Подношение с характером

      Пророчество, заученное младшим принцем клана Ниджику наизусть, дословно звучит так: «И придет день, когда луна закроет собой горящее солнце. И две голодные змеи, восставшие по зову своего хозяина, обовьются вокруг нежного стана обещанной ему процветающим кланом жертвы. И свершится то, что предначертано». И на этом самом интригующем моменте откровения старое пророчество обрывается, не дав ответа на вопрос, что же именно там «предначертано».       Занку эта тема манила с детства. Он, втайне ото всех прогуливая скучные занятия и вопреки строжайшим запретам родителей, проникал в огромную библиотеку, где в пыльном полумраке хранились редкие, пахнущие временем экземпляры древних книг. С упрямством, достойным истинного Ниджику, юноша пытался откопать среди этого вороха мудрости хоть крупицу истины. Получалось из рук вон плохо, но младший принц не сдавался, с каждым разом вырывая у судьбы еще один крошечный кусочек мозаики. Юному наследнику удалось узнать, что жертвой, которую некий могущественный клан обязан «выплатить», является младший наследник, обладающий искрой дарителя.       — Как хорошо, что у меня потенциала ноль, — фыркает Занка, захлопывая книгу и решительно берясь за следующую.       Внезапно парня пронзает током, стоит лишь подушечкам пальцев коснуться шероховатой, рассыпающейся от дыхания времени обложки. Рука боязливо вздрагивает, а в груди на миг разливается ледяная паника, животный ужас сковывает внутренности, но так же быстро стихает, оставляя после себя лишь горьковатое послевкусие удивления и странное беспокойство на душе. Что-то плохое неумолимо близится и парень, хоть и чувствует это, но любопытство всё равно пересиливает.       Синие, сощуренные в надежде глаза цепляются за мелкие, почти стершиеся строки: «Сын могущественной ведьмы, рожденный в запретном союзе с самим Богом...»       Разобрать написанное дальше не представляется возможным — чернила предательски поплыли, оставив после себя лишь причудливые иссиня-черные разводы.       — Блин, неужели это всё? — разочарование в голосе Занки граничит с отчаянием. Он почти физически ощущал, как разгадка древней тайны дрожит на кончиках пальцев, готовая вот-вот открыться. Но она вновь утекла, растворилась в небытии, оставив его наедине с недосказанностью. Через пару страниц текст восстанавливается, но внезапный шорох в коридоре заставляет юношу резко захлопнуть тяжелый фолиант и поспешно ретироваться через свой личный вход — рассохшееся окно. Он успевает выхватить взглядом лишь одно-единственное слово.       — Джаббер... — задумчиво, пробуя это диковинное имя на вкус, бормочет блондин, направляясь в свою комнату. Но дойти не дают: из кабинета отца доносятся напряженные, звенящие от ярости голоса на повышенных тонах. Неосознанно затаив дыхание, Занка прислушивается и узнает срывающийся голос матери — та взывает к здравому рассудку мужа, но, очевидно, ее мольбы разбиваются о глухую стену его упрямства.       — Я уже принял решение. И оно окончательное! — мужчина, багровея от гнева, с грохотом опускает тяжелый кулак на столешницу, ставя в их бессмысленной перепалке жирную точку.       — Ты не можешь пожертвовать нашим сыном из-за какой-то нелепой городской легенды! — протестует дрожащий, полный слез женский голос, и сердце Занки пропускает болезненный удар. Он подается всем телом ближе к двери, вслушиваясь внимательнее.       — Да? Ну раз это всего лишь легенда, наш сын вернется из этого треклятого храма живым и невредимым. Неужели ты не знаешь характер своего сына? Этот упрямец из любой западни найдет выход. И ты, будь так добра, найди выход из моего кабинета, мне нужно работать.       Парень молниеносно отскакивает от дверей и скрывается за мраморными колоннами за миг до того, как мать вылетает из кабинета, с оглушительным грохотом захлопнув за собой тяжелую дверь. Выглянув из своего ненадежного укрытия, Занка застывает, оглушенный увиденным: её бледные, почти зеленые щеки и пустой, неживой взгляд пробирают до самых костей ледяным холодом, и он из последних сил сдерживает рвущийся наружу порыв броситься к ней.       