и сравнить. Эта же девушка, получасом ранее, из рук его нагло выхватила замызганный, постарелый баллончик с краской, найденный у её отца, товарища Брауса, в нетронутом несколько лет гараже. Придирчиво, словно художник опытный и много трёхзначных дней зазря не пивший, оглядела вкривь-вкось начерченное из двух линий Конни сердечко — никаких позорных намеков, другого в общем и целом попросту не умел. И махом одним, как по влажному песку прибрежному, прописала полосу, добавив пару штрихов, стрелу образовавших. Подбросила в ладони лёгкий, усохший почти, цилиндрический предмет, провертелся тот в три оборота по воздуху, булькнула несмело химозная жижа внутри, и обратно приземлился. Саша миловидно улыбнулась, повернув невинное лицо свое к не выказывающему удивления парню. Через две стены от них какой-то мужчина яростно выяснял отношения с кем-то по мобильной связи, охрипло кашлял и ударял по-дурацки кулаком по железной, неподдающейся открытию двери собственного гаража, а у Конни в голове вились со скрежетом шестеренки, да муторность в сердце утраивалась. — И для чего ты это? — Как «для чего»? Для полноты картины, а ты что подумал? — Да просто так уточнил. Разгребает он небрежно комья листьев, выискивая самые ровные, не оборванные по краям, как можно более яркие, багряные и карамельные, собирает в пресловутый букет, и прячет тот за спиной, пока Саша с прискоком всё идёт впереди него, по чистому импульсу, вперед и никуда конкретно. Хватает её вовремя за шкирку, чтоб по склону не скатилась, не запачкала чистую одежду — успеют ещё зимой на льду покататься в нужном обмундировании, молодость позволит всё. Даёт время отдышаться, сам странно шальной пульс в напряжённых запястьях ощущая. — Вот, держи, — тычет прямо в лицо, свое в отместку закрывая, отступает на шаг, чтоб посмотреть на эмоцию. — Листочки? — морщит лоб Саша, приподнимая тонкие брови, вытягивая лицо. — От сердца и почек, — давит коварную улыбку от вида проступившего на щеках её румянца. — А за что? — Да просто так, — смеётся. Громко и беззаботно, ярчайшим осенним веером те листья раскрывая — подхватывает их ветра порыв и уносит вверх, врассыпную над головами двоих шебутных уже не детей. Жарким и влажным было лето прошедшее. Сидели малой компанией на турниках детской площадки, доставая слишком длинными для выдуманных пиратских игр ногами до земли, держась крепко сжатыми кулаками за перекладины. Вертелась Саша на низкой карусели с девчонкой, делила с которой песочницу года в два, доставала согнутыми коленями до подбородка, и пародировала скрип из рук вон плохо смазанных винтов. Лежал Конни на серебристой, побравшейся потертостями горке, грел косточки шеи открытой и рук в оголяющей плечи алкоголической с виду майке, почесывал комариный укус на спрятанном под штанов плащевкой колене. Подниматься лень было с места, но короткая спичка вытянутая зудела в кармане присутствием и, делать нечего, сами согласились на дремучую ту авантюру. Отряхивал зад от уличной пыли, хрустел суставами сложенных в замок пальцев, поднимая те над головой. Браус рядом, задрав голову, глядела на проплывающие сахарной ватой белые-белоснежные облака, прорезающие голубизну острые вороньи крылья, да слушала их каркот, что спросонья мог расстрелом кого-то невиновного показаться; упирала ладони в разгоряченные бока, торчащие из-под короткого топа, касания горячего воздуха легче не делающего. — Неплохая вы пара, — кто-то, вниз головой висящий, держащийся за одну из верхних перекладин шведской стенки согнутыми в коленях ногами, заявил безапелляционно, несмотря на покрасневшее лицо и касающиеся кончики волос шествующих по своим делам колонии невзрачных муравьев. Выдохнув после разминки, опустил Конни вниз расслабленные руки и, услышав сказанное, бросил взгляд на раскрывшую рот Сашу, которая почти сразу голову к нему повернула. Закинула лихо, как своя в доску барышня, руку тонкую ему на плечо и, повиснув на нём будто пьяная вдрызг, ткнула в исчезнувшее между ними расстояние на уровне груди, не касаясь, оттопыренным большим пальцем: — Мы то? — крякнула-пискнула, и давай чарующим своим смехом заливаться, как можно ловчее защищая личное-не-публичное. — Разве