Пьеса станет нашей жизнью 2

      Первый год без Арсения Антон запомнил как время, когда мир стал серым. Не чёрным — чёрный был бы хоть каким-то цветом, а серым, как февральское небо над Москвой, как асфальт после дождя, как табачный дым, который он теперь курил пачками.       Москва встретила его равнодушно. Огромный, шумный, чужой город, где никто не знал, что у него болит внутри. Театр, куда его пригласили, оказался маленькой сценой на окраине, с вечно протекающей крышей и зрителями, которых можно было пересчитать по пальцам. Ему давали маленькие роли — лакея, курьера, второго любовника. Он играл хорошо, но без огня. Потому что огонь остался там — в другом городе, с другим человеком, который не брал трубку.       Первые месяцы он ещё надеялся. Проверял телефон каждые пять минут, ждал сообщения, звонка, хоть какого-то знака. Но Арсений молчал. Его имя в интернете всплывало всё чаще — маленькие заметки в театральных журналах, фотографии с репетиций, восторженные отзывы критиков. «Молодой, талантливый, дерзкий», — писали о нём. «Восходящая звезда». Антон читал эти статьи и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Он гордился Арсением. И ненавидел его за то, что он не разделяет эту гордость.       — Ты смотрел его спектакль? — спросил как-то Дима, когда приехал навестить его в Москву.       — Нет, — ответил Антон слишком быстро.       — Почему?       — Потому что больно.       Дима замолчал. Антон боялся. Боялся, что если увидит Арсения на сцене или на экране — не выдержит. Сорвётся, сядет на первый поезд, приедет в Питер и будет стоять под его дверью, пока тот не откроет. А он обещал себе — не будет унижаться. Он уже умолял один раз. Хватит.       — Забудь его, — посоветовал Дима. — Живи дальше.       — Я пытаюсь, — ответил Антон.       Но получалось плохо.

***

      А Арсений в Питере жил жизнью, похожую на ад. Не тот, где огонь и сера, а тот, где всё серо и пусто, и каждый день похож на предыдущий. Театр, куда его пригласили, оказался престижным, старым, с историей. Ему дали роль — маленькую, но заметную. Он играл, выкладывался на сто процентов, но внутри было пусто.       Барсик — единственный, кто скрашивал его одиночество. Старый, полуслепой кот, который лежал на его груди по ночам и урчал, напоминая, что он не совсем один. Арсений разговаривал с ним — о том, что прошёл день, о роли, о том, как скучает по Антону. Кот слушал, мурлыкал и ничего не советовал. Коты — плохие советчики в любви.       Первые месяцы Арсений не звонил. Не потому, что не хотел — потому, что не решался. Что он скажет? «Прости, что уехал? Я поступил правильно. Нам нужно было расстояние». Или: «Я скучаю, вернись»? Каждое слово было пропитано болью.       Он следил за Антоном издалека — через интернет, через общих знакомых. Узнал, что тот переехал в Москву, что играет маленькие роли, что снимается в рекламе. Видел его фотографии — похудевший, с тенью под глазами, такой же красивый. И каждый раз, когда видел, сердце пропускало удар.       — Ты смотрел его рекламу? — спросил Серёжа, который приезжал к нему в Питер.       — Нет, — ответил Арсений.       — Врёшь.       — Да, смотрел, — признался он. — И плакал. Потому что он там другой. Не мой.       Серёжа не знал, что сказать. Обнял, как мог. Через пару дней уехал. А Арсений остался один — с котом, с ролью, с болью, которая не утихала.

***

      Через полгода Антон попытался построить новые отношения.       Парня звали Илья — высокий брюнет, с карими глазами и тихим голосом. Он был режиссёром, работал в том же театре. Ухаживал красиво — цветы, ужины, прогулки по ночной Москве. Антону было приятно, но внутри — пусто.       Они встречались три месяца. Антон старался — целовал, обнимал, спал. Но когда Илья сказал «я люблю тебя», Антон не ответил. Потому что не мог врать. Потому что любил другого.       — Ты его не забыл, — сказал Илья, когда они расставались.       — Нет, — честно ответил Антон.       — Он дурак, что отпустил такого, как ты.       — Нет, — Антон покачал головой. — Я дурак. Потому что сделал ему больно.       После расставания Антон запил. Не сильно — так, чтобы отключить голову на ночь. Виски, один, два, три стакана. Потом сон без сновидений, а утром — снова работа, снова репетиции, снова пустота.

