Школа «Astralis». Remake.

Тренировка у Торна подходила к концу. Уайлд, мокрый от пота, отрабатывал серию ударов на мешке. Мышцы гудели, дыхание сбивалось, но он не останавливался. Торн не любил, когда ученики останавливались. Рори вошла в зал бесшумно и села на скамейку у стены. В джинсах, в толстовке — явно не для тренировки. Просто села, закинула ногу на ногу и стала смотреть. Уайлд её не заметил. Он вообще ничего не замечал, кроме мешка перед собой. Торн заметил и подошёл. — Ты из Е-тира. — Да, я Рори Кингсли. — Что здесь делаешь? Мы тут не любим зрителей. — Я не зритель. Я жду, — Она кивнула в сторону Уайлда. — Его. Торн проследил за её взглядом. Уайлд как раз проводил скоростную серию — ноги мелькали, мешок метался. — Монтэль, — произнёс Торн. Потом снова посмотрел на Рори. — Жди, только тихо, и не мешай. — Я буду. Торн кивнул и отошёл. Через пятнадцать минут он свистнул: — Спарринг! Монтэль, Вайс — на ринг! Уайлд вытер лицо, шагнул на ринг. Бумер уже ждал — спокойный, как скала. Они встали в стойки. — До трёх очков. Начали. Уайлд атаковал. Быстрая двойка ногами — Бумер ушёл. Ещё серия — Бумер блокировал, но что-то было не так. Бумер двигался медленнее обычного, бил мягче, открывался там, где никогда не открывался. Уайлд списал это на усталость — они все вымотались за тренировку. Первое очко. Бумер на полу. Поднял ноги и рывком встал на ноги. Второе очко. Снова на полу. Уайлд ничего не понимал. Бумер никогда так не проигрывал: он был быстрее, сильнее, опытнее, и вдруг пропускал удары, которые блокировал бы с закрытыми глазами. Третье очко. Бумер рухнул на татами и остался лежать, глядя в потолок. Торн свистнул. — Конец. Победа Монтэля. Уайлд стоял над Бумером, тяжело дыша: — Что это было? — Ты выиграл. — Я не выиграл. Ты... — Уайлд осёкся. Бумер смотрел на него спокойно, без тени смущения. И в этом спокойствии Уайлд прочитал ответ. — Ты поддался. Бумер сел, опираясь на локоть: — Поддался. — Нахрена, Вайс? — Не здесь. — Бумер кивнул на край зала. Но Уайлд не смотрел по сторонам. Он смотрел только на Бумера, и внутри закипала злость пополам с обидой. Он не хотел подачек: не от Бумера, не от того, кому он доверял. Рико стоял у ринга. Он видел всё: и Рори на скамейке, и Бумера на полу, и лицо Уайлда, который всё ещё не понимал. Рико вздохнул, шагнул к рингу и несильно хлопнул Уайлда по спине: — Монтэль. — Что? Рико молча кивнул в сторону скамейки у стены. Уайлд повернул голову и замер. Рори сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела прямо на него. Встретилась с ним взглядом и чуть улыбнулась. Не насмешливо, а тепло. Уайлд перевёл взгляд на Бумера. Тот всё ещё сидел на татами: — Ты... из-за неё? — Она пришла посмотреть на тебя. Зачем мне было портить картину? — Ты мог просто сказать. — Ты бы начал спорить, и проиграл бы по-честному, а она бы смотрела, — Бумер пожал плечами. — Я выбрал вариант, в котором ты выглядишь хорошо. Уайлд хотел возразить, но не смог, потому что Бумер был прав, и потому что Рори действительно сидела там и ждала его. — Больше так не делай, — сказал он наконец. — Не буду. Извини. Уайлд протянул руку. Бумер взялся. Рико, стоявший рядом, тоже протянул руку без слов, просто чтобы помочь. Вдвоём они подняли Бумера на ноги. Тот отряхнулся, кивнул Уайлду и пошёл к раздевалке. Уайлд спрыгнул с ринга и направился к скамейке. Рори поднялась: — Давно ты здесь? — Минут двадцать. Ты был занят. — Надо было сказать. Я бы... — Ты бы начал нервничать и проиграл бы ещё быстрее, а так хотя бы красиво. — Она помолчала. — Бумер хорошо падает. Артистично. — Он поддался. — Я заметила, но ты сказал ему не делать так больше. Это важно. — Откуда ты... — Я читаю по губам, Уайлд, и