Благими Намерениями Леди Блэк

Смерть пахла мокрой уральской землёй, дешёвой хлоркой и закисшим клюквенным морсом, который дочь Валерии принесла в литровой банке и оставила на тумбочке.  Там, в палате интенсивной терапии четвёртой городской больницы Екатеринбурга, за окнами шумел тяжёлый бесконечный август. Вода хлестала по жестяному отливу, размывая серые контуры панельных пятиэтажек, а тополя стояли тёмные, прибитые к асфальту ливнем, точно мокрые сторожевые псы. Валерия Ивановна умирала тяжело, с хрипом, чувствуя, как легкие постепенно заполняются холодной, тяжёлой жижей, а сердце — старый изношенный мотор, отработавший тридцать лет в кабинетах первой средней школы — даёт последние неровные сбои. До слуха доносились всхлипы Леночки, её взрослой сорокалетней дочери, и как шуршат подошвы дежурного врача. Ей было пятьдесят восемь лет. Возраст, когда уже перестают строить планы на десятилетия вперёд и чаще вспоминают прожитое. Она похоронила мужа, вырастила дочь, двадцать лет преподавала историю, а потом ещё десять руководила школой. Учителя, родительские собрания, проверки, бесконечные отчёты — работа давно стала её второй жизнью. За годы пришлось научиться жить так, будто этой боли не существовало. Только она никуда не исчезала. Алёшка. Её мальчик.  Ему было двадцать четыре, когда его не стало. Сердце. Просто остановилось посреди душного июльского дня на автобусной остановке. Валерия Ивановна тогда не умерла только потому, что у неё оставалась Леночка и внук Антошка, который так любил прибегать к ней в директорский кабинет за конфетами. Но та часть её души, что умела радоваться утреннему солнцу и запаху сирени, сгнила и осыпалась пеплом прямо на сухую уральскую глину кладбища под Березовским. И вот теперь всё заканчивалось. Хлорка. Морс. Дождь. Валерия Ивановна сделала последний, мучительный вдох, готовая провалиться в долгожданную чистую пустоту, где ничего не болит и больше не нужно писать отчёты. Но пустота отказалась её принять. Вместо мягкого небытия её швырнуло в физическую осязаемую боль. Первым вернулось обоняние. В нос ударил запах застарелой олифы, сухого зверобоя, гниющего шёлка и многолетней пыли. Валерия Ивановна попыталась вдохнуть, но грудную клетку словно сдавило железным обручем. Сердце толкнулось в рёбра — медленно, натужно, со скрежетом, будто шестерёнки заржавевшего механизма провернулись через силу.  «Где я?» — мысль была тупой и тяжёлой, как мокрый ком глины. Она попыталась пошевелить рукой, чтобы нащупать кнопку вызова медсестры, но пальцы отозвались такой резкой, выламывающей суставы болью, что у неё перехватило дыхание. Это не был её привычный, знакомый артрит, к которому за последние годы удалось притерпеться. Это была чужая, глубокая, ледяная суставная немочь. С трудом, преодолевая сопротивление собственного тела, Валерия Ивановна подняла руку к лицу. В тусклом перламутровом свете, просачивающемся сквозь тяжёлые шторы, она увидела свои пальцы.  И похолодела. Это были не её руки. У неё всегда были короткие широкие ладони — крепкие, с утолщёнными суставами, привычные к мелу, журналам и бесконечным тетрадям. Сейчас же перед её глазами дрожали длинные, узловатые, пугающе бледные пальцы с острыми, сухими ногтями идеальной полукруглой формы. Кожа на них казалась пергаментной, почти прозрачной. На безымянном пальце тускло, зловеще поблёскивало массивное золотое кольцо с огромным чёрным камнем, похожим на застывшую каплю болотной воды. На её собственном обручальном