Траектория падения

Вторник. 16:42. Гараж встретил Сокджина запахом бензина, ржавчины и старых покрышек. Он стоял на пороге, сжимая в руке папку с материалами для проекта, и чувствовал себя пришельцем с другой планеты. Вчерашний ультиматум Намджуна был коротким и не терпящим возражений: «В библиотеку я не пойду. Хочешь делать проект — приходи в гараж. После четырёх. Один». И Сокджин, сам не зная почему, согласился. Не потому, что испугался. Страх — это эмоция, которую он научился контролировать ещё в средней школе, когда понял, что его способность сохранять спокойствие в критических ситуациях выводит из себя обидчиков сильнее, чем любые слова. И не потому, что ему было всё равно. Ему было не всё равно. Просто где-то глубоко внутри, в том тёмном уголке души, который он обычно игнорировал, ему было интересно. Этот парень — Ким Намджун — не укладывался ни в одну привычную схему. За свою недолгую жизнь Сокджин успел выстроить довольно стройную систему классификации людей. Были те, кто боялся и подчинялся. Были те, кто боялся и нападал. Были те, кто притворялся, что не боится, но дрожал внутри. И была крошечная категория тех, кто действительно ничего не боялся — но в ней обычно оказывались либо святые, либо глупцы. Намджун не относился ни к одной из этих категорий. Он был грубым, опасным, от него за версту несло проблемами. Его репутация говорила сама за себя. Но в его глазах, в ту первую встречу на мосту, Сокджин увидел кое-что ещё. Что-то, что он не смог назвать сразу. И только позже, лёжа в постели и прокручивая в голове события дня, он понял: это было отражение собственного одиночества. Только выраженное иначе. Не через лёд — а через злость. Поэтому он стоял сейчас на пороге гаража, вдыхая запахи чуждого ему мира, и ждал. — О, глядите-ка, мажорчик припёрся. Голос раздался откуда-то из глубины помещения — насмешливый, тягучий, с ленцой. Минхо. Тот самый амбал, которого Сокджин уложил в лужу два дня назад. Он сидел на перевёрнутом ящике, лениво постукивая монтировкой по ладони, и смотрел на Сокджина с откровенной, почти ритуальной неприязнью. Рядом с ним расположились ещё трое. Сокджин мысленно окрестил их Тень-Один, Тень-Два и Тень-Три — не из пренебрежения, а просто потому, что не знал имён. Все как на подбор: кожаные куртки, грубые ботинки, пустые или агрессивные взгляды. Стандартный набор, подумал Сокджин. В элитной школе были такие же — только в дорогих пиджаках и с угрозами не физической расправы, а социальной. Люди везде одинаковы. Меняются только декорации. — Добрый вечер, — он вежливо поклонился, игнорируя тон Минхо. — Я ищу Ким Намджуна. У нас назначена встреча. Слова упали в тишину, как камешки в глубокий колодец. Тишина была густой, вязкой, наполненной невысказанной агрессией. Сокджин чувствовал её кожей — как покалывание перед грозой. — Встреча у них, — хмыкнул Минхо, поднимаясь. Движения у него были медленные, ленивые, но в этой лени чувствовалась угроза. Так двигаются люди, которые привыкли к насилию и никуда не спешат. — Слышь, мажор, а ты не охренел? После того, что ты мне устроил, являешься сюда как ни в чём не бывало? Сокджин посмотрел на него. Прямо. Спокойно. Без вызова, но и без страха. — Я защищался, — сказал он ровно. Голос звучал так же, как на презентациях в старой школе: чётко, размеренно, без лишних эмоций. — Ты схватил меня за плечо без моего согласия. С точки зрения закона это называется нападением. Мои действия были соразмерны угрозе. В гараже повисла тишина — другая, звонкая, удивлённая. Тени переглянулись. Сокджин заметил, как Тень-Два чуть приоткрыл рот, а Тень-Три нервно кашлянул. Они явно не привыкли к тому, чтобы с Минхо разговаривали таким тоном. Минхо побагровел. Это было заметно даже в тусклом свете единственной лампочки, свисавшей с потолка на перекрученном проводе. Краска прилила к его лицу медленно — сначала шея, потом щёки, потом лоб. Пальцы сильнее сжали монтировку. Костяшки побелели. — Ты... ты сейчас издеваешься? — он шагнул вперёд. Один шаг. Тяжёлый ботинок глухо стукнул по бетонному полу. — Я тебе сейчас покажу «соразмерность». Сокджин не двинулся с места. В голове у него быстро прокручивались варианты. Расстояние — два метра. Оружие — монтировка, захват правой рукой, хват неоптимальный, можно выбить. Слева — ящик с инструментами, преграда. Справа — свободное пространство, есть куда уходить. Если Минхо сделает ещё один шаг, он окажется в мёртвой зоне, и тогда... — Минхо. Голос раздался от входа. Низкий, спокойный, но с такой стальной интонацией, что даже Сокджин на мгновение замер. Намджун стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. Когда он успел подойти, Сокджин не заметил. А он всегда замечал такие вещи. Дед, прошедший войну, учил его отслеживать перемещения: «Если ты не слышишь, как человек подходит, значит, он либо профессионал, либо очень опасен. Либо и то, и другое». Намджун двигался совершенно бесшумно — и это было тревожным сигналом. Он лениво курил, стряхивая пепел прямо на бетонный пол. В зубах у него была зажата сигарета — дешёвая, с красным фильтром, из тех, что продаются в ларьках поштучно. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с и без того тяжёлым воздухом. Выглядел Намджун так, будто только что проснулся: волосы в беспорядке, рубашка расстёгнута на две пуговицы, под глазами — тени. Но взгляд был острый. Очень острый. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли просыпаться мгновенно и оценивать обстановку за долю секунды. — Я же сказал: он мой, — Намджун медленно перевёл взгляд на Минхо. — Ты забыл? Сокджин заметил, как напряглись плечи Минхо. Микродвижение — едва заметное, но он увидел. Агрессия никуда не делась, она просто была перенаправлена, загнана внутрь, как зверь в клетку. — Да помню я, — буркнул Минхо, отступая. — Просто... — Просто что? Намджун оттолкнулся от косяка и вразвалочку подошёл ближе. Его движения были медленными, почти расслабленными, но в этой расслабленности чувствовалась сила. Так двигаются люди, которые знают, что им не нужно никому ничего доказывать. Их证明 — в репутации, в шрамах на костяшках, в том, как затихают разговоры, когда они входят в помещение. Теперь они стояли втроём: Сокджин, Минхо и Намджун между ними. Треугольник. И Сокджин, сам того не желая, оказался в его вершине. — Я сам разберусь, — сказал Намджун. — Валите все. Быстро. Тени засуетились. В этом не было ничего необычного — они выполняли приказ вожака, — но Сокджин заметил, с какой скоростью они подхватили куртки и инструменты. Никто не спорил. Никто не задерживался. Авторитет Намджуна в этой стае был абсолютным. Через минуту в гараже остались только трое. Намджун повернулся к Минхо и выразительно кивнул на дверь. — Я сказал — все. — Джуни... — в голосе Минхо послышалось что-то, чего Сокджин не ожидал. Не протест. Скорее... обида? Ревность? — Минхо. Не беси. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Между ними происходил безмолвный разговор — на языке, которого Сокджин не знал, но смысл которого угадывался. «Ты ставишь его выше меня? Чужака? После всего, что между нами?» — «Я ничего не ставлю. Просто делай, что говорю. Не сейчас». Наконец Минхо выругался сквозь зубы. Бросил на Сокджина полный ненависти взгляд — и вышел, громко хлопнув дверью. В гараже стало тихо. Настоящая тишина. Не та, что бывает в пустом помещении — а та, что наступает после бури. Слышно было, как где-то капает вода из плохо закрученного крана. Как