по лицам. У тебя всё на лице написано. Уайлд не нашёлся что ответить. Рори взяла сумку: — Ты закончил? Я хотела предложить растяжку вместе, если ты не против. — Не против. Только мне надо в душ. — Жду в шестом зале. Она пошла к выходу. Рико, проходя мимо, бросил: — Хорошая девушка. — Она просто друг. — Ага. — Рико усмехнулся. — Он тоже так говорил, и угадай, кто встречается с главой студсовета? Уайлд пошёл в раздевалку, чувствуя, как горят кончики ушей. За спиной послышался смех Рико — негромкий, но отчётливый. Зал номер шесть встретил их тишиной и полумраком. Верхний свет уже погасили, горели только боковые лампы вдоль стен. Рори сидела на мате и ждала, скрестив ноги. Когда Уайлд вошёл — всё ещё влажный после душа, в свежей футболке, — она кивнула ему, и он сел рядом. Они не заметили, что в дальнем углу зала, на скамейке у тренажёров, сидел Торн. Он просматривал что-то в планшете, но взгляд его то и дело отрывался от экрана и скользил по залу. Случайно он здесь оказался или нет — никто не спрашивал. Рядом с ним стоял Бумер. Уайлд не заметил и его — вошёл в зал, видя только Рори на мате. — Готов? — спросила она. — Всегда. Они начали с наклонов. Потянулись вперёд, к носкам. Рори двигалась осторожно, но уже увереннее, чем раньше. Уайлд повторял за ней, хотя его гибкость позволяла ему складываться почти без усилий. — Ты специально делаешь вид, что тебе тяжело? — спросила Рори, покосившись на него. — Я не делаю вид. Я проявляю солидарность. — Солидарность выглядит фальшиво, когда ты можешь сложиться пополам, как перочинный нож. — Ладно. — Уайлд выпрямился. — Тогда давай честно. Они перешли к шпагату. Рори опустилась в продольный и замерла, упёршись ладонями в мат. До конца не хватало сантиметров семи. — Дави на плечи, только аккуратно. Уайлд встал сзади, положил ладони ей на плечи. Медленно надавил. — Если больно — скажи. — Не больно, просто страшно. — Я держу. Она опустилась ещё на сантиметр. Потом ещё. Мышцы натянулись, но спина молчала — впервые за полгода она не кричала, не протестовала, не напоминала о себе тупой ноющей болью. — Ещё, — выдохнула Рори. — Уверена? — Да. Он надавил чуть сильнее. Она опустилась до конца, села в полный шпагат и замерла, боясь дышать, боясь, что если она вдохнёт — всё исчезнет, и боль вернётся, и окажется, что это был сон. — Рори. — Голос Уайлда был тихим и ровным. — Ты сидишь в шпагате. — Я знаю. — Ты не дышишь. Выдыхай, сейчас задохнешься. Она выдохнула, вдохнула и рассмеялась — нервно, но счастливо. Слёзы потекли по щекам, но на этот раз она не пыталась их спрятать. Просто сидела и смеялась, и плакала одновременно, и ей было всё равно, кто это видит. Торн поднял голову от планшета, посмотрел на них, но ничего не сказал, только уголок рта дрогнул, и он вернулся к работе. Бумер стоял, скрестив руки, и на его лице читалось то редкое выражение, которое появлялось у него только в моменты, когда он видел, как кто-то преодолевает себя. Что-то среднее между уважением и гордостью. Уайлд убрал руки с плеч Рори.: — Получилось. — Получилось, — повторила она, вытирая лицо. — Сука. Я думала, это никогда не получится. — Ты просто ждала правильного ассистента. — О боже, ты научился шутить. — Я всегда умел, просто не хотел тебя пугать. Она засмеялась и швырнула в него кроссовкой, он поймал и в этот момент дверь открылась. Рокси Вентура стояла на пороге. Высокая, в неизменном деловом костюме, который она носила даже после заседаний. Она обвела взглядом зал — Торна в углу, Бумера у тренажёров, Рори на мате и Уайлда с кроссовкой в руке. — Я надеюсь, это не то, на что это похоже, — сказала она, глядя на них с поднятой бровью. — Это растяжка, — ответила Рори, всё ещё улыбаясь. — Просто