кольце, купленном в далёком семьдесят восьмом году в ювелирном на Ленина, не было никаких камней. Только простая золотая полоска, давно врезавшаяся в сустав. — Очнулась всё-таки, — раздался сверху сухой, дребезжащий голос, похожий на шелест сухой травы под ногами. — А я уж думала, Кричеру придется вызывать гробовщика из Косого переулка. Валерия Ивановна резко повернула голову. Шейные позвонки отозвались сухим дробным хрустом. Прямо над ней, на стене, обтянутой жухлым тёмно-зелёным шёлком, висела огромная тяжелая рама из тёмного дуба. Внутри рамы, на фоне нарисованного камина, сидела женщина. Очень похожая на ту, чьи руки Валерия Ивановна только что разглядывала: точёные хищные черты лица, и абсолютно мёртвые серые глаза, смотревшие на постель с ледяным высокомерием. Женщина на холсте лениво покачивала чёрным кружевным веером, и её пальцы в перстнях двигались плавно, без малейших усилий. — Ты кто такая? — хрипло, едва ворочая распухшим сухим языком, спросила Валерия Ивановна.  Голос прозвучал чуждо — низкий, каркающий, скрежещущий, как ржавые петли старых ворот. Это был голос женщины, привыкшей, что ей не возражают. — Ты спрашиваешь, кто я? — женщина на портрете изящно приподняла бровь, и изящно подправила волосы, похожие на клубок сплетенных змей. — В моём собственном доме? Я — Вальпурга Блэк. А вот кто ты, занявшая моё остывающее тело — это вопрос, на который я бы хотела получить ответ до того, как этот несносный эльф принесет овсянку. Валерия Ивановна закрыла глаза. В висках застучала тяжёлая ритмичная боль.  Вальпурга Блэк. Память услужливо подкинула картинку: три недели назад, душный вечер, внук Антошка сидит на ковре в её гостиной и взахлёб пересказывает ей содержание  подаренной книги, которую ему купили на день рождения. «Бабушка, там такая злая ведьма на портрете, она постоянно кричит на всех и называет грязнокровками!» Валерия Ивановна тогда только снисходительно улыбнулась, поправляя очки, и посоветовала внуку лучше почитать «Капитанскую дочку».  Книги Валерия читала ещё в нулевые — сначала из любопытства, когда ими заболела вся школа, потом перечитывала вместе с Антошкой. Вальпурга Блэк в памяти воспроизводилась плохо: сварливая старуха с портрета, которая орала на каждого, кто проходил мимо. «Этого не может быть. Я сошла с ума. Это предсмертный бред, галлюцинация от недостатка кислорода в мозгу. Сейчас я открою глаза, и надо мной будет стоять врач в белом халате». Она открыла глаза.  Над ней по-прежнему висел тяжёлый бархатный балдахин цвета болотной тины, пахнущий вековой пылью, а с портрета всё так же пристально и злобно глядели серые глаза оригинальной леди Блэк. — Ну? — нетерпеливо постучала веером по краю рамы нарисованная женщина. — Долго ты будешь молчать, как глухонемая девка из приюта? Кто ты? Из какого рода? Твоя магия... она пахнет чем-то диким, неотёсанным. Откуда ты взялась? Валерия Ивановна медленно, со стоном села на постели.  Одеяло, тяжёлое, стёганое, обшитое жёсткой серебряной парчой, сползло на пол, обнажив длинную ночную рубашку из плотного серого шёлка. Тело слушалось плохо. Каждое движение требовало колоссального усилия, словно она пыталась управлять сложным чужим протезом. Но в глубине этого дряхлого, измученного болезнью тела вдруг проснулась старая злость Валерии Ивановны. Она слишком много лет усмиряла буйных десятиклассников и ставила на место хамоватых родителей учеников, чтобы позволить какой-то нарисованной бабе командовать собой. — Закрой рот, — раздельно