***

      У Арсения тоже были попытки.       Человека звали Костя — гримёр из театра, невысокий, с веснушками и добрыми глазами. Он не давил, не требовал, просто был рядом — приносил кофе, поправлял грим, молчал, когда Арсению было плохо.       Они спали один раз — ночью после спектакля, когда Арсений напился и не мог сдерживать боль. Костя был нежным, заботливым, но в середине процесса Арсений закрыл глаза и представил, что это Антон — светлые кудри, зелёные глаза, руки, которые знали его тело.       — Ты плакал, — сказал Костя утром.       — Не помню, — соврал Арсений.       Они расстались через неделю. Костя сказал: «Ты не со мной. Ты с ним. А я не хочу быть тенью». Арсений не спорил. Он знал, что это правда.

***

      Второй год стал временем, когда боль начала утихать. Не исчезать — просто становиться привычкой, как старая рана, которая ноет перед дождём. Антон перестал проверять телефон каждые пять минут. Перестал искать новости об Арсении. Перестал надеяться.       Он заблокировал его во всех соцсетях. Не потому, что ненавидел — потому, что не мог больше видеть. Каждое фото, каждая новость, каждый отзыв о его спектаклях отзывались болью в груди. «Отпусти», — говорил он себе. — «Отпусти, или сойдёшь с ума».       Он почти отпустил.       Почти.       Иногда, по ночам, когда не мог уснуть, он заходил в галерею в телефоне. Смотрел на фотографии — те, что остались с их времён. Арсений спит на диване. Арсений с Барсиком на руках. Арсений смеётся — той редкой, настоящей улыбкой. Он смотрел и плакал.

      В этом году Антон получил свою первую большую роль. Не в театре — в кино. Небольшой фильм, независимый режиссёр, маленький бюджет. Но роль была интересной — сложной, нервной, требовавшей полной отдачи. Антон вложил в неё всего себя — всю боль, всю тоску, все невыплаканные слёзы.       Фильм заметили. Критики писали о «прорыве», о «мощном дебюте», о «новом лице в кино». Антона приглашали на интервью, звали на пробы, предлагали роли. Он отказывался от тех, где нужно было играть любовь — не мог. Не умел больше. Любовь для него умерла вместе с теми отношениями.       В одном из интервью его спросили: «У вас есть любимый человек?» Антон посмотрел в камеру, и на секунду ему показалось, что он видит Арсения. Того, кто не смотрит. Того, кого заблокировал. Того, кто его забыл.       — Был, — ответил он. — Но я его потерял. По своей вине.       Интервью разлетелось по сети. Арсений не видел его. Или видел, но не признавался себе.

***

      У Арсения второй год был временем подъёма. Его заметил известный режиссёр, пригласил на главную роль в серьёзном фильме. Арсений играл сложного персонажа — с внутренними конфликтами, с болью, с отчаянием. Он играл себя — того, кем стал после расставания.       Фильм имел успех. Арсения называли «открытием года», «новым голосом поколения». Ему пророчили большое будущее. Он улыбался на фотографиях, давал интервью, ходил по красным дорожкам — и каждую ночь плакал в подушку.       Потому что слава не заполняла пустоту. Потому что он скучал. Потому что каждый день хотел набрать тот номер — и не мог.       Но однажды ночью, когда Барсик спал у него на груди, он разблокировал телефон. Зашёл в старый чат — сообщения, которые он не удалил, не смог. Написал: «Как ты?» Нажал отправить. Сообщение ушло.       Он ждал ответа. Час, два, день. Антон молчал.       Через неделю Арсений написал снова: «Я скучаю». Ничего. Через месяц: «Прости». Тишина.       Антон заблокировал его. Или просто удалил сообщения, не читая. Арсений не знал. Знал только, что его игнорируют. И это было больнее, чем любая ссора.