растяжка. — Со снятием кроссовок? — Он заслужил. Рокси хмыкнула и перевела взгляд на Бумера: — Любимый мой враг народа, ты обещал помочь с документами Студсовета: бюджет, заявки. Всё то, что ты ненавидишь. — Я не обещал. Ты приказала. — Это одно и то же. Пошли. Бумер вздохнул, отлепился от тренажёра и кивнул Уайлду: — Монтэль, Кингсли, моё уважение. — Мог предупредить что тут будешь, — прорычал Уайлд. — А не подглядывать и сидеть, как мышь. — Как же я могу упустить момент свидания. Такого трогательного. В прямом смысле этого слова, — Бумер направился к выходу с улыбкой до ушей. Рокси задержалась на секунду, глядя на Рори: — Ты сияешь. — Я сижу в шпагате. — Вижу. — Рокси улыбнулась не официальной улыбкой председателя, а настоящей, сестринской. — Молодец. Завтра расскажешь. Она вышла и дверь захлопнулась. Рори перевела дух и легла на спину, раскинув руки. Уайлд сел рядом: — Ты в порядке? — Я в полном порядке. Впервые за долгое время — в полном. Они помолчали. Где-то в углу скрипнула скамейка — Торн поднялся, убрал планшет в сумку и направился к выходу. Проходя мимо, он остановился: — Кингсли. Рори села: — Да, сэр? — Шпагат — это хорошо, но на следующей неделе у вас зачёт. Там нужен не только шпагат. Подтяни бег. — Да, сэр. Торн кивнул и пошёл к двери. У порога обернулся через плечо: — Монтэль. Помоги ей. У тебя получается. И вышел. В зале стало тихо. Только лампы гудели под потолком. Рори посмотрела на Уайлда: — Кажется, нас только что благословил тренер Торн. — Кажется, да. — Это что-то значит? — Не знаю. — Уайлд посмотрел на дверь, за которой исчез Торн. — Но если он сказал «помоги», то я помогу. Рори улыбнулась, поднялась и отряхнула форму: — Тогда завтра будем бегать. — Будем бегать, — повторил Уайлд. Она взяла сумку и пошла к выходу. У двери обернулась: — Уайлд. — М? — Спасибо. За всё. И вышла, не дожидаясь ответа. Уайлд остался в пустом зале. Свет ламп отражался в полированном полу. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылась Рори, и думал о том, что Рико, кажется, был прав и это пугало, но уже не так сильно, как вчера. Вдруг дверь снова открылась и Рори заглянула в зал. — Долго сидеть будешь? Пошли в общагу. — А, да, да, — Уайлд встал на ноги и пошел за ней.

***

Вечер опустился на общежитие, и коридоры восьмого этажа затихли. Маршалл стоял у двери комнаты 904 и смотрел на цифры номера:

Ноль. Девять. Ноль. Четыре.

Вчера он обещал постучать снова. И вот он здесь, сжимая в кармане ингалятор. Она могла не открыть, могла сказать «уходи», могла просто промолчать. Он постучал. Тишина. Потом шаги — лёгкие, почти неслышные. Дверь открылась. Эверест стояла на пороге. Тёмная футболка до середины бедер, домашние штаны, волосы собраны в небрежный пучок. Под глазами — тени, но взгляд был не таким затравленным, как вчера: уставшим, но спокойным. — Ты пришёл, — сказала она. — Обещал. — Зачем? — Я же говорил, чтобы ты знала, что ты не одна. Эверест оперлась плечом о дверной косяк. Её пальцы машинально теребили край футболки. Она смотрела на него — долго, изучающе, будто решала что-то про себя. Потом отступила на шаг: — Заходи. Маршалл переступил порог и остановился. Комната была почти пустой: ни плакатов на стенах, ни фотографий на тумбочке, ни косметики на столе. Никаких безделушек, никаких признаков того, что здесь живёт человек, а не временный постоялец. Только одежда, аккуратно сложенная на стуле, планшет на столе и на кровати старый волейбольный мяч. Маршалл заметил его сразу. Потёртый, с выцветшей эмблемой юниорской сборной. Мяч лежал на подушке, как лежат вещи, которые берегут. Единственная личная вещь в этой стерильной комнате. Он ничего не сказал. — Садись, — Эверест