и отчётливо произнесла Валерия Ивановна, глядя прямо в глаза портрету. — Сию же секунду. У меня голова раскалывается и без твоих расспросов. Портрет Вальпурги на мгновение онемел от такой наглости. Её веер застыл в воздухе, а ноздри тонкого породистого носа гневно затрепетали. — Да как ты смеешь... В моём доме... — Это больше не твой дом, — оборвала её Валерия Ивановна, нащупывая ногами холодный пол. — Твой дом — тридцать сантиметров холста и деревянная рама. Вот там и сиди. А мне нужно прийти в себя. Она спустила ноги с кровати. Ступни коснулись гладкого ледяного паркета, и судорога мгновенно свела икроножную мышцу. Валерия Ивановна тихо, сквозь зубы выругалась — сочно, по-русски, абсолютно не заботясь о чистоте чистокровной речи. Она только сейчас заметила, что подарком от прошлой владельцы тела был идеальный английский, на котором ей было совершенно легко говорить. В этот момент в углу комнаты раздался тихий влажный хлопок. — Хозяйка Вальпурга... Кричер здесь, Кричер принёс утренний отвар для хозяйки... — раздался пресмыкающийся жалобный писк. Валерия Ивановна вздрогнула. В нескольких шагах от неё, согнувшись почти пополам, стояло существо. Оно было маленьким, не выше её колена, с огромными летучемышиными ушами и грязной серой кожей, покрытой складками, похожими на кору старого дуба. Из одежды на нём была только жуткая сальная тряпка, напоминающая старую наволочку с прорезями для рук. Большие слезящиеся глаза существа смотрели на неё с такой смесью рабского обожания и застарелого глубинного страха, что Валерии Ивановне на секунду стало физически дурно. В руках существо держало тяжёлый серебряный поднос, на котором дымилась чашка из тончайшего прозрачного фарфора. — Поставь на столик, — приказала Валерия Ивановна, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — И отойди. Домовик испуганно пискнул, засеменил к круглому столику у окна, бережно опустил поднос и тут же снова упал на колени, принимаясь неистово биться лбом о паркет. Стук. Стук. Стук. — Кричер плохой эльф, Кричер не успел согреть постель для хозяйки, Кричер заслуживает наказания... — причитал он, и на его сером лбу уже начали проступать багровые ссадины. Для Валерии Ивановны это зрелище было невыносимым. Её буквально передёрнуло от отвращения — не к уродливому существу, а к той системе, которая довела его до такого состояния. — А ну прекрати! — рявкнула она так, что Кричер застыл с занесённой для нового удара головой. — Встань! Сию же секунду встань с колен и прекрати калечить себя в моей спальне! Не хватало ещё, чтобы домовик разбил себе голову и свалился на мою шею. Домовик замер, его огромные уши испуганно прижались к голове, а глаза округлились до размеров чайных блюдец. — Но... хозяйка Вальпурга всегда говорила, что Кричер должен... — Хозяйка Вальпурга сейчас скажет тебе кое-что другое, — Валерия Ивановна тяжело поднялась, опираясь рукой о резной столбик кровати. Ноги дрожали, но спину она держала прямо. — С этого дня ты не бьёшься головой о пол. Кричер, ты больше не наказываешь себя без моего прямого приказа. Тебе ясно? — К-кричеру ясно... — пролепетал эльф, преданно глядя на неё снизу вверх. — Новая магия хозяйки... она такая холодная. Кричер чувствует, как она давит... Валерия Ивановна не ответила. Она подошла к столику и взяла чашку. Отвар пах горькой полынью и жжёным сахаром. Она сделала маленький глоток. Жидкость обожгла горло, но почти сразу по телу разлилось слабое приятное тепло, немного усмирившее ноющую боль