что пара дураков... Как дикарь хохотал Конни в ответ, крутя пальцем у виска, чтобы видели все кому не лень, заглядывал в нечто карее и бездонное с застывшими в уголках слезами, разглядывал своими размером и цветом как орехи грецкие. Два дурака, подписавшиеся на воровство смеху ради. Вот уж. Ни отнять, ни прибавить. — Народу там прилично, — сказал перед выходом самым на операцию видный Жан, высокий примечательно, не хитрожопый абсолютно, таких отправлять всё равно что беду с хлебом-солью встречать. — Схему поняли? Кивают наперебой, усмехаются мальчишка с девчонкой, чертят между собой руками ритуальные какие-то фигуры. Да сложного что там? Зайти, прошвырнуться через ряды, захватить пару банок пивчанского, под одежды предмет хоп-хоп, и к дверям долгожданным мимо охранника, ловящего безсчетные зевки. Надёжный план Жан выдал им, как бракованные швейцарские часы; сходил на разведку, отдал свою черную, неприметную совершенно, летнюю куртку искусавшей почти в мясо губы девчонке. Каждому дал пять по ладони и застыл на углу последнего, за которым скрывался магазин, дома. — Там точно нет камер? — выдала Саша, когда оставалось от силы до плиточного крыльца метров пять. — Да кому они надо? — прошептал прям на ухо ей Конни, покосившись на несущую два огромных лотка яиц бабку. Шумным ударило помещением по головам, нервической слюны добавило в зубы, что карамельная конфета любимая прилипла Саше к нёбу, пот на лбу у Конни выступил рядами, смочил на пояснице незаправленую майку. Грохотали в груди сердца, никакому делу, никакой цели не отданные, от переглядок косились ноги, смех душил, гаденыш, крепче всего остального. На улицу дверь отворилась со звуком падающей повторно в одну и ту же воронку бомбы и, едва не столкнув со ступенек какого-то увлеченного рассматриванием липучек на своей обуви мальчонку, помчали сумасшедшие подростки с воплем, несуразным смехом и пивом, колышущемся под молнией чужой кофты. Вслед им неразборчиво вскрикивал что-то давно не отрывавшийся от насиженного рабочего места, уставший от жизни, немолодой магазинный охранник. Держала Саша уверенно Конни за руку — ладонь в ладонь, крепко-накрепко, — другой поддерживая смехотворную ношу. Расплылся во взгляде притихший за изрисованной любительским граффити стеной Жан, встречные пенсионеры, выгуливающие собак, такие же шальные дети с мерцанием в открытых к прелестям жизни глазах. Поворот один, поворот второй... — Вот! В этом подъезде, — задыхаясь, затормозила, взмахнув как попало перед собой отпущенной рукой. — Там должен быть открытым выход на... на крышу. Внутри было прохладно до божественного, лифт опрокинул их прилепленным поперек раздвижных дверей «не работает», и стали они подниматься по бетонным, только недавно вымытым ступенькам, не видя ничего, кроме собственных мелькающих ног в схожей обуви, не слыша ничего, кроме сбитого дыхания. На третьем этаже остановившись, привалились спинами к стенам друг против друга, по левое плечо от Конни, по правое от Саши — запыленный подоконник с умирающими комнатными цветами, и пошарпанное матерными надписями за ними стекло. Отдышаться они пытались, расстегнуть пришлось куртку с пожитками, и упали на пол несчастные две банки, покатились по полу словно наперегонки, пытаясь как будто от похитителей сбежать. Ринулись одновременно, висками нелепо столкнулись, и каждый рефлекторно ладонь приподнял, чтоб к пустяковому ушибу приложить. — Ай!.. — шепотом прокомментировала Саша, и гибкие пальцы её забавно, не к селу ни к городу, торчали из длинного слишком, не подтянутого рукава. — Извини, — шепнул ей в ответ Конни, скорчив рожу виноватую, и локтя её коснулся в невольном желании как-то помочь. Ожидаемо было ли, случайно ли — кто знает? Коснулись, ударились губами словно две шальные гранаты, брошенные крест-накрест. Парнишка влип в карамельный сироп, закрепив ладонь на мягкой, горячечной щеке, обводил большим пальцем скулу, цеплял мизинцем шею. Девчушка сжимала в пальцах тонкую ткань, прикрывающую выступы позвонков, чуть не рвала в пожарищном порыве. Целовались неумолимо, будто не имели они возможности видеться изо дня в день, словно позволительно было оставаться им наедине лишь раз