кивнула на стул. Он сел. Она опустилась на кровать, поджав ноги под себя. Мяч остался лежать у подушки — она не взяла его, но и не отодвинула. — Ты говорил, что твой отец умер от астмы, — сказала она. — Да, когда мне было десять. — Ты боишься, что с тобой случится то же самое? — Боюсь каждый день, — Маршалл достал ингалятор, повертел в руках. — Но я всё равно бегаю, потому что если я остановлюсь — страх победит. Эверест медленно кивнула. Будто что-то обдумывая: — Твой отец... он знал, что ты продолжишь? — Знал. Он говорил: «Пока дышу — живу. А пока живу — счастлив». Я запомнил. — Хорошие слова. — Да. Они помолчали. Эверест смотрела на свои руки. — Со мной случилось плохое, — сказала она тихо. — Из-за этого я ушла из спорта. Я не готова рассказывать. Может быть, никогда не буду готова. — Не рассказывай, — сказал Маршалл. — Я не спрашиваю. Она подняла глаза: — Ты правда не спрашиваешь: вчера не спросил, сегодня не спрашиваешь. Почему? — Потому что это твоё. Не моё. Захочешь — скажешь, не захочешь — я здесь не для этого. Эверест перевела взгляд на мяч. Он лежал у подушки — старый, потёртый, с выцветшей эмблемой. Она смотрела на него долго, но в руки не брала. — Когда я играла, у меня был ритуал, — сказала она. — Перед каждой игрой я подбрасывала мяч три раза и ловила. Это был мой способ сказать себе: «Всё под контролем». Я не делала этого два года. — Может быть, когда-нибудь сделаешь снова. — Может быть. Она перевела взгляд на Маршалла: — Ты первый человек за два года, который сидит в этой комнате. Просто чтобы ты знал. Маршалл кивнул. Без лишних слов, без «я польщён». Просто кивнул. — Посидишь ещё? — спросила она. — Сколько нужно. — Тогда расскажи что-нибудь. Не обо мне, а о себе. Маршалл задумался. — В детстве я боялся темноты, а мой отец — нет. Его это удивляло. Он говорил: «Свет сковывает воображение. В темноте ты сам решаешь, что видеть. А ночник... ночник — это готовые картинки. Их придумали за тебя». Он специально выключал свет в моей комнате, когда я засыпал. Не чтобы напугать, а чтобы научить. — Научил? — Не сразу. Я долго боялся, а потом понял: он был прав. Темнота — это не страшно. Страшно — когда тебе показывают только то, что разрешено. — Он помолчал. — Я до сих пор сплю с ночником, но теперь — потому что хочу, а не потому что боюсь. Эверест долго молчала: — Твой отец был умным человеком. — Да. Я жалею, что не успел сказать ему это. Они просидели ещё час, а может, больше. Говорили о мелочах: о тренировках, о Кузнецове, о странной еде в столовой. Не о прошлом, не о травмах. Просто разговаривали, как два человека, которые учатся быть рядом. Когда за окном совсем стемнело, Маршалл встал: — Я, наверное, пойду. Завтра на занятия. — Да. — Я постучу снова, если ты не против. Эверест посмотрела на него, потом на мяч, потом снова на него. — Стучи. Он вышел и дверь закрылась. В коридоре Маршалл прислонился к стене и выдохнул. Сердце колотилось как после третьего круга, но ингалятор не понадобился. — Чего такой бледный? — Уайлд, проходящий мимо, подошёл к нему. — Всё… — Маршалл сглотнул. — в порядке. — Уайлд, — стоящая сзади Рори окликнула его. Когда он повернулся, она кивнула на дверь комнаты Эверест. — Понял, — кивнул Уайлд, переведу взгляд на Маршалла. — Как раскроется, держись ближе, но не трогай. И старайся не трогать тему спорта. Она дрожит, когда слышит. — Интересные познания, Монтэль, — нейтрально сказала Рори. — Наблюдаю за каждым. Работа такая, — пожал плечами Уайлд, продолжая путь. А в комнате 904 Эверест сидела на кровати и смотрела на мяч. Её рука потянулась к нему — и остановилась. Пока нет. Ещё рано. Но, может быть, когда-нибудь. Она выключила свет, но оставила ночник гореть.

