Любит-не любит

Коломбина нашла Дотторе там же, где Панталоне видел его в последний раз: в лаборатории, у раковины. Это было почти смешно. Если бы не кровь, горький запах полыни и серая усталость на его лице, все могло бы показаться очередной сценой из бесконечной жизни Доктора, в которой он настолько презирал пределы собственного тела, что искренне удивлялся, когда оно начинало презирать его в ответ. На звук шагов Дотторе не отреагировал. – Если ты пришла петь над моим трупом, – сказал он хрипло, – подожди еще несколько дней. – Ты всегда так щедр на слова. – Я сегодня в хорошем настроении. Коломбина остановилась у стола, заваленного инструментами, записками и стеклянными колбами. На краю раковины лежали смятые листья полыни. Дотторе, по всей видимости, уже не пытался их скрывать. Или устал. Второе было вероятнее и куда страшнее. – Панталоне любит тебя, – сказала она. Дотторе наконец повернул голову и несколько секунд просто смотрел на нее. Взгляд был острым и злым – таким он становился каждый раз, когда кто-то приносил ему утверждение без доказательств. – Какая ужасная попытка утешения. – Я не утешаю. – Тогда лжешь. Коломбина улыбнулась. – Нет. – Он не может любить меня. – Может. – Ты не знаешь, о чем говоришь. – У него ромашки. Дотторе замолчал. И это было так необычно, что Коломбина почти пожалела, что Панталоне не видел его лица в этот момент. Не растерянного – Дотторе не позволил бы себе такой роскоши – больше похожего на резко застопорившийся механизм. Реальность встала перед ним, наглая и белая, с желтой сердцевиной, и отказалась исчезать. – Что? – спросил он наконец. – Ромашки, – повторила Коломбина. – Самые обычные. Очень трогательно, правда? Дотторе нахмурился так, будто его оскорбили не фактом болезни Панталоне, а отсутствием эстетического соответствия. – Это абсурд. – Ханахаки редко отличается хорошим вкусом. – У Панталоне не может быть ромашек. – Я тоже так подумала. Ему подошло бы что-нибудь подороже. Дотторе открыл рот, чтобы ответить, но закашлялся. Новая веточка полыни упала в раковину, оставив на губах темную кровь. Он отвернулся, вцепился пальцами в тумбу и несколько секунд дышал так, будто каждый вдох требовал отдельного решения. Коломбина терпеливо ждала. Когда он снова выпрямился, лицо у него стало холоднее. – Это ничего не доказывает. – Доказывает. – Нет. Это доказывает наличие симптома. Не причину. – Дотторе. – Болезнь может ошибаться. – Болезнь, может, и да. Но вы оба – нет. Просто очень стараетесь. Он посмотрел на нее с привычным раздражением. – Если ты закончила, можешь уйти. – Я еще не начинала. За дверью послышались шаги. Дотторе замер. Коломбина обернулась как раз в тот момент, когда Панталоне появился на пороге. Он выглядел почти безупречно. Ровная осанка, аккуратно застегнутый ворот, спокойное лицо человека, который предпочел бы войти в переговорный зал, а не в комнату, где ему предстояло признаться в самом унизительном из возможных чувств. Только губы были слишком бледными, а в руке он держал скомканный платок. Дотторе сразу посмотрел на платок. Панталоне – на полынь у раковины. Коломбина вздохнула с таким удовлетворением, будто наконец посадила двух особенно упрямых детей за один стол. – Прекрасно, – сказала она. – Теперь поговорите. – Выйди, – одновременно сказали Дотторе и Панталоне. Коломбина улыбнулась. – Вот видите? У вас уже есть что-то общее. Она неторопливо выпорхнула, тихо прикрыв за собой дверь. Несколько секунд царило молчание. Панталоне стоял у входа, и это было странно – он никогда не задерживался на пороге. Обычно он входил в любое помещение так, будто оно уже принадлежало ему или вот-вот будет приобретено вместе со всеми находящимися внутри людьми. Теперь он не двигался, словно шаг вперед мог стать обещанием, от которого нельзя отказаться. Дотторе нарушил молчание первым. – Ромашки? Панталоне устало усмехнулся. – Не начинай. – Я просто уточняю клиническую картину. – Разумеется. Тебя ведь интересует исключительно клиническая картина. – В данный момент – да. – Врешь. Дотторе прищурился. Панталоне сделал шаг вперед. Потом еще один. Дотторе не отступил, но весь подобрался, будто готовился не к разговору, а к удару. – Ты ничего не сказал, – напомнил он. Панталоне остановился. – Да. – И я сделал вывод. – Ты сделал худший из возможных выводов и немедленно решил умереть назло фактам. – Фактов не было. Панталоне резко выдохнул, почти рассмеявшись. – Я стоял перед тобой и пытался понять, как сказать это так, чтобы не превратить в дешевую фразу. Ты кашлял кровью, Дотторе. Прости, что я не подготовил речь заранее. – Ты сомневался. – Нет. Ответ прозвучал слишком быстро, просто и совсем недипломатично. Дотторе замолчал. Панталоне подошел ближе и разжал пальцы. На его ладони лежали лепестки ромашки – белые, измятые, с тонкими следами крови. Дотторе смотрел на них, как на неудачный эксперимент, результаты которого противоречили всем предварительным расчетам. – Я не сомневался, – сказал Панталоне тише. – Я испугался. Дотторе медленно поднял глаза. – Ты? – Да, представь себе. Удивительное открытие: у меня тоже есть нервная система. – Незначительная. – Не спорю. Но достаточная, чтобы понять, что я не хочу смотреть, как ты умираешь. Что-то внутри Дотторе снова дернулось. Он отвернулся, сдерживая кашель, и Панталоне заметил это, конечно, заметил. Между ними вообще слишком многое держалось на том, что они замечали друг в друге лишнее и годами делали вид, что это ничего не значит. – Скажи, – произнес Дотторе. Панталоне посмотрел на него. – Что? – Не вынуждай меня уточнять. На этот раз Панталоне не улыбнулся. Он мог бы сказать это красиво. Мог бы облечь признание в форму, достойную себя: длинную, с отступлениями и оговорками, чтобы умаслить все его сомнения. Мог бы произнести что-то о выборе, необходимости, привычке, желании удержать рядом того единственного человека, которому он доверил собственную жизнь даже зная, что тот разберет ее на части из научного интереса, но не позволит никому другому сломать. Но Дотторе ждал. Бледный и упрямый, с кровью на губах и полынью у ног. И “красиво” внезапно стало самым трусливым вариантом. – Я люблю тебя, – сказал Панталоне. Дотторе не ответил. Он будто прислушался к чему-то внутри себя. К боли, которая последние дни жила под ребрами как второе сердце. Ничего. Ни кашля, ни горечи, ни полыни. Только покой. Панталоне тоже заметил. У него изменилось лицо, почти незаметно, но Дотторе увидел. Облегчение промелькнуло и было тут же спрятано, но недостаточно хорошо. – Доволен? – спросил Панталоне. Дотторе долго смотрел на него. – Нет. Панталоне застыл. Дотторе шагнул ближе. – Теперь ты, – глухо сказал Панталоне, пряча глаза. Дотторе опустил взгляд на ромашковые лепестки в его ладони. Как нелепо. Панталоне, который измерял мир ценой, выгодой и риском, умирал от цветов, которыми проверяли любовь наугад. Любит. Не любит. Любит. Не любит. Дотторе вдруг стало почти смешно и почти больно от того, что он сам заставил Панталоне пройти через это гадание, хотя ответ знал давно. Знал, вероятно, раньше самого Панталоне. Просто не верил. – Я люблю тебя, – сказал Дотторе. Слова вышли сухими и неловкими. Почти как диагноз. Или приговор? Панталоне закрыл глаза на одно короткое мгновение, и Дотторе увидел, как напряжение уходит из его плеч. Потом Панталоне закашлялся. Дотторе резко повернул его лицо к себе. Но на этот раз на губе Панталоне оказался только один лепесток. Чистый, белый, без крови, и тот тихо рассмеялся. – Кажется, меня все еще не отпустило. – Это остаточная реакция. – Конечно. – Я должен осмотреть тебя. – Позже. – Панталоне. – Позже, – повторил он и осторожно коснулся пальцами его подбородка. – Ты хотел доказательств. Дотторе мог бы сказать, что слов достаточно. Мог бы отстраниться, начать спорить, вернуться к раковине, к записям, к безопасной территории, где все можно измерить и назвать. Но Панталоне стоял слишком близко, живой, теплый, все еще бледный, с ромашковым лепестком на губе, и Дотторе внезапно понял, что за последние дни устал быть правым. Он наклонился первым. Поцелуй с трудом можно было назвать нежным. Слишком много страха осталось между ними, слишком много невысказанного, чтобы притвориться, будто одно признание могло сразу их успокоить. Дотторе целовал почти зло, словно пытался проверить, правда ли все происходящее, а Панталоне отвечал с такой отчаянной нежностью, что отрицать стало это невозможно. Когда они отстранились, Дотторе все еще держал его за руку. Панталоне посмотрел на раковину, на полынь, потом на единственный белый лепесток, каким-то образом оказавшийся уже на губе Дотторе. – Ужасный вкус у этой болезни, – сказал он. Дотторе хрипло усмехнулся. – Впервые согласен. – Ромашки, – с отвращением поморщился Панталоне. – Тебе подходит. От возмущения Панталоне сжал его ладонь почти до боли. – Полынь тебе тоже. – И яд, и лекарство, – сказал Дотторе. – Логично. – Любит, не любит, – ответил Панталоне. – Тоже логично. – Мне всё равно нужно тебя осмотреть, – вздохнул Дотторе. – После всего этого? – Особенно после всего этого. Панталоне посмотрел на его губы. – Тогда начни с повторного сбора анамнеза. Дотторе хотел ответить, что это нелепо. Но вместо этого поцеловал его снова.