в суставах. — Откуда этот туман? — спросила она, глядя на тяжёлые пыльные портьеры, за которыми угадывалось окно. — Лондонский туман, хозяйка, — Кричер преданно зашевелил ушами. — Сентябрь на дворе. На Гриммо всегда сыро, когда камин внизу не топлен. Но Кричер не смеет беспокоить огонь без воли хозяйки... — Иди растопи, — устало махнула рукой Валерия Ивановна. — И принеси мне нормальной чистой воды. Без всяких трав. Просто воды. Когда домовик с тихим хлопком исчез, оригинальная Вальпурга на портрете издала короткий, презрительный смешок. — Ты ведёшь себя с ним, как с равным. О, Великий Салазар, какая вульгарность! Ты явно из плебейской семьи. Называть эльфа по имени, запрещать ему наказывать себя за проступки... Ты позоришь имя Блэков одним своим присутствием в этом теле! Валерия Ивановна медленно повернулась к портрету. В её серых, теперь уже общих с этой женщиной глазах, застыл холодный, колючий блеск. — Послушай меня, Вальпурга, — тихо произнесла Валерия Ивановна. — Мне пятьдесят восемь лет. — И что? — губы Вальпурги растянулись в ядовитую усмешку. — Думаешь, меня это впечатлит?  — Я всю жизнь проработала в школе и видела истерики похлеще твоих, — тяжело выдохнула Валерия, раздражаясь все больше и больше с каждым словом. — Ох Мерлин, простолюдинку в мое тело засунули. В чем же так мой великий род провинился! — Вальпурга раздражённо ударила веером по раме, готовясь разразиться тирадой.  — Я видела таких, как ты, сотнями, — Валерия громко стукнула тростью по паркету, перебивая женщину с портрета. — Напыщенные дуры, уверенные, что весь мир должен крутиться вокруг их фамилии. А заканчивали они все одинаково — на пенсии, в пустой квартире, забытые собственными детьми.  Вальпурга ахнула. Она на миг замерла с ошарашенным лицом, наконец-то перестав махать веером, который Валерию уже начал раздражать. — Мои дети... — её лицо исказилось от яростной гримасы. — Мои дети были предателями! — Твои дети были просто детьми, — отрезала Валерия Ивановна, чувствуя, как внутри неё снова поднимается та самая чёрная тоска по Алёшке. — Двое сыновей. Двое! И ты умудрилась обоим сломать жизнь. Это талант, Вальпурга. Чёрт его знает как ты докатилась до такого. А теперь закрой рот. Мне нужно одеться. — Не смей упоминать их! — яростно прошипел портрет. — Грязная плебейка! Да как ты смеешь в моём доме говорить… Валерия от крика болезненно поморщилась. Она развернулась и пошла к огромному зеркальному шкафу, стоявшему в углу комнаты. Портрет позади неё яростно орал ругательства, забыв о всяком чистокровном воспитании истинной леди, веер стучал по раме, словно пулемётная очередь, но Валерия Ивановна больше не слушала. Ей нужно было встретиться со своим новым лицом.

***

Зеркало в массивной серебряной раме, покрытой тёмным налётом, встретило её холодной безжалостной правдой. Из зеркала на неё смотрела высокая, иссохшая женщина. Болезнь словно высосала из этого лица всё живое, оставив лишь резкие скулы, тонкий рот и серые глаза. Именно глаза пугали сильнее всего. В них застыла такая давняя, такая выжженная боль, что Валерии Ивановне стало не по себе. Казалось, она смотрит не на живого человека, а на женщину, которая умерла задолго до собственной смерти. Она подняла руку и коснулась пальцами своей щеки. Кожа была холодной и сухой, как старая бумага. «Это я. Теперь это я». Внутри неё всё кричало, билось в истерике, требовало вернуть её обратно — в её скромную, тесную хрущёвку, к её Леночке, к её школьным тетрадям и привычному