План Ф

Когда не срабатывает план А, Б и В… ты не должен сдаваться! Вот и Арсений не сдавался. Буквы в алфавите еще были и некоторые планы тоже имелись. Оставалось только собраться с духом и не ебнуться окончательно в попытках завоевать этого высоченного и красивучего тупня по имени Антон. План «У» родился спонтанно — как, впрочем, и все предыдущие. Арсений просто посмотрел на бардак в своей квартире, потом на Антона, который в очередной раз пришел «на часик», а завис на три, и сказал: «Поможешь мне тут разобраться? А то бабушка приезжает через неделю, а я один не справлюсь». Антон, конечно, согласился. Антон всегда соглашался. В этом и была проблема. Квартира досталась Арсению от бабушки — двухкомнатная в старом фонде, с высокими потолками и вечно скрипящим паркетом. Идеальное место для тусовок, потому что в общаге, где жил Антон, даже чай нельзя было попить без соседа, который ломился в стену с требованием выключить «этот долбаный драмэнбасс». Арсений терпеть не мог беспорядок, но в последнее время ему было как-то плевать. Мысли занимало другое. Конкретно сейчас мысли занимало то, как Антон снимает с полки стопку старых тетрадей и его худая, жилистая рука с браслетами и кольцами мелькает в луче закатного солнца. Пиздец. Арсений замер с тряпкой в руках и просто смотрел, как этот двухметровый истукан с обесцвеченной головой (раньше были русые кудри, но Антону вдруг захотелось перемен, и теперь он выглядел как какой-то северный эльф, и от этого Арсению хотелось выть) перебирает его старье, что-то тихо напевая себе под нос. — Ты будешь пыль вытирать или так и будешь стоять как истукан? — Антон обернулся, и его зеленые глаза с коричневыми вкраплениями смотрели с той самой дурацкой теплотой, от которой у Арсения внутри все переворачивалось. — Давай быстрее, я хочу еще успеть на вечернюю тренировку. — Да-да, сейчас, — Арсений мотнул головой, отгоняя наваждение. — Просто думаю, куда это всё деть. — В мусорку, — Антон кивнул на тетради. — Ты уже на третьем курсе, филолог хренов, зачем тебе конспекты из школы? — Это память, — буркнул Арсений, забирая у него стопку и чувствуя, как пальцы случайно касаются его ладони. Ток. Каждый раз. Твою мать. — Память у тебя в голове, — Антон усмехнулся и пошел на кухню за новым пакетом для мусора. Арсений выдохнул. Он провел рукой по своим темным, слегка вьющимся на концах волосам — укладка уже сбилась, и это бесило. Он вообще любил порядок во всем: в квартире, в голове, в том, как он выглядит. Бег по утрам, филфак, театральные курсы по вечерам — всё шло по плану. Кроме одного. Кроме этого долбаного чувства, которое он испытывал к собственному лучшему другу уже два с половиной года. Они познакомились на первом курсе. Арсений тогда еще думал, что он натурал и вообще ему интересны только девушки с филфака, которые писали стихи и ходили в длинных юбках. А потом в аудиторию ввалился этот кудрявый гигант с рюкзаком, из которого торчал конспект по макроэкономике, и попросил ручку. Арсений дал. Антон улыбнулся. И всё. Щелчок. Сердце забилось как бешеное, в голове пронеслось «бля, какой красивый», и понеслось. Они начали тусоваться вместе, потому что Антон никого не знал в городе, а Арсений чувствовал себя обязанным помочь. Потом оказалось, что у них одинаковое чувство юмора. Потом — что Антон может слушать часами и не перебивать, а Арсений может говорить часами и не бояться, что его осудят. Потом Арсений понял, что хочет не просто говорить. Что хочет касаться. Что хочет, чтобы этот грёбаный красавчик смотрел на него не как на друга, а как на… неважно. План «А» был дружеским объятием в парке после лекций. Антон сказал: «Ты классный, друг». План «Б» — приглашение на ужин с намеком. Антон сказал: «Спасибо, я давно хотел попробовать это место, нам надо чаще так тусить». План «В» — попытка вызвать ревность с помощью флирта с кем-то другим. Антон не заметил. Совсем. Он вообще, кажется, жил в каком-то своем мире, где все