Моё королевство

Предрассветный туман в бедных кварталах столицы был похож на серую марлю, которой укрывали покойников в анатомическом театре. Вернувшись в лекарню, Джон не стал раздеваться. Он сбросил кафтан, оставшись в холщовой рубахе с засученными рукавами, и без сил опустился на табурет возле холодного очага. Пальцы мелко дрожали — сказывалось нервное истощение. Чтобы унять эту дрожь, он взял со стола старую, потемневшую от времени щетку из конского волоса и принялся методично, с остервенением очищать под ногтями засохшую грязь. Стук щетины о кожу звучал в пустой комнате как часовой механизм бомбы. Его мыслительный процесс никогда не останавливался; он просто менял фазы — от лихорадочного сбора информации к его безжалостной сортировке. Джон, закрывая глаза и откидывая голову назад, на кирпичную кладку стены, мысленно раскладывал перед собой фигуры. Люциус. Изъеденный гордыней, ослепший от жажды мести. Опасный инструмент, его наемники перекроют тракты, лишив замок поставок. Эмрис. Старый фанатик. Его орден — это грубый способ заставить простых людей снова подчиняться властям. Блэк. Тонкий и ломкий. Он добудет планы патрулей, перепутает накладные на порох, но при малейшем давлении даст трещину. Все они были марионетками. Джон не питал иллюзий: он презирал Люциуса за его шляхетскую спесь, Эмриса — за лицемерную заботу о «памяти предков», которая на деле была лишь заботой о монастырских сундуках. Но они были необходимы. «А в центре этой палаты дураков сидит он», — Джон резко открыл глаза. Перед мысленным взором встала безупречная, застывшая маска Джодаха Ави. Джона трясло от этой картины. Больше всего его уязвляло то, что король не был банальным тираном. Будь Джодах жестоким садистом, получающим удовольствие от криков на площади, его было бы проще уничтожить в умах людей. Но Джодах... Джодах искренне, глубоко, на уровне подкорки верил, что творит благо. Он строил свой Собор Искупления, как безумный лекарь, который сжигает заживо всю деревню, чтобы излечить одного человека от насморка, и при этом поет псалмы. Джон посмотрел на свои руки. На правом запястье виднелась старая, едва заметная царапина — след от цепи, которой когда-то крепили медицинские весы. Безделица. Маленькая, глупая деталь, на которую обычный человек никогда бы не обратил внимания. Но Джон зафиксировал ее взглядом, и в его уме, привыкшем просчитывать все на десять шагов вперед, вдруг зародилось странное, почти пророческое беспокойство. Любая система дает сбой. Что, если гвардия Джодаха окажется быстрее? Что, если Блэк сломается раньше времени, и железные лапы короля сомкнутся на шее самого лекаря? Что, если цена этой революции окажется слишком высокой для него самого? Джон горько усмехнулся, пряча щетку в ящик стола. «Пусть смыкаются. Каждое действие рождает противодействие. Если мне придется пройти через твой личный ад, Джодах, чтобы затащить тебя в свой — я пройду». Он поднялся, подошел к окну и чуть приоткрыл тяжелую штору. Рассвет наконец пробил серую пелену тумана, окрасив шпиль Дункельштайна в бледный, костяной цвет. Замок казался гигантским скелетом, довлеющим над городом. Пока предместья столицы Дункельрейха стягивались в узел вокруг подполья, замок Дункельштайн продолжал жить в своём собственном, искусственном ритме. Здесь не знали дефицита соли, здесь полы мыли розовой водой, чтобы перебить сквозняки, поднимавшиеся из нижних ярусов. В личной библиотеке короля Джодах Ави стоял у высокого стеллажа, бережно перелистывая страницы древнего фолианта по архитектуре. Солнечный свет, проходя сквозь узкое окно, дробился на темных прядях волос. — Посмотри на эту пропорцию, Блэк, — негромко, почти шепотом произнёс Джодах, не оборачиваясь. — Древние мастера знали, что истинная геометрия способна исцелять пространство. Собор на севере станет сердцем империи. Когда мы замкнём этот купол, сам воздух Дункельрейха очистится от скверны и уныния. Магистр Блэк, стоявший в трёх шагах позади монарха, изо всех сил сжал в кармане кулаки, чтобы унять дрожь. В его сумке, спрятанной под мантией, лежал свежий отчёт о перемещении ночных патрулей, который он всего три часа назад скопировал с архивного стола начальника стражи. Этот пергамент жёг ему бедро сквозь ткань, как раскалённое железо. — Ваше Величество... — голос Блэка прозвучал тоньше, чем ему хотелось бы, и он поспешно откашлялся. — Безусловно, чертежи монументальны. Однако... интендантство северных заводов докладывает о задержке поставок селитры для литейных цехов. Рабочие... выражают недовольство. Они говорят, что из-за отсутствия подвоза зерна у них не хватает сил держать молоты. Возможно, стоит временно приостановить… Джодах медленно поднял руку, призывая к молчанию. Длинные, белые пальцы короля, украшенные перстнями с крупными аметистами, замерли в воздухе. Он повернул голову, и его взгляд, лишённый малейшего признака сомнения, упёрся в алхимика. — Блэк, ты мыслишь категориями земных элементов, — мягко, с лёгкой укоризной промолвил Джодах. На его губах скользнула та самая безмятежная улыбка, от которой Блэку