Любит-не любит

Панталоне понял, что с ним что-то не так, когда ромашка упала на бухгалтерский отчет. Сначала он решил, что это шутка. Не смешная, разумеется. Довольно грубая и плохо продуманная – белый лепесток лег прямо на строку с расходами лабораторного крыла, аккуратно закрыв последнюю цифру, и Панталоне несколько секунд смотрел на него, ожидая, что смысл произошедшего проявится сам. Смысл не проявился. Потом в горле запершило. Панталоне прикрыл рот платком по привычке и закашлялся. Кашель был сухим, почти вежливым, таким, на который можно было бы не обратить внимания, если бы вместе с ним на ткань не выпали еще два белых лепестка с легкой желтизной у основания. Ромашки. Он долго сидел неподвижно, с платком в руке, и чувствовал, как внутри поднимается совершенно неприличная злость – холодная, почти деловая, как при виде убыточного контракта, подписанного чужой рукой от его имени. Если уж организм решил предать его столь театральным образом, мог бы хотя бы сделать это со вкусом. Камелии, например, подошли бы лучше. Белые розы – банально, но приемлемо. Лилии – слишком траурно, зато эффектно. На худой конец, что-нибудь редкое, дорогое, из тех цветов, которые доставляют в Снежную в закрытых ящиках и ставят в залы только перед приемами. Но ромашки… Обычные ромашки. Цветы с обочины. Цветы из девичьих гаданий. Любит, не любит, любит, не любит. Панталоне сжал платок в кулаке так сильно, что костяшки пальцев побелели. – Прекрасно, – сказал он в пустой кабинет. – Очень остроумно. Горло отозвалось новой волной раздражения. Он подавил кашель усилием воли, потому что не собирался блевать деревенской клумбой на финансовые документы. Вместо этого он поднялся, подошел к камину и бросил платок в огонь. Пламя охотно лизнуло ткань. Запах дыма на несколько секунд перебил травяную горечь. Панталоне думал о Дотторе. Это было неприятно признавать даже мысленно, поэтому он не признавал. Он просто позволил мысли пройти по краю сознания, как по тонкому льду, не называя ее по имени. Дотторе, согнутый над раковиной. Полынь на белом фарфоре. Кровь у губ. Эта отвратительная, почти торжествующая улыбка, когда он сказал: “Значит, даже тебя недостаточно”. Панталоне тогда промолчал, но не потому, что Дотторе оказался прав. Нет. Если бы дело было в этом, все было бы проще: принять, отступить, оставить его разбираться со своим телом в одиночку и не давать себе думать о том, что именно в Дотторе умирает вместе с этими проклятыми листьями. Но он промолчал не поэтому. Он промолчал, потому что слово “люблю” внезапно оказалось слишком маленьким для того, что годами росло между ними – уродливого, неудобного, обросшего сделками, привычкой, взаимной язвительностью и молчаливыми уступками, которые никто из них никогда не называл заботой. Панталоне мог сказать “ты мне нужен” и не солгать. Мог сказать “я выбираю тебя” и не солгать. Мог сказать “без тебя мне будет хуже”, “я не хочу, чтобы ты умирал”. Но “люблю” прозвучало бы почти смешно. Слишком просто и бесцветно. Слишком похоже на ромашку. Кашель все-таки прорвался наружу. Панталоне успел отвернуться от стола. Лепестки посыпались на ладонь – один, второй, третий, потом целый смятый цветок, влажный от слюны и с тонкой красной нитью поперек желтой сердцевины. Он смотрел на него и чувствовал, как злость медленно становится чем-то другим. Пониманием. Он вспомнил, как Дотторе сказал: “Вот именно”. Тогда это показалось очередным способом ударить первым, пока удар не нанесли ему самому. Теперь Панталоне почти понимал. Болезнь рвала легкие изнутри, а тело требовало не осторожности, а чего-то прямого, невозможного для них обоих. Правды. Панталоне усмехнулся, глядя на ромашку в ладони. – Ну конечно, – тихо сказал он. – Теперь ты решил быть правым даже в этом. Он мог пойти к Дотторе сразу. Должен был, вероятно. В любой другой