План Ф

Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Арсений лежал на диване в своей квартире, смотрел в потолок и считал. Каждую минуту. Каждый удар сердца, который гулко отдавался в висках и напоминал: ты жив, ты всё ещё здесь, ты всё ещё не ответил. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Он выключил его в тот день, когда бежал из универа, и с тех пор не включал. Знал, что там — десятки пропущенных, сотни сообщений. Знал, что Антон пишет. Звонит. Волнуется. Может быть, даже ищет его. От этой мысли становилось только хуже. Арсений перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и зажмурился. В голове, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же сцена: двор университета, Антон, стоящий между Ваней и юрфаковцами, его спокойный голос: «Он мой парень». И этот взгляд в конце — зелёные глаза, которые посмотрели на него, и что-то в них мелькнуло. Что? Страх? Вина? Или просто удивление от того, что Арсений оказался рядом? Он не знал. И боялся узнать. «Ты трус, — сказал он себе в который раз. — Ты просто трус. Вместо того чтобы подойти и спросить, ты сбежал. Как всегда. Как тогда, на кухне, полгода назад, когда он поцеловал тебя, а ты даже не ответил. Ты просто стоял и смотрел, как он уходит». В дверь постучали. Громко, настойчиво, не как случайный сосед или почтальон. Арсений замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что он почувствовал пульсацию в кончиках пальцев. — Арс, я знаю, что ты там, — голос Антона был глухим из-за двери, но Арсений узнал бы его из тысячи. — Открой, пожалуйста. Он замер, не дыша. Прижался спиной к стене, как будто это могло сделать его невидимым. Внутри всё кричало: впусти его, впусти, ты же хочешь его видеть, ты же мечтал, чтобы он пришёл. Но ноги не слушались. Тело будто парализовало. — Арс, — снова Антон, уже тише, с какой-то надломленной ноткой. — Ты два дня не выходишь на связь. Я волнуюсь. Просто открой дверь, и мы поговорим. Арсений закусил губу до боли. Он сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене, и смотрел на дверную ручку. До неё было всего три метра. Три метра, которые отделяли его от Антона. От его зелёных глаз, от его голоса, от его рук с браслетами и кольцами. Он не мог их преодолеть. — Если ты не откроешь, я буду стоять здесь весь вечер, — голос Антона стал твёрже. — Ты меня знаешь. Я не уйду. Арсений знал. Антон не умел сдаваться. Когда ему что-то было нужно, он добивался этого с упорством, от которого Арсений иногда сходил с ума. И сейчас это упорство направлено на него. Потому что Антон волнуется. Потому что он думает, что с Арсением что-то случилось. «Он думает, что я заболел, — понял Арсений. — Или что у меня проблемы. Он не знает. Он даже не догадывается». В дверь снова постучали — уже тише, почти отчаянно. — Арс, ну пожалуйста, — голос Антона дрогнул. — Я не знаю, что случилось. Ты убежал в тот день, не ответил ни на одно сообщение, выключил телефон. Я обзвонил всех — Серёгу, Оксану, даже твоего старосту. Никто ничего не знает. Я думал, ты заболел. Потом думал, что я что-то сделал не так. Просто скажи мне, что происходит, хорошо? Арсений прижал ладонь ко рту, чтобы не закричать. Он хотел открыть. Хотел броситься к двери, распахнуть её и уткнуться в плечо Антона, и пусть тот спрашивает что хочет, пусть думает что хочет, лишь бы не отстранялся. Лишь бы обнял. Лишь бы сказал, что всё в порядке. Но он не мог. Потому что если откроет — придётся объяснять. Придётся говорить. А слова застревали в горле, превращаясь в липкий, горький ком, который невозможно проглотить. — Ты слышишь меня? — Антон замолчал на секунду, и Арсений услышал, как он тяжело дышит — наверное, прислонился лбом к двери. — Я знаю, что ты там. Я слышал, как ты подошёл, когда я постучал в первый раз. Арсений вздрогнул. Он думал, что двигался бесшумно. — Арс, я не знаю, что я сделал, — голос Антона стал тише, почти шёпотом. — Может, я сказал что-то не то в тот день? Ты видел, как я заступился за Ваню? Или... — он запнулся. — Или ты обиделся на то, что я назвал его своим парнем? Это была ложь, Арс. Я просто хотел, чтобы они отстали. Мы не