захотелось закричать. — Селитра придёт. Зерно — тоже. Человеческое тело способно на удивительные подвиги, если дух его устремлён к высшей цели. Те, кто куёт сталь для Собора, приносят жертву. А жертва не бывает комфортной. Не нужно потакать их слабостям. Иди, мой друг, и займись очищением ртути. Нам понадобятся лучшие амальгамы для золочения куполов. Блэк поклонился так низко, чтобы король не увидел судорожной гримасы страха на его лице. Выходя из библиотеки, алхимик едва не споткнулся о тяжёлый ковёр. В его голове стучали слова Джона: «Если ты остановишь руку сейчас, пациент просто истечёт кровью на столе». Теперь Блэк понимал, что Джон был прав. Джодах не слышал предупреждений. Он жил внутри своего безупречного, сияющего эскиза, и никакие доклады о голоде не могли пробить этот панцирь святой уверенности. В то же самое время в тридцати верстах к югу от столицы, в полуразрушенном охотничьем домике, некогда принадлежавшем роду «Хранителей Южного Предела», граф Люциус вершил свой собственный суд. В комнате было холодно, из щелей в бревенчатых стенах задувал морозный ветер, но Люциус сидел в кресле, накинув на плечи подбитую куницей мантию, и лениво наблюдал за тем, как двое его верных солдата допрашивают королевского гончего. Гончий — молодой парень в запачканном грязью камзоле с королевскими лилиями — лежал на полу. Его левое колено было вывернуто под неестественным углом, а из разбитого рта на обледенелые доски капала густая, тёмная кровь. — Повтори, что ты вёз в замковую канцелярию, мальчик, — протянул Люциус, рассматривая свои безупречно подпиленные ногти. — У-указы... о реквизиции лошадей... для северного тракта... — прохрипел парень, захлёбываясь кровью. — Пощадите, ваша светлость... У меня дома мать… — У всех нас кто-то был дома, пока наш благословенный монарх не решил, что его собор важнее наших фамильных склепов, — Люциус резко поднялся, и его лицо перекосилось от застарелой, ядовитой злобы. Он подошёл к лежащему и носком дорогого сапога брезгливо наступил на сломанное колено парня. Гончий истошно, тонко закричал, выгибаясь дугой. Звук хрустящих суставов заставил даже наёмников Люциуса слегка прищуриться, но сам граф лишь глубже впитывал этот кошмар, чувствуя, как к нему возвращается былая власть. — Перережьте ему глотку, а труп бросьте в канаву у южного тракта, — бросил Люциус наёмникам, вытирая сапог о подол плаща убитого. — С сегодняшнего дня ни одна телега с овсом, ни один всадник не проедет в Дункельштайн. Люциус вернулся к столу, на котором лежали чертежи Джона. Ему не нравилось подчиняться планам безродного доктора, но этот «червь», как он называл Харриса, обладал пугающим даром — он умел находить чужие болевые точки и нажимать на них с точностью. Люциус признавал это. И готов был идти до конца, лишь бы стереть эту высокомерную улыбку с лица короля. А в подземной крипте монастыря Святого Лазаря Изначальный Волшебник Эмрис заканчивал осмотр своего отряда. Перед ним, выстроившись в три ряда в тусклом свете факелов, стояли послушники ордена. Молодые парни с бледными, испитыми лицами, чьи руки были покрыты мозолями не от плуга, а от многочасовых молитв на каменном полу. Но сегодня в руках у многих из них были тяжёлые монастырские цепи, окованные железом, и старые оборонительные копья. Эмрис медленно шёл вдоль строя, и его тяжёлая серая мантия шуршала по надгробным плитам. Старик был мрачен. Его ум, десятилетиями служивший опорой престола, трещал по швам под весом неопровержимых улик, предоставленных Блэком и Харрисом. — Братья мои, — рокотал голос Эмриса под низким потолком. — Нам говорили, что король строит храм. Но храм, возведённый на гордыне и ограблении святых обителей — это не дом Божий. Это Вавилонская башня. Король ослеп. Он забрал наши хроники, он хочет лишить нас права судить о чистоте веры. Мы долго терпели, но когда пастырь превращается в волка, стадо имеет право взять в руки посох. Послушники глухо загудели, поднимая вверх тяжёлые цепи. Эмрис остановился у алтаря, на котором лежала раскрытая Библия и подложный указ, сотворённый рукой Джона и Блэка. Старик опустил ладонь на священный текст. Внутри него всё ещё жила глубокая, мучительная горечь. Он понимал, что переступает черту. Что бунт против помазанника — это страшный грех. Но страх перед тем, что орден будет стёрт из истории Дункельрейха амбициями одного человека, перевешивал всё. «Пусть лекарь делает свою грязную работу», — думал Эмрис, закрывая глаза. — «Он циник и безбожник, я вижу это по его глазам. Но он — бич Божий, призванный наказать Джодаха за гордыню. Когда король падёт, мы очистим эту страну от ереси. И от самого лекаря тоже». В своей лавке на окраине города Джон Дейви Харрис задул последнюю свечу. Огарок воска неприятно затрещал и испустил струйку вонючего дыма. Джон сидел в темноте, слушая, как за окном начинается метель. Мелкие снежинки бились в мутное стекло с сухим, шуршащим звуком, похожим на шорох крысиных лап. Всё шло строго по его, Джона, плану. Но почему-то внутри, вместо триумфа, разливалась холодная, липкая пустота.