Моё королевство

Летний воздух 1500 года от Рождества Христова в Дункельрейхе был неотличим от испарений сточной канавы. В столице пахло дегтем, нечистотами и сладковатым, липким душком антонова огня. Джон Дейви Харрис ненавидел этот запах больше, чем саму смерть. Смерть, по крайней мере, была честной — она приходила, забирала свое и убиралась восвояси. А вот гниение тянулось неделями. Джон плеснул в медный таз остатки колодезной воды, которая отдавала ржавчиной, и принялся остервенело тереть руки жесткой щеткой. Кожа на пальцах давно потрескалась, в мелкие морщины въелась несмываемая кровь — чужая, дурная, обреченная. За последний месяц в его импровизированном лазарете на окраине бедного квартала умерло сорок человек. От горячки, от загноившихся ран после королевских поборов, от голода. — Бесполезно, — вслух произнес Джон, глядя на свое отражение в мутной воде. Из зеркала на него смотрел человек с тусклыми, уставшими глазами и горькой складкой у губ. Ему было тошно. Он потратил годы, изучая свойства трав, анатомию и латынь, надеясь, что знание — это щит. Оказалось, знание в Дункельрейхе — это просто более изысканный способ наблюдать за тем, как страна захлебывается в собственном дерьме. За стенами его лекарни люди дохли, как мухи, пока в королевском замке Дункельштайн звенели кубки. Джон вытер руки серым холщовым полотенцем и повернулся к столу. На нем лежали не скальпели и не сушеная ромашка. Там лежали листовки. На грубой, серой бумаге его почерком — четким, летящим, уверенным — были написаны слова, которые в этих землях приравнивались к смертному приговору. «Король сыт, пока его народ жрет червей. Доколе?» Джон не был святым. Он не собирался спасать души. Он просто понял, что гангрену нельзя вылечить припарками. Если у тела сгнила голова, голову нужно отрубить. — Доктор Харрис? — в дверь тихо поскреблись. Это был Марк, один из его подпольных курьеров, парень с вечно дрожащими руками. — Там... на площади. Опять. Кузнеца Итана выволокли. Говорят, недоимки. Джон не ответил. Он медленно натянул свой поношенный, но чистый кафтан темного сукна. Страх? О нет, страх Джон сжег еще года три назад, когда хоронил очередного младенца, чья мать не могла выжать из иссохшей груди ни капли молока. Осталась только холодная, расчетливая ярость. — Идем, — бросил Джон, пряча за обшлаг рукава узкий, остро заточенный ланцет. Не для защиты, а для уверенности. На рыночной площади было не протолкнуться, но стояла мертвая, душная тишина, нарушаемая лишь хрипами. На деревянном помосте, покрытом свежими щепками, стояли королевские гвардейцы в глухих железных шлемах. А посреди помоста на коленях стоял Итан. Его огромные, натруженные руки были привязаны к толстому бревну. Рядом, лениво перебирая пальцами тяжелую золотую цепь на груди, стоял королевский глашатай. Но взгляды толпы были прикованы не к нему. В крытой ложе, защищенной от солнца тяжелыми бархатными навесами цвета бычьей крови, сидел сам Джодах Ави. Король Дункельрейха. Издалека он казался вырезанным из слоновой кости и мрамора. Идеальная осанка, длинные, иссиня-черные волосы, ниспадающие на расшитый золотом камзол, и глаза — холодные, фиолетовые, смотрящие на толпу с легким, почти отеческим умилением. Джодах искренне верил, что творит благо. В его чертовой голове, забитой одами придворных поэтов и древними трактатами о божественном праве монархов, Дункельрейх процветал. Строились храмы, ковалась лучшая в мире сталь. А то, что люди на площадях падали от истощения — ну, это лишь временные трудности, плата за великое будущее. — За уклонение от уплаты королевской десятины и подстрекательство к бунту, — завел глашатай монотонным голосом, — кузнец Итан приговаривается к очищению железом. Толпа глухо выдохнула. «Очищение железом» означало, что кузнецу отрубят кисти рук — его единственный источник пропитания. Джон протиснулся сквозь первые ряды. Его ладонь легла на плечо какого-то крестьянина, сжавшего кулаки. — Тихо, — шепнул Джон, и его голос, непривычно глубокий, бархатистый и проникающий под самую кожу, заставил мужчину вздрогнуть. — Не сейчас. Смотри и запоминай. Каждая капля этой крови — это монета в нашу копилку. Джон поднял глаза на ложу короля. В этот момент Джодах, словно почувствовав чужой, слишком пристальный взгляд, повернул голову. На долю секунды их глаза встретились. Фиолетовый лед столкнулся с карей, выжженной изнутри пустыней. Джодах едва заметно нахмурился, словно увидел на чистом холсте грязное пятно, но тут же отвернулся. Для него Джон был лишь частью этой серой, безликой массы у подножия трона. На помосте палач поднял тяжелый, широкий топор. Удар. Звук был отвратительным — хруст кости, чавканье перерубаемого мяса. Итан закричал не сразу, воздух с хрипом вырвался из его легких, а затем площадь затопил истошный, звериный вой. Из обрубков рук фонтаном ударила темная, густая кровь, мгновенно окрасив белые щепки в багровый цвет. Палач, не теряя времени, схватил Итана за волосы и прижал культи к раскаленной жаровне, стоявшей рядом, чтобы прижечь сосуды. Запахло горелым человеческим мясом. Толпа зашаталась, кого-то сзади вырвало. Джон смотрел не мигая. Его губы сжались в тонкую линию. Он заставил себя впитывать этот кошмар, деталь за деталью, фиксируя, как дергается в конвульсиях тело кузнеца, как брызги крови долетели до сапога королевского гвардейца, и тот брезгливо вытер их о траву. А в ложе Джодах Ави слегка прикрыл рот надушенным платком. На его лице не было жестокости. Было легкое, едва уловимое выражение скуки и легкого сожаления. «Какая досада, — читалось в его позе, — что подданные бывают так неразумны». «Ты сдохнешь в этих шелках, сука», — беззвучно, одними губами произнес Джон, чувствуя, как внутри него окончательно защелкнулся какой-то замок. Назад дороги не было. Лекарь Харрис умер на этой площади вместе с руками кузнеца. Теперь остался только предводитель.