встречаемся. Ты же знаешь. Арсений замер. Сердце пропустило удар. «Ложь. Это была ложь». Он не встречается с Ваней. Он просто хотел защитить его. Это ничего не значит. Ничего. Но тогда почему? Почему Арсений сбежал? Почему он не мог смотреть на эти зелёные глаза? Почему внутри всё перевернулось, когда он услышал «он мой парень»? Потому что он хотел, чтобы эти слова были сказаны про него. Потому что он ревновал. Потому что он — самый глупый, самый отчаянный, самый безнадёжный идиот на свете — хотел стоять на месте Вани. — Арс, — снова Антон, на этот раз с каким-то отчаянием в голосе. — Я не ожидал от тебя такого. Внутри всё оборвалось. — Я думал, ты меня поддержишь, — продолжал Антон, и его голос стал горьким, почти злым. — Я вступился за парня, которого травят. Сделал то, что должен был сделать любой нормальный человек. А ты сбежал. И два дня меня игнорируешь. Из-за чего? Потому что я сказал «он мой парень»? Или потому что ты... — он замолчал на секунду, а когда заговорил снова, голос его дрожал. — Или потому что ты не хочешь иметь ничего общего с геями? Арсений резко выдохнул, как будто его ударили под дых. — Я не ожидал от тебя такой гомофобии, Арс, — слова Антона врезались в дверь, в тишину коридора, в самое сердце. — Мы столько лет дружим, а ты... Ты даже не попытался поговорить. Ты просто исчез. Знаешь, как мне было обидно? Я рассчитывал на твою поддержку. А ты... Голос сорвался. Антон замолчал, и Арсений услышал, как он шумно выдохнул — может быть, сдерживая слёзы. А потом в голове у Арсения что-то щёлкнуло. Гомофобия. Антон думает, что он сбежал из-за гомофобии. Думает, что Арсений против того, чтобы он «встречался с парнем». Думает, что он такой же, как те юрфаковцы, которые травили Ваню. Грудь сдавило так, что стало невозможно дышать. Арсений вскочил на ноги, не помня себя. Он распахнул дверь — рывком, с такой силой, что она ударилась о косяк. Антон стоял на пороге. Взъерошенный, бледный, с красными глазами — он и правда плакал. Или почти плакал. Его руки дрожали, а на губах застыло выражение — смесь облегчения и обиды. — Ты... — начал он, но не успел договорить. Арсений бросился на него. Он не знал, что делает. Не знал, зачем. Кулаки сами сжались, и первый удар пришёлся Антону в плечо — несильный, скорее толчок, но следующий — в грудь, уже с силой. Антон охнул, отступил на шаг, но не упал. Его руки рефлекторно поднялись, блокируя удары, но он не отвечал. — Арс, ты чего? — голос Антона был растерянным, испуганным. — Прекрати! Но Арсений не мог прекратить. Он бил — в плечи, в руки, в грудь, куда попало. С каждым ударом из его горла вырывался хриплый, сдавленный звук, похожий на рыдание. Он не кричал. Он не говорил ничего. Он просто выплёскивал всё — два дня отчаяния, полгода тоски, два года невысказанной любви, которая жгла изнутри, превращая его в этого дрожащего, обезумевшего человека. «За что? — кричало всё внутри. — За что ты так со мной? Зачем ты целовал меня тогда? Зачем сказал, что я хороший? Зачем смотришь на меня этими глазами, от которых у меня сердце разрывается? Зачем ты не видишь? Зачем ты не понимаешь?» Антон схватил его за запястья — сильными, длинными пальцами, на которых блестели кольца. Сжал так, что Арсений не мог двинуться. И замер. Они стояли в коридоре, тяжело дыша, глядя друг на друга. Арсений чувствовал, как слёзы текут по его щекам — горячие, солёные, унизительные. Он не плакал так никогда. Даже в детстве. — Арс, — прошептал Антон, и в его голосе не было злости. Было только удивление и... боль? — Что с тобой? «Что со мной? — мысленно повторил Арсений. — Ты. Ты со мной. Ты — моя болезнь. Ты — моя одержимость. Ты — причина, по которой я не сплю ночами, по которой я сбежал из универа, по которой я сейчас стою здесь, дрожа, как осиновый лист, и бью тебя, потому что не могу сказать правду». — Прекратите оба, — раздался голос соседки сверху. — Или я полицию вызову. Антон, не отпуская его запястий, затащил Арсения обратно в квартиру и захлопнул дверь. Они остались вдвоём. В прихожей, где пахло пылью и невыветрившимся одиночеством. Арсений вырвал руки, отступил к стене и сполз по ней