шуму трамваев за окном. Там всё было понятным. Там был её мир. Пускай трудный, пускай бедный, но её собственный. А здесь... Здесь она была заперта в теле мёртвой ведьмы, в чужом враждебном мире, полном непонятной магии и страшных семейных тайн. — Почему? — прошептала Валерия Ивановна, и зеркало послушно повторило движение её тонких бескровных губ. — Почему именно я? За какие грехи мне это наказание? Она ведь никогда не просила о второй жизни. Она была готова умереть там, в больнице, тихо и спокойно. Она хотела только одного — встретиться со своим Алёшкой там, на той стороне, если она вообще существует. А вместо этого её заставили нянчить чужие грехи. — Магия не ошибается, — раздался сзади тихий, неожиданно спокойный голос портрета. Вальпурга на холсте больше не кричала. Она сидела, сложив руки на коленях, и её серые глаза смотрели на Валерию Ивановну со странным пытливым любопытством. — Источник рода Блэков умирал. Дом засыпал. Магия искала ту, которая сможет удержать стены от падения. Ту, у которой в душе столько же черного пепла, сколько и у меня. Валерия Ивановна медленно повернулась к портрету. — Пепла? — переспросила она с горькой усмешкой. — Ты потеряла сына, — просто сказала Вальпурга. — Я чувствую это. Твоя магия... она пахнет той же мёртвой, невыплаканной землёй, что и моя. Ты знаешь, каково это — хоронить своего мальчика. Эти слова ударили Валерию Ивановну под дых. Она покачнулась, судорожно схватившись за край туалетного столика. Стеклянные флаконы с какими-то зельями тревожно зазвенели, ловя серый утренний свет. — Не смей, — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучали настоящие, живые слезы. — Не смей говорить об этом. Ты ничего не знаешь. — Я знаю всё, — тихо ответила Вальпурга, и на её нарисованном лице впервые появилось что-то похожее на человеческое сочувствие — горькое и хищное. — Регулус... мой послушный, мой славный мальчик. Он ушёл под воду, и я даже не смогла похоронить его тело. А Сириус... Сириус гниёт в Азкабане, и это я, собственными руками, выжгла его с гобелена. Ты думаешь, мне не было больно? Ты думаешь, это легко — выжигать часть собственного сердца? — Если бы ты любила его, ты бы этого не сделала, — Валерия Ивановна вытерла покатившуюся по щеке слезу быстрым, злым движением. — Настоящая мать простит всё. Любые глупости. Любое предательство. Она будет стоять у дверей тюрьмы до тех пор, пока её не впустят, а не сходить с ума. — Ты не знаешь нашего мира! — снова вскинулась Вальпурга. — Блэки не прощают слабости! Если бы я не выжгла его, магия рода уничтожила бы нас всех еще десять лет назад! — Ну и где теперь твой род? — Валерия Ивановна обвела рукой пустынную серую спальню, где по углам клубилась пыль, а на потолке зловеще чернели пятна сырости. — Где твоя магия? Ты мертва. Твой муж мертв. Один сын на дне озера, второй — в Азкабане. Твой дом заброшен. Вот она, цена твоей гордости, Вальпурга. Твоя чистокровность сожрала твою семью и даже не подавилась. Портрет промолчал. Она только крепче сжала веер, и её нарисованная грудь тяжело вздымалась под шёлковым лифом. В этот момент дверь спальни тихонько приоткрылась, и в щель просунулся длинный нос Кричера. — Кричер растопил камин в большой гостиной, хозяйка. И принес чистую воду. Хозяйка желает спуститься вниз? Валерия Ивановна глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Сердце в груди билось ровно, но как-то слишком медленно, словно нехотя. — Да, Кричер. Я сейчас спущусь. Помоги мне одеться.

