Палата №5

      Улепётывал народ от Дарьи Решки. Дарья Решка была хромой звонаршей Воскресенского Новодевичьего Смольного монастыря, с косоглазием, да кроме того глаза её были разного цвета и размера. С лица звонарши редко сходила странная, блуждающая, невидящая улыбка. Если сходила – народ пугался сильнее, чем когда улыбка была.       Как сейчас, например.       – Пода-а-а-йтя-я, люде добрыя-я! – разносился по площади её жалобный вопль. – Христа ра-ади, пода-а-йть-тя, на иконы, на фурез-ки но-овыя… хлеб ваш насущный, – тихо и бессвязано добавляла она, прежде чем вновь заголосить.       Чувства народа на площади были противоречивы. Некоторые сердобольные давали Решке серебренники. Прасковья Рыжкова, оставив папеньку и смело ломанувшись к юродивой, протянула ей тёплый пирожок с вишней. Решка закивала, прошептала «дай Бог те здоровья», откусила от пирожка, потёрла щёки. И снова заголосила.       Рыжков выцепил ребёнка из толпы за тонкую даже в плотной шерстяной шинели талию, практически перенёс одной рукой в сторону и принялся ей тихо и горячо что-то объяснять. Потом печально взглянул на Решку, которая хромала к опустевшей сцене, покачал головой и умолк, поникши.       Прозвище у Дарьи Решки было необычным, и обе его причины тоже были необычны. Во-первых, перед благовестом Дарья перевешивалась через ограду на самом верху колокольни, широко расставляла руки в стороны, и становилась похожа либо на белку-летягу, либо на летучую мышь, либо – на перевёрнутого орла. Последним вариантом её часто называли раньше за пределами монастыря.       А в самом монастыре каждая монахиня знала, что их звонарша обожает лущить орешки. Даже не есть, а издавать этот громкий, резкий звук, от которого все, кто находился в келье, вздрагивали. Дарья была туговата на ухо, и звуком, что проще всего привлекал её внимание, был щелчок ломаемой ореховой скорлупы. Так что внутри монастыря её иногда – ласково ли – звали Орешком.       Потом, по нелепой случайности, кто-то из мирян, услышавший, как монахини называют Дарью Орешком, на радостях побежал всем трезвонить, что перевёрнутый орёл – это Решка, и, стало быть, юродивую так и надо называть. Её ведь даже в монастыре так называют. Постепенно новое прозвище прижилось везде, и все привыкли.       Сейчас же, на площади, дохромав до сцены, Решка возвела глаза к небу, прижала к груди туесок с собранным подаянием и начала читать «Отче наш».       Народ утих. Прежнее веселье испарилось. Цыгане было засобирались, и Соня попыталась от них сбежать, пока не забрали ненароком с собой – но вдруг они остановились. Кто-то задорно крикнул:       – Гришка! Гришка летит!