***

      В конце второго года Антон убрал чат с Арсением в архив и выключил на нём уведомления.       Он понял, что их история закончена. Что он должен жить дальше — один или с кем-то, но без него.       Он начал злиться. На себя. За то, что так долго держался за прошлое. За то, что не смог отпустить. За то, что был слабым. Да и на Арсения тоже. Расстаться из-за такого пустяка? Значит не сильно-то и любил…       — Ты стал другим, — заметил Дима, когда приехал к нему в Москву. — Более... циничным.       — Взрослым, — поправил Антон.       — Более закрытым.       — Научился защищать себя.       Дима не спорил. Он видел, как его друг мучается, но не лез. У каждого свой путь.       Антон начал ходить на свидания. Короткие, ни к чему не обязывающие. Встречался с парнями, с девушками — пробовал, искал, надеялся найти того, кто затмит прошлое. Не находил.       — Ты не ищешь, — сказала ему одна девушка, с которой он провёл две недели. — Ты сравниваешь. Не надо встречаться с новыми, пока не отпустил старое.       Антон не ответил. Но разозлился. Он отпустил! Отпустил ведь?

***

      Третий год стал временем, когда оба достигли вершин. И оба чувствовали себя несчастными.       Антона заметил крупный режиссёр, пригласил на главную роль в высокобюджетном проекте. Фильм стал блокбастером, имя Антона Шастуна узнала вся страна. Его фотографии печатали на обложках журналов, его цитировали в интервью, за ним бегали папарацци.       Он был популярен. Богат. Востребован. И одинок.       По ночам, когда он возвращался в пустую квартиру — новую, большую, в центре Москвы, — он включал телевизор, ставил на повтор старые фильмы и засыпал под чьи-то голоса. Чужие голоса. Чужие истории. Чужая жизнь.       Он не смотрел фильмы с Арсением. Не мог. Знал, что они выходят — плакаты висели по всему городу. Отворачивался, переходил на другую сторону улицы, закрывал глаза в метро. Не хотел видеть это лицо. Потому что если увидит — не выдержит.       Однажды он случайно наткнулся на интервью Арсения в кафе. Тот был на экране телевизора, висевшего над барной стойкой. Антон смотрел, не в силах отвести взгляд. Арсений рассказывал о своей новой роли, улыбался, шутил. Выглядел счастливым. Успешным. Чужим.       Антон не заметил, как у него потекли слёзы. Официантка принесла салфетки, спросила, всё ли в порядке. Он кивнул, вышел на улицу, закурил. Руки дрожали.       — Зачем я это сделал? — прошептал он. — Зачем я посмотрел?       Он решил больше никогда не смотреть. Заблокировал все новости об Арсении, попросил Диму не упоминать его имя. Жил в информационной блокаде — и это помогало. Помогало не думать, не вспоминать, не плакать.

***

      Арсений в Питере достиг не меньших высот.       Он стал звездой — не только театральной, но и кинематографической. Его имя гремело в прессе, его приглашали на фестивали, его награждали премиями. Он играл сложные роли — глубокие, эмоциональные, требующие полного погружения.       И каждую ночь, возвращаясь в пустую квартиру, где Барсик встречал его требовательным мяуканьем, он думал об Антоне. О том, как тот там, в Москве. О том, что у него, наверное, кто-то есть. О том, что он счастлив. О том, что он его забыл.       Арсений не забывал. С каждым днём скучал только больше.       Он писал. Каждую неделю отправлял сообщения — короткие, глупые, жалкие. «Привет. Как ты?», «Я видел твою рекламу. Ты хорошо выглядишь», «Барсик заболел, но уже лучше. Наверное, скучает по тебе». Ни одного ответа. Сообщения уходили, но прочитанными не становились. Антон заблокировал его — или просто удалял, не открывая. Арсений не знал.              Он звонил. Раз в месяц, по ночам, когда было особенно больно. Длинные гудки, потом — «абонент недоступен». Номер был заблокирован. Арсений знал это, но всё равно набирал. Каждый раз. Надеясь на чудо.       Чуда не происходило.       Он пытался строить новые отношения. Короткие, ни к чему не обязывающие романы — с парнями, с девушками. Он хотел понять, может ли любить кого-то другого. Не мог.       — Ты всё ещё любишь его, — сказал ему один парень, с которым они встречались пару месяцев. — Это видно по глазам.       — Прости, — ответил Арсений.       — Не надо извиняться. Надеюсь, вы помиритесь.       Арсений не надеялся. Он знал, что Антон обижен — и имеет на это право. Он сам ушёл. Сам не попрощался. Сам не отвечал на звонки. А теперь пытался вернуться — и получал тишину в ответ.       «Я заслужил, — думал он. — Я заслужил эту тишину».       Но это не помогало. Было всё так же больно.