на пол. Закрыл лицо ладонями. Плечи тряслись. — Я не гомофоб, — выдохнул он, наконец, сквозь слёзы. Голос был хриплым, чужим. — Я не... Ты всё придумал. Я просто... заболел. Не хотел никого заражать. И телефон... разрядился. А потом я... я не знал, что ты там ищешь меня. Он врал. И знал, что Антон ему не поверит. Но другого выхода не было. Антон молчал. Стоял посреди прихожей, смотрел на Арсения — растрёпанного, заплаканного, с красными костяшками, — и молчал. В его глазах читалась такая гамма чувств, что Арсений не мог разобрать ни одного. — Ты врёшь, — наконец сказал Антон тихо. — Я знаю тебя. Ты не болеешь. Ты... ты никогда не болеешь. И телефон у тебя всегда заряжен. Ты же параноик в этом плане. Арсений не ответил. Не мог. — Но ладно, — Антон вздохнул, провёл рукой по волосам. — Если не хочешь говорить — не говори. Я не буду тебя пытать. Он замолчал. В прихожей повисла тяжёлая, неловкая тишина. Арсений чувствовал, как от него разит потом и отчаянием. Чувствовал, как Антон смотрит на него — и как этот взгляд обжигает. — Ты ударил меня, — сказал Антон, и в его голосе проскользнула лёгкая усмешка. — Больно, между прочим. Рука у тебя тяжёлая. — Прости, — выдавил Арсений, не поднимая головы. — Да ладно, — Антон опустился на корточки перед ним, оказавшись на одном уровне. — Не впервой. Помнишь, на первом курсе, когда я уснул на лекции, а ты меня разбудил учебником по голове? Арсений почти улыбнулся — уголки губ дрогнули, но улыбка не сложилась. Он помнил. Помнил всё. Каждый момент, проведённый с Антоном, отпечатался в его памяти с болезненной чёткостью. — Идём, — Антон встал и протянул ему руку. — Надо привести нас в порядок. И поговорить. Нормально, без драк. Арсений посмотрел на эту руку — длинные пальцы, кольца, браслеты, которые сдвинулись к запястью. Такую же он видел тогда, на кухне, полгода назад. Такую же он держал в своих снах сотни раз. Он взял её. Потому что отказаться было выше его сил. На кухне было темно. Арсений включил свет и зажмурился на секунду — лампочка под потолком ударила по глазам. Антон уже сидел за столом, положив локти на столешницу, и смотрел, как Арсений возится с чайником. — Чай? — спросил Арсений, не оборачиваясь. Голос всё ещё дрожал, но уже не так сильно. — Давай, — Антон кивнул, а потом добавил: — Или, может, чего покрепче? Арсений замер. Обернулся. Антон сидел, чуть наклонив голову, и смотрел на него с каким-то новым выражением — не насмешливым, не дружеским. Внимательным. Почти нежным. — Крепче? — переспросил Арсений, чтобы выиграть время. — Ну, — Антон пожал плечами. — У тебя там коньяк вроде был. Вон, на верхней полке. Арсений перевёл взгляд. Коньяк стоял на том же месте, что и год назад — бутылка, подаренная отцом на день рождения. Он её так и не открыл. Всё ждал повода. «Какой там повод? — подумал он с горечью. — Я только что избил лучшего друга, а теперь буду с ним пить коньяк, как будто ничего не случилось». — Давай, — сказал он вслух и потянулся к бутылке. — Плевать. Он достал две рюмки, поставил на стол, разлил. Коньяк пах терпко, тяжело — как и всё, что происходило между ними последние два дня. — За что? — спросил Антон, поднимая рюмку. Арсений посмотрел на него. На эти зелёные глаза с коричневыми крапинками, на выбеленные волосы, которые отросли и теперь слегка вились на концах, на эту лёгкую, едва заметную улыбку, от которой у него внутри всё переворачивалось. «За то, что ты есть, — подумал он. — За то, что я тебя люблю. За то, что не могу сказать». — За то, чтобы забыть, — сказал он вслух и выпил. Коньяк обжёг горло. Антон тоже выпил, поморщился и полез в холодильник за лимоном. Арсений смотрел, как он режет лимон тонкими дольками, как браслеты позвякивают при каждом движении, и чувствовал, как внутри медленно отпускает. Не до конца — он не отпустит никогда. Но хотя бы становится легче дышать. Они сидели на кухне, пили коньяк и молчали. И в этой тишине было что-то такое, от чего Арсений почти поверил — может быть, всё наладится. Может быть, он сможет забыть этот поцелуй. Может быть, он сможет просто быть другом. Он не сможет. Но сегодня — сегодня можно сделать вид.