вокруг были просто друзьями, а романтика — это то, что бывает в кино, но не с ним. Сейчас шла буква «У». И Арсений чувствовал, как внутри нарастает паника. Скоро алфавит кончится. Что потом? План «Ю»? План «Я»? А дальше? Сдаться? Признаться в лоб и получить «ты мне как брат»? Нет, блядь. Лучше он будет мучиться дальше, чем услышит это. — Арс, ты в порядке? — Антон вернулся с пакетом и нахмурился, глядя на друга. — Выглядишь так, будто ты сейчас в обморок грохнешься или заплачешь. — Всё нормально, — отрезал Арсений, резко выдергивая у него тетради и с грохотом отправляя их в мусорный пакет. — Просто устал. И этот бардак меня выбешивает. — Бардак — это отражение твоего внутреннего состояния, — философски заметил Антон, снимая с полки очередную стопку книг. — Может, тебе нужно расслабиться? Сходить куда-нибудь? Познакомиться с кем-то? — С кем, например? — Арсений вскинул голову. Внутри всё оборвалось. «С кем, блядь? Ты серьезно? Ты сейчас это говоришь мне?» — Не знаю, — Антон пожал плечами, и солнечный свет заиграл на его коротких белых волосах. — С девушкой. Ты же у нас вообще ни с кем не встречаешься уже два года. Два года. Арсений едва не рассмеялся в голос. Два года он не смотрел ни на кого, потому что все свободное пространство в голове было занято одним человеком. Два года он отшивал всех — и девчонок с филфака, которые клеились к нему на парах, и того парня с иняза, который написал ему в соцсетях. Потому что каждый раз, когда он пытался представить себя с кем-то другим, перед глазами вставало одно лицо. Зеленые глаза. Русые кудри, которые теперь стали белыми. Улыбка, от которой хотелось умереть. «Я уже нашел, — подумал Арсений с такой горечью, что заболело в груди. — Я нашел тебя еще на первом курсе, идиот. Ты просто не видишь. Ты смотришь на меня и видишь „друга“. Ты смотришь на меня и не замечаешь, что я готов разрыдаться от одного твоего взгляда. Ты смотришь на меня и предлагаешь с кем-то мне познакомиться. С тобой, говнюк! С тобой я уже познакомился!» Он сжал челюсть так, что заныли зубы. — Я занят, — буркнул Арсений, отворачиваясь, потому что если он еще секунду посмотрит на этот профиль, эти острые скулы и длинную шею, он точно сделает что-то необратимое. «Я занят тем, что люблю тебя. Я занят тем, что выживаю каждый день. Я занят тем, что придумываю дурацкие планы, в которых ты наконец-то откроешь глаза и увидишь, что я стою прямо перед тобой. Что я всегда стоял. Что я никуда не уходил и не уйду. Но ты не видишь. Ты никогда не видел». — Учебой? — Антон хмыкнул. — Ну-ну. Он отвернулся к полке, и Арсений наконец позволил себе выдохнуть. В груди саднило. Он провел рукой по лицу, стирая — что? Пот? Слезы? Ничего не было. Только пустота и тупая, ноющая боль, которая стала такой привычной, что он уже почти не замечал ее. «Два года, — повторил он про себя. — Два года я пытаюсь до тебя достучаться. А ты даже не слышишь». Он посмотрел на спину Антона — худую, с выступающими лопатками, с позвонками, которые хотелось перецеловать один за другим. Антон продолжил протирать полки, и Арсений не мог не смотреть на его движения — длинные пальцы с кольцами скользили по дереву, браслеты тихо позвякивали, тонкая футболка натягивалась на худой, но жилистой спине. Антон не был атлетом, как Арсений, который гонял кроссы и качался в зале. Он был другим — гибким, подвижным, с длинными конечностями, которые, казалось, жили своей жизнью. Красивым до зубовного скрежета. Арсений заставил себя отвернуться и начал мыть окно. Мытье окон было безопасным — можно смотреть на улицу, а не на то, как Антон вытирает пыль с его книг, многие из которых он, сука, даже не читал. В какой-то момент он услышал всплеск воды, обернулся и увидел, что Антон взял ведро, которое Арсений оставил в углу, и теперь нес его через всю комнату. — Осторожно, там грязная вода, — крикнул Арсений. — Да нормально, я аккуратненько, — Антон сделал шаг, споткнулся о вылезшую из паза паркетину, и