ситуации он бы назвал промедление дурной инвестицией: цена ошибки росла с каждой минутой, а их общий запас времени, судя по крови на лепестках, стремительно сокращался. Но мысль о том, чтобы войти в лабораторию, посмотреть Дотторе в глаза и сказать вслух то, что еще вчера казалось слишком нелепым для формулировки, оказалась почти невыносимой. Не потому, что он не хотел. Именно потому, что хотел. Панталоне привык превращать слабость в роскошь, страх – в расчет, желание – в сделку, где условия хотя бы можно было прописать мелким шрифтом. С Дотторе это никогда не работало. Он не продавался, не покупался, не поддавался уговорам, не принимал заботу, если та была названа заботой, и умел так смотреть на человека, что любое признание превращалось в вскрытие. Панталоне не боялся крови. Но боялся оказаться открытым на столе. В дверь постучали. Он сжал ладонь, пряча ромашку в кулаке. – Войдите. Коломбина появилась на пороге так тихо, будто стояла там уже давно и просто решила наконец позволить ему заметить себя. Она мягко улыбалась, с тем самым выражением, от которого у многих в Заполярном дворце начинало болеть сердце. – Ты выглядишь бледным, – сказала она. – Как трогательно, что всех это сегодня волнует. – Не всех. Только тех, кто еще надеется, что вы с Доктором не умрете от собственной глупости. Панталоне медленно поднял на нее глаза. Коломбина с интересом рассматривала его сжатую ладонь. – Ромашки? – спросила она. Он промолчал. – Как мило, – ее улыбка стала чуть шире. – Еще одно слово, – очень спокойно сказал Панталоне, – и я урежу финансирование твоего следующего выезда. – Я спою на твоих похоронах бесплатно. Он хотел ответить, но горло снова свело. Кашель оказался коротким, почти сдержанным, однако этого хватило: меж пальцев выскользнул белый лепесток и медленно опустился на пол. Коломбина проследила за ним взглядом, а потом снова посмотрела на Панталоне, но уже без улыбки. – Иди к нему. – Это не так просто. – Просто. Вы оба очень стараетесь все усложнить, но на самом деле все ужасно просто. Панталоне усмехнулся. – Ты переоцениваешь силу прямых признаний. – А ты переоцениваешь пользу молчания. Она сказала это мягко, почти ласково, и от этого стало только неприятнее. Панталоне разжал кулак. На ладони лежала жалкая измятая ромашка. Любит. Не любит. Любит. Не любит. Он ненавидел такие игры – доля случайности, которая могла уничтожить человека, всегда была неизвестной. Коломбина подошла ближе и, прежде чем он успел отстраниться, осторожно сняла с его манжеты прилипший лепесток. – Он думает, что ты не можешь любить его, – сказала она. – Я знаю. – А ты думаешь, что он не поверит. Панталоне посмотрел в огонь. – Это я тоже знаю. – Тогда скажи так, чтобы поверил. Он почти рассмеялся. – Ты когда-нибудь пробовала заставить Дотторе поверить в то, что касается его самого? Коломбина задумалась на мгновение, будто вопрос действительно требовал серьезного ответа. – Нет, – наконец сказала она. – Обычно я просто говорю ему правду и жду, пока она причинит достаточно боли, чтобы он перестал спорить. Панталоне посмотрел на нее. – Какой тонкий метод. – Лучше, чем умирать от ромашек. Она развернулась к двери, но остановилась на пороге. – Я пойду к нему первой, – сказала она. – Иначе вы снова будете стоять друг напротив друга и говорить самые умные вещи на свете, пока оба не задохнетесь. – Коломбина. Она обернулась. Панталоне хотел сказать, что сам справится. Что не нуждается в посредниках. Что это не ее дело. Что все происходящее – временная биологическая ошибка, как наверняка сказал бы Дотторе, и разумные люди не должны превращать ее в драму. Вместо этого он снова закашлялся. На ковер упали две ромашки. Коломбина посмотрела на них, потом на него, и ее улыбка стала почти печальной. – Поторопись, – сказала она. – В отличие от тебя, он не умеет ждать.