Любит-не любит

Сначала Дотторе решил, что это отравление. Не самое необычное из того, что могло случиться с человеком, который пил кофе из той же чашки, в которой утром размешивал реагент, а вчера держал образец ткани, категорически не предназначенной для контакта с живыми слизистыми. Он даже успел почти обрадоваться: отравление лечится. У него есть причина и следствие, а, при должном старании, будет противоядие. Потом он согнулся над раковиной, сжимая пальцами холодный край фарфора, и выплюнул на белую поверхность темно-зеленый, горько пахнущий комок полыни. Несколько секунд он просто смотрел. Листья были влажными, слипшимися от слюны и крови, но безошибочно настоящими. Мелкие серебристые волоски на стебле, резкий терпкий запах, горечь, которая осталась на языке так явственно, будто он только что ее жевал. Дотторе медленно выпрямился, вытер рот и посмотрел на свое отражение в прозрачном стекле шкафа. – Нелепо, – сипло сказал он вслух. За дверью послышались шаги. Он узнал их раньше, чем успел приказать себе не узнавать. Спокойные и размеренные, с той самой уверенностью человека, которому слишком часто открывали любые двери, чтобы он считал нужным стучать. Дотторе успел только смыть полынь водой, но запах, горький и почти лекарственный, остался. – Ты опять заперся здесь на сутки? – Панталоне вошел без разрешения, как и ожидалось, и остановился на пороге. – Я начинаю подозревать, что ты специально доводишь себя до состояния трупа, чтобы не ходить на совещания. – Завидую твоей способности видеть в любой ситуации выгоду, – сказал Дотторе, не оборачиваясь. – А я – твоей способности спорить в любом положении. Дотторе усмехнулся, но тут же пожалел об этом: в груди болезненно дернуло, горло свело, и он отвернулся к раковине слишком резко, чтобы это выглядело естественно. Панталоне замолчал. Дотторе ненавидел то, как Панталоне смотрит. Как молчит, а потом вдруг бьет словами в самую суть. Все остальное еще терпелось, даже привычка покупать себе право стоять ближе, чем следовало. Но эта его внимательность – острая, как заноза, от которой не спрятаться за красивыми словами, – вот это было невыносимо. – Что с тобой? – спросил Панталоне уже тише. – Ничего. – Ты кашляешь кровью? – Иногда люди кашляют, Панталоне. Это не всегда повод их хоронить. – Ты сказал бы мне, если бы умирал? Дотторе наконец повернул голову и посмотрел на него. Вопрос был глупым, даже оскорбительным. Конечно, нет. Разумеется, нет. Он не сказал бы Панталоне ничего: ни если бы умирал, ни если бы уже умер, ни если бы нашел способ разложить собственную смерть по полкам и подписать каждый флакон аккуратным почерком. Панталоне не имел к этому отношения. Не должен был иметь. Под ребрами снова что-то шевельнулось, и горло обожгло горечью. Дотторе отвернулся и его скрутило пополам. Он закашлялся с таким усилием, будто легкие пытались избавиться не от болезни, а от него самого. На ладонь упали листья. Один, второй, третий. Смятая и мокрая полынь с прожилками крови на серебристой зелени. В лаборатории стало очень тихо. Несколько секунд Панталоне не мигая смотрел на его раскрытую ладонь, а потом поднял глаза. – Это… – начал он и не договорил. Дотторе сжал пальцы, раздавив листья в кулаке. – Ошибка, – сказал он. – Временная реакция организма. Ничего, что требовало бы твоего участия. Панталоне медленно побледнел. Сначала лицо у него стало неподвижным, почти деловым, как перед особенно неприятной сделкой, которую все равно придется заключить, и только потом исчезла краска с щек. – Ханахаки, – произнес он. Дотторе усмехнулся. – Прекрасно. Банкир знает инадзумский фольклор. Что дальше, начнешь лечить меня поэзией? – Кто? – глухо спросил Панталоне. Дотторе замолчал. Панталоне сделал шаг ближе, и боль в груди тут же сменилась мучительным, предательским теплом. Дотторе ненавидел это тепло – тело, глупое, несовершенное, выдавало его быстрее любой пытки, как и полынь на языке, и собственный пульс в висках. Ненавидел он и Панталоне за то, что тот стоял перед ним такой живой, такой красивый, такой невозможный и, хуже всего, обеспокоенный. – Кого ты любишь? – повторил Панталоне. Дотторе посмотрел на него почти с раздражением. – Не задавай вопросов, ответы на которые тебе не понравятся. Панталоне безуспешно попытался улыбнуться. – Это я уже решу сам. – Нет, – сказал Дотторе. – Именно в этом и проблема. Ты ничего не решишь. Он разжал кулак. Полынь въелась в кожу, оставив бледно-зеленые следы. – Потому что это дефект. И я его устраню. Панталоне смотрел на него так, будто Дотторе только что сказал нечто гораздо страшнее, чем “я умираю”. – Устранишь, – медленно повторил он. – То есть вырежешь. – Если потребуется. – И что останется? Дотторе почти рассмеялся. – Я. Панталоне подошел так близко, что Дотторе почувствовал поверх полыни болезненно знакомый запах духов и табака. – А если ты ошибаешься? Горло снова свело. Дотторе отвернулся, но Панталоне осторожно поймал его за запястье. Тот отшатнулся, словно нежное прикосновение оставило на коже синяк. – Я не ошибаюсь, – сказал он. – Ты даже не дал мне ответить. Дотторе сухо усмехнулся. – А ты собирался? Панталоне замялся с ответом, но Дотторе хватило и этого. Для доказательства собственной правоты ему многого и не нужно было – отведенный в сторону взгляд сказал все сам. Он медленно опустил глаза на пальцы Панталоне, сомкнутые на его запястье. – Видишь? – сказал он. – Даже сейчас. – Дотторе… – Нет. Не продолжай. Я и так понял. – Ты ничего не понял. – Напротив. – Он наконец посмотрел на него, и улыбка вышла почти спокойной. Почти торжествующей. – Если я все еще кашляю этой дрянью, значит, даже тебя недостаточно. Панталоне побледнел еще сильнее. – Ты не можешь решать это за меня. – Могу, если у меня в легких растет полынь. – Это не доказательство. – Конечно доказательство. Просто тебе оно не нравится. Дотторе выдернул руку, отступил к раковине и снова закашлялся. На этот раз полыни было больше. Она падала в фарфор отвратительно красиво: серебристые листья плюхались в воду, порозовевшую от крови, тут же раскрываясь, словно цветы на рассвете. Панталоне прошептал его имя. Дотторе вцепился в край раковины и подумал, что это, пожалуй, самое унизительное из всех возможных доказательств: его можно было вскрыть, отравить, разобрать на части, но в конце концов именно любовь заставила его наклониться над раковиной и выплевывать цветы, как жалкого романтика из дешевой легенды. Только у него были не цветы. У него была полынь. Горькая и бесполезная. Панталоне все еще крепко держал его за запястье. – Отпусти, – хрипло сказал Дотторе. – Нет. – Это не требует твоего участия. – Уже требует. Дотторе с трудом выпрямился. На губах осталась кровь, и он стер ее рукавом халата, будто это могло переубедить Панталоне, что все нормально. – Ты не обязан пытаться, – сказал он. – Не нужно доказывать мне, что я неправ. Это не имеет значения. – А если имеет? Дотторе рассмеялся бы, если бы мог. – Тогда сделай так, чтобы я поверил. Панталоне замер. Дотторе похлопал его по плечу и отвернулся. – Вот именно, – сказал он тихо.