***

Одежда Блэков была тяжёлой, пафосной и абсолютно неудобной. Валерия Ивановна с отвращением разглядывала длинные, до пола, платья из плотного чёрного бархата, расшитые серебряной нитью по вороту и рукавам. На каждом из них красовался вышитый герб — созвездие и ворон, раскинувший крылья над щитом. Для женщины, которая привыкла к лёгким ситцевым халатам дома и строгим, но удобным шерстяным костюмам на работе, это было изощрённой пыткой. — Выбери что-нибудь попроще, — приказала она домовику, который преданно копошился в недрах огромного гардероба. — Без этих дурацких шлейфов и тяжёлых вышивок. Мне нужно ходить, а не подметать полы. Кричер после долгих поисков извлёк простое, если так можно было сказать, платье из тёмно-серого кашемира. У него был строгий закрытый воротник, узкие рукава и прямой подол, не мешающий шагу. Когда Валерия Ивановна застегнула последние пуговицы на груди, она почувствовала себя чуть увереннее. Шерсть приятно грела суставы. Она не стала собирать волосы в сложную причёску, которую требовала мода Блэков. Просто перехватила их на затылке тяжёлой серебряной заколкой, которую Кричер нашёл на туалетном столике. Получилось просто и жёстко. — Пойдём, — сказала она эльфу. Спальня осталась позади. Когда Валерия Ивановна переступила порог, ей показалось, что она входит в чрево огромного, больного и очень злого зверя. Дом на Гриммо двенадцать не просто отказался умирать — он гнил заживо, сопротивляясь любому присутствию. Воздух в коридорах был холодным и липким. Стены, обшитые тёмным деревом, казались влажными на ощупь, на них то и дело проступали странные тёмные разводы, похожие на кровоподтёки. Под потолком висели тяжёлые пыльные люстры из муранского стекла, их подвески тихонько дребезжали от каждого шага, издавая тонкий жалобный звон. С портретов предков, развешанных вдоль лестницы, на неё смотрели десятки глаз — злых, надменных, безумных. Некоторые из нарисованных людей тихонько шипели ей вслед, другие демонстративно отворачивались, шурша тяжёлыми нарисованными мантиями. Валерия Ивановна шла медленно, опираясь рукой на массивные перила. Перила были холодными, как лёд, и под её ладонью старое дерево едва заметно вибрировало, словно по нему бежали невидимые тёмные токи. — Сколько лет здесь никто нормально не жил? — спросила она у семенящего впереди Кричера. — Пять лет, хозяйка, — жалобно пропищал эльф. — С тех пор, как ушёл хозяин Орион... а потом и молодой хозяин Регулус... Хозяйка совсем слегла, она только кричала на Кричера и не позволяла убирать пыль. Дом обиделся, хозяйка. Дом очень обиделся на Блэков. Он не хочет впускать свет. Валерия Ивановна остановилась на лестничной площадке второго этажа. Прямо перед ней, в глубокой полутёмной нише, висел портрет мужчины. Он был изображён в полный рост, сидящим в тяжёлом кожаном кресле на фоне библиотеки. Тёмные, гладко причёсанные волосы, аккуратные усы и тонкие бескровные губы. На золотой табличке внизу рамы значилось: «Орион Блэк. 1929 – 1979». Мужчина на холсте спал. Его голова была чуть наклонена набок, а длинные пальцы, унизанные перстнями, небрежно покоились на подлокотнике. Валерия Ивановна замерла. Внутри неё вдруг поднялась такая мощная, удушливая волна физического отвращения, что она была вынуждена прижать ладонь к губам. Для всего этого сумасшедшего мира, для этого эльфа, для портретов на стенах она была его женой. Женой этого холёного мёртвого аристократа. Её буквально передёрнуло от омерзения. И невольно вспомнила своего мужа, Володю. Он был простым инженером на заводе, с широкой доброй улыбкой и вечно потрёпанным портфелем. Они прожили вместе тридцать лет, деля скромный быт, радуясь мелочам и вместе выплакивая горе, когда не стало Алёшки. Володя