Весь остаток дня младший наследник бродит по поместью, словно неприкаянный призрак. Подавленный, почти убитый тревогой, он, однако, не может даже допустить мысли о побеге. Это было бы слишком низко, почти подло. Совсем неподобающе для молодого аристократа. Подняв отрешенный взгляд к небу, Занка с удивлением понимает, что уже вечер. В дверь его покоев раздается осторожный, почти робкий стук, и в голове, как набат, звучит чужой, безжизненный голос: «Час расплаты настал».       В комнату бесшумными тенями скользят слуги, неся в руках странные, переливающиеся в свете свечей одеяния и тяжелые украшения. Сразу за ними, с заминкой и явной неохотой, входит и сам господин Ниджику. Вид у него глубоко сожалеющий, но начать тяжелый разговор с сыном он не решается. Вместо слов следует лишь скупой, повелительный взмах руки и слабый кивок в сторону застывших слуг.       — Стойте! — отчаянный вскрик Занки тонет в шорохе тканей. Пара крепких мужчин бесцеремонно хватает его под мышки, давая двум другим возможность приняться за переодевание. — Что происходит?! Почему вы молчите?       Блондин яростно вырывается, почти отбиваясь от цепких лап телохранителей, но его снова и снова перехватывают за запястья. Пользуясь моментом, отец откупоривает ампулу с подозрительно-переливающейся жидкостью и одним резким движением вливает тягучую сладость в рот сына. Занка дергается, пытаясь сплюнуть, но лишь судорожно глотает, захлебываясь вместе с гадостью застрявшим в горле криком.       — Что это... — шепчет он, безвольно повисая на руках держащих его людей. Перед глазами всё плывет, и он смиренно позволяет наконец натянуть на себя тяжелые, вычурные одежды.       — Подготовка подношения, сынок.       Занка уж было кривится в бессильной злобе, готовый выплюнуть в лицо отца проклятие, но видит в дверном проёме мать. Её расширенные, мокрые от слез глаза смотрят на него с таким всепоглощающим ужасом, что в носу предательски начинает щипать. Теперь слезы застилают его собственные глаза, но не от страха за себя, а от чистой, разрывающей сердце жалости к ней. Он хочет подбодрить её, заверить, что обязательно вернется домой, но язык немеет, позволяя лишь жалко, бессильно улыбнуться, прежде чем тьма поглощает его. Сквозь ватную пелену прорывается лишь душераздирающий женский крик.

«Я вернусь, мама...»

      Резкий удар об асфальт выбивает дух и заставляет очнуться. Голову раскалывает боль, а к горлу подступает тошнота. Превозмогая головокружение, парень хмуро смотрит на храм, перед которым его так бессовестно выкинул собственный отец. Высокое здание теряется в густой чаще леса, вход оскалился острыми шипами и охраняется двумя золотыми змеями, застывшими в немом предупреждении. Как будто эта картина только что сошла со страниц книги.       — Ман и Кира, — безошибочно узнает их Занка, воскрешая в памяти строки из древнего текста, найденного в библиотеке. — Так вы действительно существуете...       Он опускает голову и горько усмехается собственному глупому положению. А потом замечает, что его исписанные непонятными символами запястья рассечены.       Кровь, сочащаяся из ран, оставленных ритуальным кинжалом, марает тяжелые золотые браслеты, наполняя зловещим цветом темно-синие камни. Затаив дыхание, Занка наблюдает, как камни наливаются фиолетовым, принимаясь испускать мерное, неземное свечение. В следующее мгновение раздается утробный грохот — это шипы, преграждавшие вход, послушно ушли в землю, открывая ему путь во тьму храма, откуда, как Ниджику чувствует нутром, пути назад для него уже не будет.       Однако изменились и змеи. Занка готов поклясться: еще секунду назад их пасти были намертво сомкнуты. Сейчас же, широко распахнутые, они обнажали длинные, влажно блестящие клыки, обещающие мгновенную смерть. Ниджику, вопреки здравому смыслу, делает ещё один шаг вперед, переступая порог, и мир качается перед глазами — он чуть не падает, но змеиный хвост обвивает его талию, удерживая в равновесии. Он хочет поблагодарить, но чужой голос, низкий и насмешливый, до боли похожий на тот, что звучал в поместье, перебивает его мысли.       — Кира, ты, как всегда, сама забота. Благодаря тебе моя невеста не пострадала, молодец.       Резко повернувшись, блондин встречается взглядом с ним. Высокий, статный мужчина в струящихся одеяниях и с такими же вычурными украшениями на теле. Его темная кожа мерцает золотом в свете выглянувшего из-за луны солнца, а черные волосы, собранные в тяжелые дреды, падают на удивительно молодое, привлекательное лицо.       Но Занку смутило не это.       — Какая я тебе невеста, додик?! — выплевывает он, чувствуя, как от возмущения кровь приливает к щекам.       — Тебе что, больше понравится, если я буду звать тебя «подношением», смертный?       Ниджику раздраженно прикусывает изнутри щеку, сводя брови к переносице. Он не отрывает глаз от сына ведьмы.       — Зачем я тебе?       — Было забавно заиметь рядом такого преданного фаната. Младший господин Ниджику в последнем поколении ведь всю свою короткую жизнь только и делает, что пытается разузнать обо мне всё. А я, знаешь ли, очень чувствителен к тому, что кто-то из смертных меня поминает, — Джаббер делает театральную паузу. — Да и другая причина есть. Не самая романтичная, конечно, но обязательная.       — Ты должен сожрать меня? — с нервным смешком предполагает блондин, заставляя полубога расхохотаться. Гулкое эхо храма подхватывает этот рокочущий смех, от которого мороз продирает до костей.       — Давно у меня не было такой занятной невесты, — Джаббер выделяет последнее слово особой, интимной интонацией, и до Занки наконец доходит скрытый смысл. Словно пуля, он влетает в висок, заставляя щеки и кончики ушей мгновенно залиться густым, предательским румянцем. В голове взрывается лавина панических вопросов, которые Ниджику не озвучит и под страхом смерти.       — Да, нам нужно просто переспать, чтобы завершить ритуал. В противном случае погибнем мы оба. А заодно и твой клан потихоньку вымрет, — читая его мысли, будничным тоном вещает Джаббер и одаривает его дружелюбной, отчего-то жуткой улыбкой. — О да, малыш, ты очень громко думаешь. Кстати, все мои предыдущие невесты возвращались в клан сразу после ритуала и умирали только в глубокой старости, если ты вдруг до сих пор боишься, что я тебя съем. Я ничего не упустил?       — Я не вернусь.       — Но ты же обещал матери?       — Не вслух ведь, — Занка чудом сдерживается, чтобы не сорваться на грубость. — Ладно, проехали. Где там твои змеи из пророчества? Давай, приступай.       То, с какой отчаянной, обреченной смелостью парень разводит руки в стороны и зажмуривается, точно мученик на плахе, снова выбивает из полубога смех. Он наконец подходит вплотную, и, наклоняясь к самому лицу блондина, чувствует его сбитое, горячее дыхание на своей коже, улыбаясь уголком губ — парень до дрожи боится открыть свои прелестные небесно-голубые очи. Вонгер приближается еще на сантиметр, почти касаясь губами его губ, но резко переводит взгляд ниже — на запястья, с которых до сих пор капает кровь, разбиваясь о светлый мраморный пол алыми бусинами.       — Что с тобой? Кровотечение давно должно было остановиться, — бесцеремонно хватая чужие кисти, Джаббер хмуро оглядывает нарисованные на коже руны и замечает роковую ошибку. Брюнет спешно исправляет ее, ловя уже теряющего сознание блондина за талию и прижимая к своей груди.       — Переходи уже к своему дурацкому ритуалу, чё ты возишься со мной, как курица-наседка... — возмущенное бурчание Ниджику обрывается на полуслове, стоит чужим пальцам властно взять его за подбородок, заставив запрокинуть голову и взглянуть в чужие глаза.       — Было бы всё так просто, я бы трахнул тебя еще у подножия, — шепот, опаливший губы, звучит почти угрожающе.       Сознание гаснет, даруя Занке короткое мгновение забытья.