***

      В конце третьего года Арсений получил предложение, от которого не мог отказаться.       Известный режиссёр, лауреат многих премий, приглашал его на главную роль в новом фильме. Сценарий был прекрасным — сложная психологическая драма о любви и потере. Арсений прочитал его за ночь, плакал три раза и согласился сразу.       — Там будет сильный актёрский состав, — сказал режиссёр по телефону. — Мы собираемся на читку через две недели. Ты сможешь приехать в Москву?       В Москву.       Сердце Арсения пропустило удар. Москва ассоциировалась с Антоном. Он постарался не обращать внимание на тянущую боль в груди и ответил:        — Смогу, — сказал Арсений.       Он не спросил про других актёров. Не посмотрел список. Не захотел знать, кто ещё будет в фильме. Он думал только о том, что едет в Москву. Что, может быть, сможет увидеть Антона. Поговорить. Попросить прощения.       «Глупости, — сказал он себе. — Он не захочет меня видеть. Он заблокировал меня. Он забыл меня».       Но где-то глубоко, в той самой чёрной дыре теплилась надежда. Маленькая, глупая, бесполезная. Она не умирала.

***

      Читка была назначена на понедельник, в десять утра.       Арсений приехал в студию за полчаса — хотел познакомиться с режиссёром, осмотреться, успокоиться. Он не спал всю ночь — думал о Москве, об Антоне, о том, что скажет, если увидит. Не мог придумать ни одного слова.       В студии было тихо. Осветители проверяли свет, звукорежиссёры настраивали аппаратуру. Арсений прошёл в зал, сел на стул в углу, раскрыл сценарий.       Вошел режиссёр, пожал руку, сказал несколько приветственных слов. Арсений кивал, улыбался, слушал.       В зал начали заходить другие актёры. Арсений здоровался, узнавал некоторых, обменивался дежурными фразами. И вдруг — замер.              Дверь открылась, и вошёл Он.       Антон Шастун. В чёрном пальто, в дорогих лакированных ботинках. Светлые кудри, немного отросшие, были покрыты каплями растаявшего снега. Зелёные глаза — уставшие, серьёзные, чужие. Но такие родные…       Арсений перестал дышать.       Мир исчез — звуки, люди, свет. Остался только Он. Красивый, недосягаемый, любимый. Тот, кого он не видел три года. Тот, кого не мог забыть ни на один день. Тот, чей номер был заблокирован, а имя выжжено на сердце.       Антон не заметил его. Он снял перчатки, отряхнул снег с пальто, поздоровался с режиссёром. Его голос — низкий, чуть хрипловатый — прозвучал как музыка. Арсений зажмурился, боясь, что это сон. Откроет глаза — и никого нет.       Но когда открыл — Антон всё ещё был здесь.       Он прошёл в зал, сел на стул напротив — и только тогда поднял голову. Посмотрел на Арсения. Долгим, неподвижным взглядом. В зелёных глазах не было удивления. Не было радости. Не было злости. Только усталость и что-то ещё — что-то, что Арсений не мог прочитать.       — Привет, — сказал Антон. Голос был ровным, спокойным. Таким чужим.       — Привет, — ответил Арсений. Голос дрожал.       Они смотрели друг на друга, и зал вокруг них перестал существовать. Только эти двое — которые любили, потеряли, страдали, искали — и вот снова встретились.       Случайно. Или нет? Арсений не знал. Знал только, что сердце колотится где-то в горле, и руки дрожат, и хочется плакать, и смеяться, и бежать, и остаться навсегда.       — Читка начинается через пять минут, — объявил режиссёр.       Арсений и Антон по-прежнему смотрели друг на друга. Никто из них не сказал больше ни слова. Но и этого было достаточно.       Потому что они снова были рядом.