пах простым табаком, хозяйственным мылом и дождём. Он был настоящим. Живым. А этот... этот нарисованный мертвец на стене казался ей чудовищным недоразумением. Символом всего того, что она презирала в людях — пустоты, скрытой за красивым фасадом. Орион на портрете вдруг шевельнулся. Его веки дрогнули, он медленно открыл серые, ледяные глаза и посмотрел прямо на Валерию Ивановну. На его лице не отразилось ни одной эмоции — только привычное скучающее высокомерие, словно он сделал ей одолжение, просто взглянув в её сторону. — Ты выглядишь паршиво, Вальпурга, — небрежно процедил он сквозь зубы, даже не пытаясь приподняться в кресле. — Твоя болезнь совсем лишила тебя остатков разума. Что на тебе надето? Где твои фамильные украшения? Валерия Ивановна медленно опустила руку от лица. Её плечи расправились, а взгляд стал таким жёстким, что нарисованный мужчина удивленно приподнял бровь. — Послушай меня, Орион, — тихо, но так отчетливо, что дребезжание люстры под потолком мгновенно прекратилось, произнесла она. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, иначе твой портрет будет висеть в публичных маггловских сортирах. Тебе всё ясно, дорогой супруг? Мужчина на портрете буквально лишился дара речи. Его рот удивленно приоткрылся, а перстни на пальцах тревожно звякнули о подлокотник кресла. — Да как ты... ты сошла с ума! Вальпурга, ты... — Кричер, — не оборачиваясь, позвала Валерия Ивановна. — Кричер здесь, хозяйка... — испуганно пискнул эльф из темноты. — Найди самую старую, пыльную тряпку и завесь его к чертовой матери. Чтобы я больше не слышала этого голоса на этой лестнице. — К-кричер сделает, хозяйка... — прошептал домовик, с ужасом глядя на свою новую безумную госпожу. Валерия Ивановна повернулась спиной к Ориону и пошла вниз по лестнице, больше не заботясь о том, что кричит ей вслед нарисованный муж. Её шаги звучно ударялись о каменные ступени, разгоняя застоявшийся липкий полумрак старого дома.

***

Они спустились на первый этаж. Здесь, в просторном холле, туман стоял особенно густо. Он просачивался сквозь щели парадной двери, оседая каплями на тяжёлых подставках для зонтов, сделанных из ног троллей. Валерию Ивановну снова передёрнуло от этого дизайнерского изыска Блэков. — Убери это, — приказала она, указывая на уродливые тролльи лапы. — В подвал. Или выброси совсем. Что за безвкусица? — Но... это подарок тети Элладоры... — робко пискнул Кричер. — Мне плевать на эту старую дохлую каргу, она в могиле давным-давно, — отрезала Валерия Ивановна. — Выбросить. И вымой здесь всё с мылом. Запах пыли просто невыносим. Она вошла в большую гостиную. Здесь камин уже весело гудел, разгоняя сырость и бросая тёплые оранжевые блики на тёмные стены. Возле огня стоять было приятно — кости почти сразу перестали ныть, а к щекам прилил слабый, здоровый румянец. Валерия Ивановна подошла к камину и протянула руки к пламени. Пальцы, длинные и бледные, быстро согрелись. Она посмотрела на огонь, чувствуя, как внутри неё постепенно укладывается первый, самый страшный шок от перемещения. Да, она не в Екатеринбурге. Да, она мертва для своего старого мира. Да, она теперь Вальпурга Блэк — хозяйка этого жуткого полуразрушенного дома. Ей хотелось сесть и выть. Желательно неделю. А лучше месяц. Просто запереться в этой комнате, закрыть лицо руками и позволить себе слабость, которую она никогда не могла позволить себе в директорском кресле. Выплакать всю тоску по дочери, по внуку, по своей старой, понятной жизни. Понять, что она больше никогда не пройдёт по плотине городского пруда, не купит свежий хлеб в магазине у дома, не услышит сердитый голос завуча. Но кто-то должен был разгребать этот бардак. Ее никто никогда не учил сдаваться. Этот дом не станет