***

      Лениво потягиваясь в огромной кровати, Ниджику сладко мнет подушку и лишь спустя минуту понимает, что обнимает ее ногами. Забывшись, он переворачивается на бок и натыкается взглядом на лежащего рядом мужчину, — Джаббер придурочно отгородился от него целой баррикадой из подушек и также провалился в сон, устав дожидаться, когда парень соизволит очнуться.       Принюхавшись, Занка понимает, что от тела полубога исходит дурманящий, до чертиков аппетитный аромат спелой дыни и корицы. Такой манящий, что Ниджику, повинуясь какому-то животному инстинкту, переползает через подушки и укладывается головой на одну из них, сонно разглядывая чужое лицо.       — Я знаю, что красивый. Но спасибо, — не открывая глаз, с ленцой тянет Джаббер.       — Ой, да иди ты, придурок! — фыркает Занка, отворачиваясь. — И ничего ты не красивый. Просто...       — Что «просто»? — Вонгер резко нависает над ним и делает вид, что его руку свело судорогой, нарочно падая на парня и утыкаясь губами в изгиб его шеи. Ловкий змей.       — Просто с генами повезло, вот что, — сдавленно выдавливает из себя возбужденно-злой Занка и резко отпихивает наглеца обратно в его подушечную крепость.       — Точно. Ты ведь так и не понял суть ритуала, — внезапно осознает Джаббер, садясь и становясь до невозможности серьезным. — Смотри, во-первых, всё должно быть по обоюдному согласию. Во-вторых, мы оба должны получить разрядку. Ты сейчас подумал: «А был ли у него опыт с парнями?». Почему такой ревнивый тон?       — Объясняй уже дальше!       Улыбнувшись этой детской вспышке, Джаббер резко притягивает Занку к себе и целует. Умело, глубоко, сводяще с ума. Так, что внутри всё переворачивается от острого чувства собственной неловкости. Почувствовав это, Вонгер отрицательно качает головой и углубляет поцелуй, бесследно стирая волной горячего возбуждения все его страхи. Слабо простонав в чужие губы, Ниджику льнет ближе, послушно следуя немому намеку: устраивает ладони на широких плечах, пересаживаясь на твердые бедра. Горячие ладони Вонгера забираются под тонкий шелк одеяний, оглаживая дрожащий живот и поднимаясь вверх, пересчитывая ребра.       — Ты, кстати, читал дамский роман, а не историческую хронику, — усмехается меж поцелуями мужчина, прокладывая дорожку из обжигающих прикосновений губ к шее.       — Тогда расскажи, как всё было на самом деле.       — Ну нет, это долгая история. Просто знай: две голодные змеи, обвивающие стан подношения, — чистейшей воды выдумка.       Занка улыбается и тонет в пурпурных глазах напротив, чувствуя, как скользит по плечу тонкая ткань, обнажая всё больше бледной, пылающей изнутри кожи.       — Но ведь Ман и Кира вполне реальны, — запрокидывая голову, позволяя губам Джаббера скользнуть к ямочке на шее, шепчет Ниджику. С губ срывается стон, и от этого звука кадык под языком Джаббера дергается, окончательно лишая его рассудка.       — Реальны. Но зачем втягивать их? Думаешь, тебе будет недостаточно меня одного?       То, как хищно вспыхивают чужие глаза, заставляет Занку оробеть. Он опускает взор и, пытаясь унять дрожь, неосознанно ерзает на чужих бедрах, потираясь о крепкие мышцы, — чужая ладонь ложится на его возбужденную плоть, сжимая сквозь тонкий шелк, и из груди парня вырывается глухой, полный муки стон. Длинные пальцы полубога крепко обхватывают член, чувствуя, как влажная ткань пропитывается смазкой насквозь. Занка толкается бедрами в этот жаркий кулак, молча умоляя ускориться, но получает лишь суровый, потемневший взгляд.       — Пожалуйста... — сдается он, выдавливая из себя эту короткую мольбу, и кончики его ушей при этом снова заливаются алым румянцем.       