в году. Целовались спешно, слащаво, слюняво — пара дураков, на то дан был им тот трудный возраст. Ловили момент, дышали сыростью дома чужого, не замечали подглядывающих по углам со своих ниточных жилищ пауков и смазанного пепла на лестничной узкой площадке. Ловили свободу и... и был ли у них на пару тот рассудок, чтоб и его потерять? На двери закреплённый, не хотел открываться, скрипел протестующе засов, заржавевшая замочная скважина крутила искателям приключений дулю, и на самом верхнем, девятом, к слову, этаже дышалось легче всего, несмотря на полумрак, пронизывал который еле видимый свет, проникающий сквозь в дверной раме щели. Опустились на прохладные ступени, вытянули уставшие от ходьбы ноги: у Саши на коленках — пара синяков, у Конни на боковой части подошвы кеда — нарисованная маркером розовым звезда. Банки близко друг к другу между собой поставили, кофта забытая повисла на перилах между пятым и шестым, когда приспичило дух перевести и тесно так, до хруста костей пообниматься. Пшикнуло нежданно, будто сгорело небесное тело, сладким клубничным запахло, пронеслось смиренное: — Ну вот, блин... Поспешила Саша освежиться, заляпала частью содержимого алкоголя жёлтый свой, вязанный из воздушных нитей топ. Красным растеклось, неровным по груди, пузырьки мелкие полопались на приподнявшихся острых ключицах. Брезгливо взмахнула рукой пару капель, попавших тут же Конни на бедро, и тот в ответ: — Эй! — И тут же давай хохотать, сгибаясь-скукоживаясь, пока получал по чём попадет липкими, разозленными ладонями. Тихо стало через время, когда отпили понемногу, один свое темное простое, другая свое светлое с подсластителем ягодным. Спокойно стало, когда пришли к выводу, что до позднего вечера из укрытия им лучше не вылезать, и вслушиваться в отзвук редких шагов жильцов этажами ниже. Заговорили, как обычно у них водилось — налегке, будто разум один на двоих делили. Про кошку Каштанку, которую часто подкармливают назло склочной бабуле-соседке, что «вывела бы всё это зверьё подвальное, как вшей срамных». У кошки той черная шерсть с коричневыми, невычесываемыми клочками, и глаза желтые-желтые, как солнце на детских рисунках живописное. Однажды решали они, что кто-то должен к себе её забрать, да так и не пришли ни к чему, ведь у Конни сестры жуткая аллергия, у Саши дома собака — Картошкой зовут, с которой хрен кто подружится, имея даже самую сильную волю. Говорили про последний год в школе, про фильм, что недавно вместе смотрели, про семьи свои и о том, как им хочется съездить к морю. Языки заплетались, размякшие, от усталости, хмеля иль близости, и парнишка смотрел на девчушку, от пятна у неё на одежде отчего-то становилось ужасно тоскливо. Он сминал на том же уровне свою майку, тягостно делал вдохи, на голых руках волоски принимали ровную стойку. Это дурость какая-то, верно? Не кровь же, пора проморгаться, всего лишь сок химозный, у них всё в порядке. Никому не сказав, покатились, в дряхлой электричке с синими как небо ночное вагонами — поскорее туда, к излюбленному морю, на пару хоть дней. Грешно ведь жить в городе, от желанного отделяющем всего-то на каких-то два часа езды. Грешно ведь... а может и к лучшему: не смотреть ни на одного встречного-поперечного, ворчащего на то, что рюкзаки они свои скинули на чьи-то не занятые ещё места, что девчонка, Сашей которую зовут, закинула ноги на колени раскрасневшегося, от жары иль от влюбленности, парня, как там?.. Конни звать вроде его. Они шумели: спорили громко, выдергивая друг у друга наушники, одни на двоих, из ушей; тыкали пальцами в стекло, завидев в поле корову какую, а если везло, то даже рыжебокую лошадь. Она кусала его за предплечье, когда не хотел с чем-то нелепым соглашаться, он взлохмачивал ей длинные, немного лишь вьющиеся волосы, доказывая свою правоту. И не видела она того, как он смотрит, поправляла подпорченную прическу. А он? Смотрел и не имел сил убрать вон навязчивые мысли — такие, как она, никогда не стареют. Таким, как она, не может стукнуть и двадцать, хоть мало этого совсем для не привыкшей довольствоваться малым вселенной. И вот бы и ему так. Вот бы... оставаться с ней как можно дольше. И не только здесь.