***

Лео нашёл её в парке. Это вышло не специально — он просто гулял после занятий, сворачивал туда, где тише, и на одной из дальних скамеек у фонтана увидел знакомый силуэт. Тень сидела, скрестив ноги, с блокнотом на коленях. В ушах — наушники, но он уже знал, что музыки в них нет. Она просто приглушала мир. Рядом с ней на скамейке лежали карандаши — штук пять, все разной твёрдости. Она рисовала что-то быстрыми, точными штрихами и не замечала ничего вокруг. Лео подошёл и остановился в нескольких шагах: — Можно? Тень подняла голову, узнала его и вытащила один наушник: — Садись, только тихо. Он сел на другой конец скамейки — не слишком близко, не слишком далеко, достал из рюкзака потрёпанный учебник по математике и открыл на заложенной странице, но читать не стал. Просто держал книгу в руках и смотрел, как Тень рисует. Её рука двигалась плавно, без рывков. Карандаш то летал по бумаге, то замирал, когда она оценивала пропорции. — Ты всегда рисуешь одна? — спросил Лео. — Обычно да. — Почему? Тень отложила карандаш: — Потому что когда кто-то смотрит, я начинаю думать, что он ждёт результата. А результат — это не главное. — А что главное? — Процесс, — Она повертела карандаш в пальцах. — Когда я рисую, я не думаю. Ни о матери, ни о школе, ни о том, что я здесь чужая. Есть только линия, и следующая линия, и следующая. Лео кивнул: — У меня так с математикой, когда решаешь уравнение, мира не существует. Только числа. — Но ты здесь не решаешь уравнение. — Нет. — Он закрыл учебник. — Я здесь, потому что хотел побыть... с кем-то, кто понимает. Тень посмотрела на него. Долгим, изучающим взглядом — так она смотрела на объект, который собиралась нарисовать. — Ты странный, Лихтенберг. — Знаю. — Это комплимент. — Тогда спасибо. Она вернулась к рисунку. Лео заметил, что она рисует не пейзаж, не цветы, не фонтан. Она рисовала людей. Точнее — одного человека. Он не мог разглядеть лицо, но видел фигуру: прямую спину, расправленные плечи, занесённую для удара ногу. Кого-то с ринга. — Ты рисуешь нас? — спросил он. — Иногда. У вас интересные тела. Лео поперхнулся: — В каком смысле? — В прямом, — Она наконец посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Вы все двигаетесь по-разному. Уайлд — быстро, легко, как будто гравитация на него не действует. Рори — осторожно, но когда бьёт — резко. Чейз — как машина. А ты... — А я? — Ты двигаешься так, будто тебе некуда спешить. Будто ты всё время думаешь. — Потому что я всё время думаю. Это моя проблема. — Это не проблема. — Тень перевернула страницу блокнота. — Это просто другой тип движения. Она начала новый набросок. Лео увидел, как на бумаге появляются очертания: сутулые плечи, очки, книга в руках. — Это я? — Ты. Сиди, не дергайся. Он выпрямился. Тень усмехнулась — едва заметно, уголками губ. — Не настолько ровно. Будь собой. Лео расслабил плечи. Вернулся в свою обычную позу — чуть сгорбленную, с книгой на коленях. Тень рисовала молча, и он молчал. В парке шумели фонтаны, где-то далеко смеялись Рокки и Зума, где-то кричал Кузнецов на чью-то нерадивую группу. Через полчаса Тень отложила карандаш: — Готово. Она развернула блокнот. Лео увидел себя — но не такого, каким привык видеть в зеркале. На рисунке он не выглядел неуклюжим. Он выглядел спокойным и задумчивым. Человеком, которому не нужно никуда спешить. — Это... я? — Ты. Только без маски. — Я не ношу масок. — Носишь. — Тень закрыла блокнот. — Ты притворяешься, что тебе всё равно, что ты в Е-тире, что ты не жалеешь, что не попал в математический А, но тебе не всё равно и это нормально. Лео молчал. Потом сказал: — Ты первая, кто это заметил. — Я много чего замечаю. Это моя проблема. — Это не проблема. Это просто другой тип зрения. Она убрала карандаши в пенал. Уже встала, но задержалась: — Можно вопрос? — Да. — Твои очки. — Она кивнула на его лицо. — Я рисую людей. Я знаю, как свет преломляется в линзах. У тебя нет диоптрий. Лео замер. Рука машинально потянулась к очкам — поправить, сдвинуть, спрятаться: — Ты заметила. — Я много чего замечаю. Так зачем? Он снял очки. Без них его лицо стало другим — моложе, уязвимее, настоящим. — В четвёртом классе меня травили. Я был мелкий, странный, любил книжки. Однажды старшеклассник подошёл и просто... сломал мне нос. Без причины. Я потом месяц ходил с пластырем. А когда пластырь сняли, я купил очки: простые, без диоптрий, и вдруг оказалось, что человека в очках не трогают. Как будто очки — это табличка: «Осторожно, ботаник. Я скучный. Не бейте». — И ты их не снимал с тех пор. — Снимал, когда был один. — Он повертел очки в руках. — Это глупо? Тень долго смотрела на него. Потом достала из пенала карандаш, открыла блокнот на новой странице, быстрым движением исправила что-то в рисунке и развернула к нему. На портрете Лео был без очков. — Не глупо, — сказала она. — Но тебе лучше без них. Она убрала блокнот и пошла по аллее. Уходя, обернулась: — Лихтенберг. — Да? — Приходи завтра ко мне. Я нарисую тебя другим. Без очков. И ушла. Лео остался на скамейке. В одной руке — учебник по математике, в другой — очки, которые ему никогда не были нужны. Он посмотрел на них, а потом убрал в карман. И впервые за долгое время улыбнулся. Не потому что было смешно, а потому что кто-то увидел его настоящего и не отвернулся.