Смерив его взглядом, от которого у Занки перехватывает дыхание, Вонгер качает головой, словно пытаясь отогнать преследующие мысли. Брюнет упирается ладонью в чужую грудь и властно, но бережно откидывает парня на прохладные простыни, устраиваясь меж покорно раздвинутых ног. Смоченные в смазке пальцы обхватывают тонкую щиколотку, и Джаббер прижимается губами к белоснежной коже икры, — он, не разрывая зрительного контакта, нарочито медленно скользит поцелуями выше, к колену, шумно втягивая носом запах чужой кожи. Занка замирает, зачарованно наблюдая за ним и следом выгибается дугой, чувствуя обжигающий жар чужого дыхания на внутренней стороне бедра.       — Ты издевательски тянешь... — низко, закатывая глаза от ощущения трущейся о бедро твердой, горячей плоти, стонет Ниджику. Внизу живота всё скручивается в тугой узел почти до боли, — парень впервые в жизни чувствует себя настолько развратно беспомощным, и от осознания этого краснеет еще гуще, прижимаясь к любовнику плотнее. Он тяжело разлепляет веки и с немой мольбой глядит на искусителя, что уже избавил их от лишней одежды.       — Ты так невероятно хорошо выглядишь в моей кровати, — хрипло воркует тот, нагло ухмыляясь, и приставляет один палец, мягко проталкивая его внутрь. Занка давится вскриком, подскакивая на локтях. Он замирает, с жадностью завороженно следя за чужими плавными, уверенными движениями.       — Не больно? — тихо спрашивает брюнет, наклоняясь к самому лицу.       Вместо ответа Занка поддается порыву и резко притягивает Джаббера к себе за шею, утягивая его в жадный поцелуй, — мужчина в этот момент добавляет второй палец, ловко сгибая фаланги внутри, а после слегка разводя пальцы, растягивая горячее нутро. Он ищет, не разрывая хаотичного, мокрого поцелуя, и, услышав сдавленный, полный наслаждения стон, торжествующе улыбается. Занка жмурится — горячий узел внутри медленно развязывается, топя стыд и оставляя лишь животное желание ощутить внутри нечто большее. Забывшись, он кусает чужую губу, пытаясь сдержать рык, и выгибается навстречу, пачкая себе живот теплым семенем.       — Вот это правильно, незачем сдерживаться, — пьяно шепчет Вонгер и отстраняется, любуясь тем, как Ниджику мелко дрожит в сладких судорогах, комкая в пальцах красный шелк простыни. Но парень не успевает отдышаться, как его накрывает новой волной дикого, неконтролируемого возбуждения. Джаббер не церемонится — входит в него резко и глубоко, до упора. Перед глазами взрываются звезды, и Занке до скрежета зубов хочется расцарапать смуглую спину, искусать эту наглую шею, выпить его до дна.       — Знаешь... ты первый, кого мой нейротоксин так завел, — шепчет Вонгер, наслаждаясь его реакцией.       — Та розовая дрянь от отца?       — Именно, — смеется он, скользя пальцами по бокам, по чувствительным рёбрам и наслаждаясь нежностью кожи под подушечками пальцев.       Ниджику всем своим видом ясно дает понять: не дашь — возьму сам. Он впивается ногтями в плечи мужчины, пока по телу прокатывается вязкая волна чистейшего экстаза, сбивая дыхание и оставляя приятную пустоту. Блондин глупо улыбается и переворачивается на бок, чувствуя, как по животу текут густые капли. Вонгер, такой же измученный, ложится рядом и принимается покрывать поцелуями его плечи, скользя ладонью по бедру.       — Что теперь?       — Поспи, наберись сил. А потом возвращайся к семье, — голос его звучит надломленно, совсем не так, как должны звучать слова искренности. Заметив фальшь, Занка резко разворачивается и хмуро ловит его взгляд.       — Я же сказал: я не вернусь.       Джаббер пожимает плечами и упорно молчит, просто глядя в его глаза, ожидая, пока Занку сморит сон.       — Я рад, — едва слышно выдыхает полубог, рассматривая проступающие на их влажных телах светящиеся символы связи.       Ритуал завершен, но невеста не уходит. Впервые за сотни лет жертва добровольно остается рядом, а Вонгер впервые чувствует себя по-настоящему счастливым.       Ман и Кира же, по-прежнему остающиеся на своих местах хранителей древнего храма, с немым удивлением наблюдают, как у подножия их дома начинает расцветать сад, что считался мертвым уже много лет.