ведро полетело на пол. Вода разлилась лужей. Холодная, мутная, с остатками моющего средства. Антон замер, глядя на лужу, потом перевел взгляд на Арсения. Выражение его лица было таким комичным — смесь вины и желания заржать, — что Арсений не выдержал. — Ты ебанутый? — заорал он, но уже смеясь. — Я же сказал «аккуратно»! Ты специально?! — Нет, бля! — Антон тоже засмеялся, пытаясь увернуться от тряпки, которой Арсений замахнулся. — Это всё твой паркет! Ты его так и не починил, я предупреждал! — Ты не предупреждал, ты... Арсений не договорил. Антон выхватил у него тряпку и, вместо того чтобы вытирать лужу, выжал остатки воды прямо на Арсения. Холодная жижа потекла за шиворот. Арсений взвизгнул — противно, по-детски, — и бросился на Антона с голыми руками. — Ты труп, Шастун! — Догони! Что началось дальше, Арсений не мог бы описать связно. Они носились по квартире, как угорелые, влетали в стулья, опрокидывали стопки книг, которые только что разобрали. Антон смеялся — громко, заливисто, запрокидывая голову. Арсений поймал его в коридоре, вжал в стену, пытаясь выкрутить руку, но Антон был скользким, как угорь, и вдруг развернулся, схватил Арсения за талию и они вместе рухнули на кучу пледов, которые так и не дошли до дивана. Они лежали на полу, тяжело дыша. Антон снизу, Арсений сверху, прижатый к груди друга чьими-то руками — Арсений уже не помнил, кто кого схватил первым. Лица были близко — настолько, что Арсений видел каждое чертово вкрапление в зеленых глазах, каждую ресничку, каждую смешинку в уголках губ. Антон улыбался. Дышать было нечем. — От тебя пахнет кокосом, — сказал Антон. — Съеби, — выдохнул Арсений, но не двинулся с места. — Это ты меня придавил. Убери свою мускулистую тушку, она весит прилично. — Не убери. Почему он сказал «не убери»? Потому что у него отключился мозг. Потому что он чувствовал тепло Антона через тонкую ткань футболки, видел, как бьется жилка на шее, и сходил с ума. Потому что это был единственный момент, когда он мог быть так близко и не врать — мол, мы просто дурачимся, всё в порядке, друг. Антон не отталкивал. Вот что было самым пиздецовым. Он просто лежал и смотрел на Арсения своими зелеными глазами с коричневыми крапинками, и в них не было ни капли того, что хотел бы там видеть Арсений. Ни смущения. Ни напряжения. Ни намёка на то, что между ними происходит что-то, выходящее за рамки дружеской возни. Только спокойствие. Только тепло, которым Антон одаривал всех — и соседа по общаге, и охранника в университете, и ту тупую девчонку с экономфака, которая приносила ему печеньки. Арсений не был особенным. Он был одним из. И это разрывало изнутри. «Слезь с него, — мысленно кричал он сам себе. — Слезь, пока не сделал что-то непоправимое. Пока не впился в его губы, пока не сказал всё, что накопилось за два с половиной года. Слезь, придурок». Но тело не слушалось. Ладонь, лежавшая на груди Антона, чувствовала, как бьется сердце — ровно, спокойно, без единого сбоя. У Арсения же сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, отдавалось в кончиках пальцев. Он боялся, что Антон это услышит. Что этот дурацкий, предательский стук выдаст его с потрохами. Антон, конечно, не слышал. Или делал вид. Арсений уже не мог отличить. — Ты тяжелый, — сказал Антон, и его голос прозвучал так обыденно, как будто они обсуждали погоду. — Реально, в своей качалке набираешь или просто жрешь как не в себя? «Поцелуй меня, — подумал Арсений, глядя в его улыбающееся лицо. — Просто сделай это. Или дай мне это сделать. Или оттолкни нахуй, чтобы я наконец понял, что всё бесполезно». Он чувствовал, как пальцы Антона все еще лежат у него на пояснице — не сжимают, не гладят, просто лежат. Дружеское прикосновение. Ничего личного. Арсений ненавидел эти прикосновения. И молился о них, когда Антон уходил. — Арс, — Антон чуть приподнял бровь. — Ты заснул? — Нет. — Тогда может, ты всё-таки встанешь? А то у меня нога затекла. Нога. Его волновала