гудит старый холодильник в углу. Как ветер шуршит сухими листьями за ржавыми воротами. И как дышит Намджун — медленно, размеренно, ещё не остыв от разговора с Минхо. Сокджин стоял и ждал. Он умел ждать. Это было одно из его главных умений — ждать, пока другой человек сделает первый шаг, скажет первое слово, выдаст себя. Дед называл это «стратегическим терпением». Отец — «пассивной агрессией». Сам Сокджин предпочитал думать об этом как о наблюдательности. Намджун потушил сигарету. Не зажигалкой — просто прижал тлеющий кончик к подошве ботинка, медленно, аккуратно, словно ставил точку в конце предложения. Потом поднял глаза на Сокджина. Несколько секунд он просто смотрел. Изучающе. Тяжело. Так, как хищник смотрит на добычу, которая ведёт себя неправильно. Не убегает. Не нападает. Просто стоит и смотрит в ответ. — Пришёл, — констатировал он наконец. Это было не приветствие. Скорее — утверждение факта. Как будто он сам до конца не верил, что Сокджин явится. — Пришёл, — подтвердил Сокджин. — Не побоялся. Это тоже был не вопрос. — А должен был? Намджун хмыкнул. Коротко, одними уголками губ. Непонятно — то ли одобрительно, то ли насмешливо. Он прошёл в глубь гаража, и Сокджин впервые смог рассмотреть помещение. Это было большое пространство — переоборудованный склад или старый цех. Высокие потолки терялись в темноте. Вдоль стен стояли мотоциклы — одни целые, блестящие хромом и свежей краской, другие разобранные, похожие на металлические скелеты. Пахло машинным маслом, бензином, металлической стружкой и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым. Сокджин не сразу понял, что это, а когда понял — удивился. Книги. Где-то здесь пахло старыми книгами. В углу обнаружился продавленный диван с вылезающим поролоном. Рядом — журнальный столик, служивший, судя по царапинам и масляным пятнам, ещё и верстаком. Над диваном висела полка — и на ней действительно стояли книги. Немного, десятка полтора, но это были настоящие книги: потрёпанные, зачитанные, с загнутыми уголками страниц. Сокджин заставил себя отвести взгляд. Не стоит пялиться. Это невежливо. И это может спровоцировать Намджуна на агрессию — люди не любят, когда кто-то заглядывает в их тайные убежища. — Садись, — Намджун указал на диван. — Только осторожно, там пружина одна вылезла. Больно кусается. Сокджин аккуратно присел на край. Диван прогнулся под ним, и он почувствовал, как что-то острое упирается в бедро. Пружина. Он сдвинулся чуть левее, стараясь не думать о том, какие ещё сюрпризы скрывает эта обивка. Намджун наблюдал за ним с лёгкой усмешкой. А потом и сам рухнул рядом — не заботясь ни о пружинах, ни о подозрительных пятнах. Закинул ноги на столик. Достал из пачки новую сигарету, но не закурил — просто вертел в пальцах. — Ну, давай, — он кивнул на папку в руках Сокджина. — Показывай свои стишата. Сокджин медленно выдохнул. Он не замечал, что всё это время напряжённо ждал чего-то. Подвоха. Агрессии. Насмешки. Но ничего этого не было — только усталое, почти ленивое любопытство. И это сбивало с толку сильнее, чем любая угроза. Он открыл папку и начал раскладывать материалы. — Тема проекта: «Современная поэзия и её связь с классической традицией». Госпожа Ли предложила взять для анализа два стихотворения: одно из школьной программы периода Чосон, второе — современное, написанное не позже двухтысячного года. Я подобрал несколько вариантов. Листы легли на стол — белые прямоугольники с чётким шрифтом. Контраст с окружающей обстановкой был почти болезненным. Грязный верстак, масляные пятна, ржавые инструменты — и аккуратные распечатки стихов. Два мира, которые не должны были соприкасаться. Намджун даже не взглянул на них. Он смотрел на Сокджина. На