Палата №5

      Народ снова оживился. Оправиться после криков юродивой было нелегко, но они смогли. Бова глубоко выдохнул. Татьяна Вячеславна и генеральша Петренко продолжили жаркий, но озорной спор о чём-то понятном только им – на смеси трёх языков и новгородского говора с оттенком чего-то южного. Соня, недовольно отряхнувшись, выпуталась из пёстрых развевающихся цыганских тряпок и побежала через освободившееся на площади место – все оцепили кольцом кого-то очень важного – к «начальнику», который должен был заплатить ей за пьесу.       Народ в кольце кричал «Гришка! Ура, Гришка!». Соня проехала по льду пару метров, восстановила бег, запыхалась. Домчалась наконец до «начальника».       Седой старичок в очках с крыльца одного из конторских зданий наблюдал за происходящим на площади. Соня выпалила «Здравствуйте!» и вопросительно протянула руку, выразительно поглядывая то в глаза старичку, то на мешочек в его руке.       Старичок сделал кислое лицо и тоже посмотрел на мешочек. Потом на Соню.       – Я за гонораром, – сказала она серьёзно и внимательно глядя на статского.       – Я знаю, – ответил тот и продолжил на неё смотреть. Потом снял очки, аккуратно протёр платком, чудом всё ещё притом удерживая в руке мешочек, убрал платок и снова нацепил на нос очки. Покачал головой, вздохнул.       И зашёл в контору.       Соня сначала застыла в изумлении. Потом подошла к двери и громко постучала.       Старичок быстро вышел обратно. С тем же мешочком, но содержимого стало заметно меньше.       – Ваш гонорар.       Через паузу Соня смогла выдавить:       – Как-то маловато. Не считаете?       – Нет, – отозвался старичок. Он снова собрался зайти. Соня поймала его за полу шинели.       – Должно же было быть больше.       – А стало вот так, – отрезал старичок, выдернул полу шинели из рук девушки и исчез насовсем.       Расстроенная Соня раскрыла мешочек и пересчитала каждую монетку. Хватало ровно на один сапог, и остатка – на чёрствый калач. Это было ещё хуже, чем провал пьесы. Там смотрели хотя бы дворянин в зелёном и дама с вуалью, а здесь – здесь не было ничего. Почти ничего. А зима была холодной.