нога. Арсений резко откатился в сторону, как ужаленный, и уставился в потолок. Сердце все еще колотилось где-то в гортани, во рту пересохло. Он слышал, как Антон рядом садится, поправляет футболку, стряхивает с себя пыль и пледовые ворсинки. Слышал, но не видел — потому что если он повернет голову, то увидит эти обесцвеченные волосы, всклокоченные после возни, увидит родинку на шее, о которой Арсений знал с первого курса, потому что вспоминал ее во сне тысячи раз. — Ты сегодня странный, — повторил Антон. Уже не в первый раз. — Я всегда странный, — ответил Арсений, и голос прозвучал глухо, даже для него самого. — Ты просто не замечал. Он закрыл глаза и представил, как всё могло бы быть. Как он мог бы просто повернуть голову, наклониться, прижать Антона обратно к пледам, провести пальцами по этой дурацкой выбеленной макушке, которая раньше была русой и кудрявой, и сказать: «Ты мне нравишься. Нет, не так. Я тебя люблю. Два года. Два грёбаных года я смотрю на тебя и хочу умереть, потому что ты меня даже не видишь». А Антон бы улыбнулся. Своей обычной теплой улыбкой. И сказал бы: «Ты хороший друг, Арс. Ты мой лучший друг». И это было бы хуже, чем любое «нет». Потому что «нет» означает, что можно отпустить. А «ты мой друг» означает, что он останется. Будет рядом. Будет касаться. Будет смотреть своими зелеными глазами и ничего не чувствовать. И Арсений будет продолжать любить его. И продолжать умирать каждый день по чуть-чуть. — Арс, — голос Антона стал серьезнее. — Ты там что плачешь? Арсений резко сел, провел рукой по лицу — сухо, слава богу. Или нет, одна слезинка предательски скатилась вниз. Может, стоило бы заплакать. Чтобы этот слепой идиот наконец спросил: «Что с тобой?» И Арсений мог бы вывалить всё — сразу, целиком, без остатка. Но он не мог. Потому что боялся. Боялся потерять то немногое, что имел. — Пыль попала, — сказал он, отводя взгляд. — Ты плохо полки протер. Антон хмыкнул, но ничего не ответил. Просто встал, подал Арсению руку. Арсений посмотрел на эту руку — длинные пальцы, браслеты сдвинулись к запястью, кольца блестят в тусклом свете. Взял. Потому что отказаться от прикосновения Антона было выше его сил. План «У» провалился. Как и все остальные. Арсений знал, что завтра обязательно придумает новый. Потому что сдаться означало признать, что он никогда не будет с Антоном. А это было страшнее любого провала. — У тебя скоро спектакль?  — Через две недели. — Пригласишь? — Ты уже спрашивал сто раз. Да, конечно. — Тогда надо репетировать, — Антон пошел в зал, стряхивая с себя пыль. — Я же тебе помогаю с текстом обычно. Давай сегодня? Уберемся быстро и порепетируем? Он предложил это так обыденно, как будто только что не лежал в обнимку с Арсением на полу в полутемной квартире, как будто их дыхание не смешивалось в одном пространстве, как будто у Арсения не сводило пальцы от желания наклониться и поцеловать его прямо сейчас. — Давай, — выдавил Арсений, догоняя и отворачиваясь, чтобы Антон не увидел его лица. — Только воду соберем сначала. Уборка закончилась тем, что они два часа репетировали монолог Арсения из Чехова — Антон сидел на подоконнике, болтал ногами и поправлял его интонации, а Арсений повторял одни и те же строчки по десять раз, потому что не мог сосредоточиться. Потом Антон убежал на тренировку, щелкнув замком на двери, и в квартире стало тихо. Арсений остался один среди разобранных книг, вымытых полок и пахнущего средством пола. Он провел рукой по волосам — укладка умерла окончательно, — подошел к зеркалу и увидел свои голубые глаза. В них было столько отчаяния, что он сам испугался. — Алфавит кончится, придурок, — сказал он своему отражению. — И что тогда? Но Арсений уже знал, что завтра придумает план «Ф». Или нет. Какая там следующая буква? Ф? Х? Черт с ними, с буквами. Он все равно не сдастся. Потому что этот высокий, красивый и бесконечно слепой идиот был единственным, ради кого хотелось выдумывать эти долбаные планы.