то, как тот поправляет невидимую складку на рукаве — привычка, выработанная годами ношения дорогой одежды. На то, как аккуратно раскладывает листы — ровно, параллельно краю стола. На то, как его пальцы чуть заметно подрагивают. Нервничает, значит. Но виду не подаёт. Интересно. — Ты вообще слушаешь? — Сокджин поднял на него глаза. — Ага, — Намджун лениво потянулся за одной из распечаток. — «Современная поэзия и её связь». Очень увлекательно. — Ты не слушаешь. — Слушаю, — Намджун пробежался глазами по тексту, и Сокджин заметил, как его взгляд изменился. Стал сосредоточенным. Острым. Таким, каким смотрят на мотоциклетный двигатель, а не на стихи. — Это что, Ким Соволь? «Цветы на горе»? Сокджин удивлённо моргнул. Пауза затянулась. — Ты знаешь Ким Соволя? — А что, нельзя? — Намджун бросил на него быстрый взгляд исподлобья. В этом взгляде было что-то, чего Сокджин не ожидал. Не вызов. Скорее — усталая готовность защищаться. — Думаешь, если я на байке гоняю и морды бью, то книжек не читаю? — Я... нет, я не это имел в виду. Сокджин почувствовал, как краска приливает к щекам. Это было неприятное ощущение — стыд. Он действительно поймал себя на предубеждении. Он, Ким Сокджин, который всегда гордился своей объективностью, повёлся на внешность и репутацию. — Просто удивился, — сказал он честно. — В школе ты не производишь впечатления человека, интересующегося поэзией. — В школе я вообще стараюсь не производить впечатления, — отрезал Намджун. — Меньше знают — крепче спят. Он снова уткнулся в распечатку. Молчание затянулось, но это было другое молчание — не напряжённое, а задумчивое. Сокджин позволил себе расслабиться — совсем чуть-чуть, самую малость — и посмотреть по сторонам. Книжная полка над диваном притягивала взгляд. Он разглядел корешки: потрёпанный томик Кима Соволя, сборник Юн Донджу, что-то по механике на английском, старый учебник истории. И ещё — тонкая книжка в мягкой обложке, названия которой он не разобрал. — Соволя я читал, — сказал вдруг Намджун, и его голос прозвучал иначе. Тише. Ниже. Без привычной насмешки. — У бабушки книжка была. Старая, потрёпанная. Она её ещё от своей матери получила. Я мелкий был, болел часто. Лежал дома, делать нечего — ну и читал всё подряд. Он говорил это, не поднимая глаз от текста. Как будто самому себе. Как будто забыл, что Сокджин сидит рядом. И в этот момент что-то изменилось. Сокджин увидел это — мгновенное, почти неуловимое преображение. Разгладилась складка между бровей, которую он привык считать постоянной. Смягчилась линия челюсти. Пальцы, державшие листок, перестали быть жёсткими и стали просто... человеческими. — «Когда я уйду от тебя, когда ты уйдёшь от меня...» — тихо прочитал Намджун. — Это же оно? «Цветы на горе»? — Оно, — подтвердил Сокджин, чувствуя, как что-то внутри него сдвигается с места. Он знал это ощущение. Так бывает, когда долго смотришь на оптическую иллюзию — и вдруг видишь второе изображение. Картинка не изменилась, изменилось восприятие. Только что перед ним сидел опасный тип, главарь уличной банды, человек с репутацией жестокого и непредсказуемого. А теперь... Теперь он видел парня, который в детстве болел и читал бабушкины книги. Это не отменяло первого. Но делало картину сложнее. Объёмнее. И Сокджин, который привык всё упрощать и раскладывать по полочкам, растерялся. — Это стихотворение о расставании, — сказал он, цепляясь за привычную роль отличника. — О неизбежности потери. Соволь написал его после смерти жены. Обрати внимание на образ цветов — они символ продолжающейся жизни, которая не останавливается даже перед лицом личной трагедии. — Я знаю, о чём оно. Голос Намджуна резко вернулся к прежней жёсткости. Он швырнул распечатку обратно на стол — не грубо, но и не аккуратно. Бумага скользнула по верстаку и замерла у края. Мягкость исчезла. Стена снова была на месте. — Давай по делу. Что ты хочешь анализировать? Сокджин взял паузу. Ему нужно было перестроиться. Этот парень постоянно менялся — грубость сменялась неожиданной глубиной, насмешка — уязвимостью. Это сбивало с толку. И, что хуже всего, затягивало. Как опасный водоворот, в который страшно, но хочется заглянуть. Он одёрнул себя. Проект. Он здесь ради проекта. Оценка, аттестат, поступление в университет. Всего лишь. — Я предлагаю взять Соволя как классика, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — А из современных — Юн Донджу. Он тоже писал о потере и одиночестве, но совсем другим языком. Можно сравнить, как меняется выражение одной и той же темы в разные эпохи. — Юн Донджу? — Намджун нахмурился. — Это тот, что умер в тюрьме при японцах? — Да. Ему было всего двадцать семь. — «Небо, ветер, звёзды и стихи», — медленно произнёс Намджун, и Сокджин снова удивился. — У бабушки тоже была. Я читал. Он помолчал. Сокджин ждал. Намджун смотрел на свои руки — широкие ладони, сбитые костяшки, следы машинного масла под ногтями. Потом перевёл взгляд на Сокджина, и в этом взгляде было что-то новое. Не враждебное. Скорее — оценивающее. Как будто он заново знакомился с человеком напротив. — Ладно, — сказал он наконец. — Давай твоего Юн Донджу. Но учти. — Что? — Я в этом проекте только ради оценки. Мне аттестат нужен, чтобы бабушка не расстраивалась. Так что если я чего-то не понимаю — объясняй. Но без своих штучек. — Каких штучек? — не понял Сокджин. Намджун неопределённо покрутил рукой в воздухе. Жест вышел смазанным, почти смущённым. — Ну, этих... когда ты говоришь так, будто я тупой. У тебя такое лицо делается. Снисходительное. Сокджин открыл рот, чтобы возразить. И осёкся. Он действительно иногда ловил себя на этом. Привычка, выработанная годами общения с менее способными одноклассниками в элитной школе. Защитный механизм. Способ держать дистанцию. Способ напоминать себе, что он — другой, что он — выше, что ему не нужно привязываться к тем, кто всё равно не поймёт. Но этот парень понял. Сразу. И назвал вещи своими именами. — Прости, — сказал Сокджин. Искренне. Без обычной вежливой маски. — Я постараюсь без этого. Намджун удивлённо приподнял бровь. Видимо, не ожидал, что «мажор» так легко извинится. Несколько секунд он всматривался в лицо Сокджина — видимо, искал признаки фальши. Не нашёл. — Ладно, проехали, — он откинулся на спинку дивана. — Давай свои стихи. И они начали работать. Это было странно. Ни на что не похоже. Сокджин привык к учебным проектам — за годы учёбы их было десятки. Он знал, как распределять роли, как мотивировать напарника, как мягко брать всю работу на себя, если напарник не справлялся. Но с Намджуном всё шло иначе. Они разобрали «Цветы на горе» строка за строкой. Сокджин объяснял образную систему — метафоры, аллитерации, ритмический рисунок. Намджун слушал. Не так, как слушают на уроках — с тоской глядя в окно. А так, как слушают важную информацию — наклонив голову, время от времени задавая вопросы. И вопросы были неожиданно точными. — Вот здесь, — он ткнул пальцем в текст, оставляя на бумаге масляный след. — «Цветы на горе цветут, а я ухожу». Это же не просто о цветах. Это о том, что жизнь продолжается, даже когда твоя останавливается. Типа... мир не рушится вместе с тобой. Он просто идёт дальше. Сокджин замер. Это было именно то, о чём писал Соволь. Именно та интерпретация, которую давали университетские учебники. Но Намджун не читал учебников. Он пришёл к этому сам — интуитивно, через собственный опыт. — Именно, — сказал Сокджин, и не смог сдержать улыбку. — Ты очень