чище от её слез. — Кричер, — позвала она, не оборачиваясь. — Да, хозяйка? — домовик мгновенно появился рядом, держа в руках серебряный поднос с высоким стаканом чистой воды. Валерия Ивановна взяла стакан. Вода была холодной, чистой и удивительно вкусной. Она выпила её почти залпом, чувствуя, как окончательно проясняются мысли. — Расскажи мне, Кричер, — тихо произнесла она, глядя на огонь. — Что сейчас происходит в мире? Кто министр? Какие новости пишут в газетах? Эльф испуганно помялся с ноги на ногу, теребя грязную наволочку. — Министр сейчас Корнелиус Фадж, хозяйка... — тихо пропищал он. — Газеты пишут, что в мире всё спокойно. Темный Лорд исчез четыре года назад... мерзкий Гарри Поттер живет у магглов... а молодой хозяин Сириус... он всё еще в Азкабане, хозяйка. Газеты пишут, что он никогда не выйдет оттуда. Валерия Ивановна замерла. Гарри Поттер у магглов. Сириус в Азкабане. Она вспомнила канон. Поттер — сирота, над которым издевались родственники. Мальчик из чулана под лестницей. А Сириус — его крёстный, являющийся для всех предателем, которого посадили без суда и следствия из-за убийства, которого он не совершал. И всё это произошло потому, что настоящая Вальпурга Блэк предпочла гордость и чистокровные принципы собственной семье. Она оставила крестника своего первенца гнить у чужих людей, а собственного сына — умирать в тюрьме под охраной дементоров. Валерия Ивановна сжала стакан так сильно, что серебряный поднос в руках Кричера тревожно звякнул. Поттер у магглов, ребёнок волшебной семьи и крестник Блэка. И его растят магглы. Семь кругов ада, какая же это катастрофа. Она посмотрела на портрет Вальпурги, который тихонько висел над камином, внимательно прислушиваясь к каждому её слову. Лицо нарисованной женщины было бледным, в её серых глазах читалось глухое, подавленное торжество напополам с диким страхом. — Ну что, леди Блэк, — негромко произнесла Валерия Ивановна, обращаясь одновременно и к портрету, и к самой себе. — Твой род, говоришь, умирает? Стены падают? Нарисованная Вальпурга молчала, но её серые глаза смотрели на неё с напряжённым ожиданием. Она словно ждала, что новая владелица тела сейчас тоже сдастся и начнет кричать. — Великолепно. Просто великолепно. Я умерла и попала в тело сумасшедшей аристократки с разваливающимся домом. Старший сын сидит в тюрьме, а младший помер. Ребёнок героя войны растёт у магглов, так он ещё и крестник моего сыночка-зэка. И всё это теперь почему-то моя проблема. Ненавижу магию. — Валерия Ивановна была вне себя от гнева. Она ходила по гостиной из угла в угол, её шаги отдавались глухим стуком. Мысленно она назвала Вальпургу всеми возможными эпитетами. Но гнев быстро сменился холодной рабочей решимостью. Если школа горит, директор не плачет о потерянных шторах. Она вернулась к эльфу. — Кричер. — Да, хозяйка? — эльф преданно вытянулся в струнку. — Завтра с утра тяжёлый день. Принесёшь мне все документы, какие есть в доме. Завещание Поттеров, бумаги на опеку, отчёты по финансам рода Блэк. Всё, что сможешь найти в кабинете Ориона. Нам нужны факты. Сухие, юридические факты. Мы начинаем генеральную уборку. И начнём мы её с Министерства Магии. Я покажу этим чинушам, что такое настоящая проверка. Домовик восторженно пискнул и исчез в облаке серого дыма. Валерия Ивановна повернулась к окну. За тяжёлыми шторами медленно вставало бледное, холодное лондонское солнце, разрывая пелену тумана над Гриммо двенадцать. Оно было тусклым, но его лучи уже касались верхушек старых крыш. Это был её первый день в новом мире. И она собиралась провести его правильно. Как подобает хорошему директору. Она наведёт здесь порядок. Даже если ради этого ей придется перевернуть всю эту чёртову магическую Британию.