точно это сформулировал. У тебя талант к анализу текста. Намджун фыркнул. Дёрнул плечом. Отвернулся. Но Сокджин успел заметить — щёки у него чуть порозовели. Совсем немного, самую малость. Как будто он не привык к похвале. Как будто эти слова задели что-то, спрятанное глубоко внутри. — Скажешь тоже, — буркнул он. — Просто это... в общем, понятно. Я такое чувствовал. — Когда? Вопрос вырвался раньше, чем Сокджин успел подумать. Слишком личный. Слишком прямой. Он тут же пожалел о нём — но было поздно. Намджун замер. Всего на секунду — но этого хватило. Его лицо снова стало жёстким. Складка между бровей вернулась. Челюсть сжалась. — Не твоё дело, — отрезал он. — Ладно, хватит на сегодня. У меня дела. Он поднялся — резко, одним движением, словно пружина разжалась. Сокджин молча собрал бумаги. Он понимал, что переступил черту. Что этот вопрос — «когда?» — был вторжением на территорию, куда его не приглашали. И всё же. Что-то в этом коротком ответе — «я такое чувствовал» — зацепило его глубже, чем он ожидал. Оказывается, у Ким Намджуна тоже были потери. И, судя по тому, как быстро он закрылся, — немалые. — Когда встретимся в следующий раз? — спросил Сокджин, застёгивая папку. Намджун, уже направлявшийся к выходу, обернулся. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне открытой двери, за которой догорал осенний закат. — В четверг, — сказал он. — Только не в школе. Опять сюда. И принеси что-нибудь пожрать, а то у меня в холодильнике мышь повесилась. Сокджин моргнул. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — и тут Намджун ухмыльнулся. Это было что-то новое. Не та ухмылка, с которой он смотрел на него в классе — хищная, опасная. И не та, с которой он обращался к Минхо — властная. Эта была другой — почти дружеской. Почти. — Ты теперь мой напарник по проекту, мажор. Привыкай. — Меня зовут Сокджин, — напомнил он. Спокойно, без раздражения. Просто констатация факта. — Я знаю. И тут Намджун задержал на нём взгляд. Долгий. Пристальный. Что-то взвешивающий. Сокджин почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от ощущения, что его сканируют, считывают, видят насквозь. — Ким Сокджин, — медленно произнёс Намджун, словно пробуя имя на вкус. — Перевёлся из Сеула. Живёшь с бабушкой. Ни с кем не общаешься. Обедаешь в одиночестве. И да, я знаю, что ты уложил троих в своей старой школе. Сокджин замер. Это было уже не просто наблюдение. Это была информация, которую так просто не соберёшь — особенно если ты «просто гопник из гаражей». Значит, Намджун действительно наводил справки. Или у него были связи в школе. Или он сам умел собирать информацию — тихо, незаметно, профессионально. — Ты наводил обо мне справки? — спросил Сокджин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ты думал, я пущу кого попало в свой гараж? — Намджун пожал плечами. — Не боись, я не из любопытства. Из соображений безопасности. — И что же ты выяснил? Вопрос повис в воздухе. Намджун шагнул ближе — всего один шаг, но этого хватило. Теперь они стояли почти вплотную. Сокджин чувствовал запах табака и кожи, видел крошечный шрам над левой бровью Намджуна — тонкий, белёсый, старый. Замечал, как напряжены его плечи — несмотря на показную расслабленность. И ещё он заметил, что Намджун чуть выше. Совсем немного, на пару сантиметров. Но вблизи это ощущалось. — Что ты не такой простой, каким хочешь казаться, — сказал Намджун. Его голос звучал ниже обычного. Тише. И от этого — опаснее. — И что, возможно, ты даже интереснее, чем я думал. Но это не точно. Пауза. Они смотрели друг на друга, и воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Сокджин вдруг осознал, что они стоят слишком близко. Неприлично близко для двух почти незнакомых людей. Но он не отступил. И Намджун не отступил. А потом Намджун ухмыльнулся — снова, на этот раз совсем иначе, — отступил на шаг, разрывая момент, и направился к двери. — В четверг в четыре. Не опаздывай. Дверь за ним захлопнулась. Сокджин остался один в пустом гараже. Он медленно выдохнул — и только сейчас осознал, что всё это время почти не дышал. Сердце билось где-то в горле. Мысли путались. Он привык всё анализировать, раскладывать по полочкам, находить причинно-следственные связи. Но сейчас ни одна привычная схема не работала. Этот парень был опасен. Опасен не только потому, что мог ударить. Опасен потому, что видел его насквозь. Потому что под маской гопника и хулигана обнаружился человек, читающий Соволя, помнящий Юн Донджу, умеющий слушать и задавать точные вопросы. Человек, который зачем-то навёл справки и выяснил то, что Сокджин предпочёл бы скрыть. И это было... ново. Пугающе ново. Сокджин поправил сумку на плече и вышел из гаража. На улице смеркалось. Осенний воздух пах дождём и прелой листвой. Где-то вдалеке затихал рёв мотоциклетного двигателя — Намджун уезжал по своим делам. Сокджин проводил звук взглядом, а потом медленно пошёл в сторону дома, чувствуя, как под ногами шуршат мокрые листья. Впервые за долгое время ему хотелось, чтобы четверг наступил побыстрее. Он не стал анализировать это чувство. Пока не стал. --- Тем же вечером. Дом бабушки Сокджина. В доме пахло кимчи и рисом. Этот запах был знаком Сокджину с детства — тёплый, уютный, обволакивающий. Он снимал обувь в прихожей и на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе просто дышать. Здесь, в бабушкином доме, время текло иначе. Медленнее. Мягче. Без той лихорадочной гонки, к которой он привык в Сеуле. — Ты сегодня поздно, Джин-а. Бабушка выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем. На ней был старенький фартук с выцветшими цветами — она носила его сколько Сокджин себя помнил. Морщинки вокруг её глаз собрались в улыбке, и от этого лицо казалось не старым, а просто... добрым. Очень добрым. — Опять в школе задержался? — Работа над проектом, бабушка, — он прошёл в гостиную и опустился на диван. — У нас сложная тема по литературе. — Хорошо, что у тебя есть друзья, с которыми можно делать проект, — она поставила перед ним тарелку с ужином. — В прошлой школе ты был таким одиноким. Я волновалась. Сокджин промолчал. Взял палочки, но есть не спешил. Ему не хотелось объяснять, что его напарник по проекту — вовсе не друг. Что это парень, который угрожал ему на тёмном мосту, а теперь почему-то читает вместе с ним стихи о потере. Что это парень, который одним взглядом заставляет его чувствовать себя беззащитным — и в то же время странно понятым. — Как продвигается? — бабушка присела напротив, подперев рукой подбородок. — Хороший мальчик, с которым ты работаешь? — Он... — Сокджин замялся. — Необычный. Очень необычный. — Это хорошо, — бабушка кивнула. — Обычные люди редко оставляют след в нашей жизни. А необычные — они нас меняют. Иногда к лучшему, иногда нет. Но всегда меняют. Сокджин задумчиво поковырял палочками рис. За окном окончательно стемнело. Ветер раскачивал ветви старой сливы, росшей во дворе. Где-то далеко, на грани слышимости, снова рычал мотоциклетный двигатель — или ему только казалось? — Бабушка, — сказал он вдруг, — а ты когда-нибудь ошибалась в людях? Сначала думала о них плохо, а потом оказывалось, что они совсем другие? Бабушка помолчала. Потом тихо рассмеялась — не над ним, а над своими воспоминаниями. — О, сколько раз. Твой дедушка, когда мы познакомились, показался мне ужасным грубияном. Он пришёл на нашу ферму покупать рис и так торговался, что я чуть не запустила в него горшком. А потом он пришёл снова — и принёс цветы. Сказал, что не может перестать думать обо мне. И знаешь что? — Что? — Он менялся. Медленно, очень медленно. Но менялся. Стал мягче, добрее, терпеливее. Любовь — она как вода камень точит. Но только если человек сам хочет меняться. Сокджин кивнул, обдумывая её слова. — А если не хочет? — Тогда это не твоя битва, Джин-а, — она потянулась и погладила его по голове — точно так же, как в детстве. — Но что-то мне подсказывает, что тот, о ком ты думаешь... — она лукаво прищурилась, — хочет. Просто боится в этом признаться. — Я не думаю ни о ком конкретном, — слишком быстро сказал Сокджин. Уши предательски горели. — Конечно, не думаешь, — бабушка поднялась. — Ешь давай. А то остынет. Она ушла на кухню, напевая под нос старую мелодию, а Сокджин остался сидеть за столом, глядя в тёмное окно. Там, за стеклом, загорались первые звёзды. Где-то на другом конце города, в прокуренном гараже, сидел Ким Намджун и, возможно, тоже смотрел на эти звёзды. Или нет. Или гонял на своём байке, рассекая холодный осенний воздух. Сокджин поймал себя на том, что ему интересно. Очень интересно. И это пугало его сильнее, чем любые угрозы. --- Гараж «Псов». В это же время. Намджун сидел на диване, где полчаса назад сидел Сокджин, и курил уже третью сигарету подряд. В гараже было темно. Он не стал включать верхний свет после ухода Минхо и остальных — только тусклая лампочка над верстаком горела, отбрасывая на стены дрожащие тени. Где-то капала вода. Гудел холодильник. За открытой дверью шуршал ветер. Он думал. Думал о том, как этот чистюля, этот «мажор», смотрел на него, когда он читал Соволя. Не с насмешкой, не с превосходством — с интересом. С уважением, чёрт возьми. Никто в этой дыре не смотрел на него с уважением за то, что он читает стихи. Боялись — да. Презирали — бывало. За глаза называли «психом с книжками» — он знал. Но уважать за книги? Это было в новинку. И ещё. Когда он сказал про цветы — про то, что мир не рушится вместе с тобой, — Сокджин улыбнулся. Не вежливой, дежурной улыбкой, которую он наверняка использовал для учителей и случайных знакомых. А настоящей. Открытой. Она длилась всего секунду, но Намджун успел её заметить. И когда он сказал: «У тебя талант к анализу текста» — это прозвучало так, будто он действительно так думал. Не из вежливости. Не чтобы подлизаться. Просто констатировал факт. Никто и никогда не говорил Намджуну, что у него есть талант к чему-то, кроме как выбивать дерьмо из людей и чинить моторы. Он затянулся. Дым обжёг горло. Медленно выпустил его в потолок. Потом посмотрел на диван. На то место, где сидел Сокджин. На едва заметную вмятину на продавленной обивке — след чужого присутствия. — Какого хрена, Ким Намджун, — тихо сказал он сам себе. Его голос прозвучал глухо в пустом помещении. — Ты же собирался его сломать. Заставить бояться. А вместо этого... Вместо этого он ждал четверга. Он, блять, ждал четверга, как пацан ждёт праздника. Намджун резко затушил сигарету — вдавил её в крышку старой консервной банки, служившей пепельницей. Поднялся. Подошёл к верстаку. Распечатки всё ещё лежали там, куда их положил Сокджин. «Цветы на горе». Юн Донджу. Аккуратный шрифт на белой бумаге. Намджун протянул руку, чтобы смахнуть их в мусор, но замер. Взял верхний лист. Перечитал первые строки. «Когда я уйду от тебя...» Опустил обратно. Не смахнул. Выключил лампочку. Вышел из гаража, запер дверь на старый амбарный замок. Сел на мотоцикл и рванул в ночь, даже не зная толком, куда едет. Холодный ветер бил в лицо, выбивая из головы ненужные мысли. Но одна всё равно осталась — застряла где-то на задворках сознания, как заноза. Он не хотел ломать этого парня. Он хотел понять его. И это было страшнее всего.