Траектория падения

Утро началось с дождя. Мелкая, противная морось висела в воздухе, затягивая школьный двор серой пеленой. Асфальт блестел, отражая тусклый свет фонарей, которые ещё не погасли, хотя солнце уже должно было взойти. Но солнца не было — только тяжёлые, низкие тучи, обещавшие дождь на весь день. Ученики бежали к входу, накрываясь сумками и куртками, перепрыгивая через лужи, в которых отражалось хмурое небо. Осень в этом городе всегда была такой — не золотой и праздничной, а серой, промозглой, с запахом сырости и близких холодов. Казалось, что солнце здесь — редкий гость, который заглядывает на пару часов и снова исчезает за тучами, оставляя после себя только память о тепле. Джин стоял у окна в коридоре третьего этажа и смотрел на улицу. От стекла тянуло холодом — старые рамы давно пора было менять, но у школы, как всегда, не хватало денег, и каждую зиму ученики жаловались, что в классах дует. Он пришёл раньше обычного: мать разбудила его в шесть утра, когда вернулась с ночной смены. Выглядела она уставшей — тёмные круги под глазами, глубокие, как синяки, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались седые пряди, пальцы чуть дрожали, когда она ставила чайник на старую газовую плиту. Но она всё равно улыбнулась ему — той самой усталой, но тёплой улыбкой, которую Джин помнил с детства. Всё равно спросила, поел ли он. Всё равно оставила записку на столе, хотя могла бы просто лечь спать. Записка была написана на обрывке рецептурного бланка — неровным, уставшим почерком, с загогулинами на буквах «д» и «ж», которые Джин узнал бы из тысячи: «Хорошего дня, Джин-а. Не забудь пообедать. Суп в холодильнике. Рис в кастрюле. Люблю». Он не забыл. Он никогда не забывал. Эти записки были единственной нитью, которая связывала их в те дни, когда они почти не видели друг друга: она работала ночами, он учился днём. Иногда им удавалось пересечься на полчаса за ужином, и эти полчаса были драгоценнее всего. Он запоминал каждую минуту: как она сидит напротив, подперев щёку рукой, как рассказывает о пациентах в больнице — без жалоб, просто делясь, — как смеётся над его рассказами о Хосоке. В эти моменты он чувствовал, что у него всё ещё есть семья. — Доброе утро, сонбэ. Джин обернулся. Чонгук стоял в нескольких шагах, прижимая к груди стопку учебников, перевязанную старой резинкой. Выглядел он лучше, чем неделю назад: синяк на скуле почти сошёл, осталось только желтоватое пятно, которое можно было принять за тень, если не присматриваться. Плечи уже не были так напряжены, а в глазах появилось что-то новое — не уверенность, но уже и не страх. Он всё ещё держался за лямку сумки, но пальцы больше не дрожали. Маленькая победа. Одна из тех, которые никто не замечает, кроме тех, кто сам через это прошёл. — Доброе, — ответил Джин. — Ты рано сегодня. — Да. Решил в библиотеку перед уроками. Там тепло и тихо. И никто не трогает. Библиотекарь дремлет, но она добрая. Иногда она делает вид, что не замечает, если я засиживаюсь допоздна. — Хорошее место. Джин помнил библиотеку в этой школе — маленькую, пыльную, с высокими стеллажами, уходящими под потолок, и старой женщиной-библиотекарем, которая всегда дремала за своим столом, уронив голову на сложенные руки. Он сам проводил там много времени в первые недели после перевода, пока Хосок не вытащил его в школьную жизнь своими громкими криками и бесконечным энтузиазмом. В библиотеке пахло старой бумагой и временем — запах, который успокаивал. Чонгук помялся, переступил с ноги на ногу. Его кеды были стоптанными, с потрескавшейся подошвой — видимо, денег на новые не было. Джин заметил это, но ничего не сказал. Он знал, что такое — носить вещи до последнего. Было видно, что Чонгук хочет что-то сказать, но не решается. Его пальцы теребили край учебника — туда-сюда, туда-сюда, ритмично, как метроном. Джин ждал. Он умел ждать. За годы практики он понял: если не давить, человек расскажет всё сам. Нужно просто быть рядом и не торопить. Тишина — это тоже язык. Иногда — самый важный. — Сонбэ, — наконец выдавил Чонгук. — Та машина. Чёрная. Она всё ещё там. Я проверил сегодня утром. Она стояла, когда я пришёл. И водитель... он был внутри. Я видел силуэт через стекло. Джин перевёл взгляд на окно. Отсюда, с третьего этажа, были видны школьные ворота и дорога, уходящая вниз к жилому массиву. У обочины, напротив входа, стояла машина. Чёрный седан с тонированными стёклами — из тех, что кричат о деньгах, не произнося ни звука. Двигатель не заведён, фары погашены. Просто стоит. Как хищник, затаившийся перед прыжком. Как предзнаменование. — Четвёртый день, — сказал Чонгук. — Я считал. Она приезжает утром, ещё до начала уроков, когда даже охранник не вышел. И уезжает вечером, после того как все разойдутся. Водитель из неё не выходит. Ни разу. Я специально смотрел из окна библиотеки. Он просто сидит и ждёт. — Ты очень наблюдательный. — Я... — Чонгук опустил глаза, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я привык замечать опасность. Когда тебя бьют, начинаешь видеть всё, что может предвещать удар. Машины, людей, тени, движения. Ты сканируешь мир постоянно. Это не проходит. Даже когда синяки заживают. Глаза всё равно ищут. Я не могу перестать. Джин посмотрел на него. На его тонкие пальцы, сжимающие учебники. На его глаза — большие, тёмные, слишком взрослые для шестнадцати лет. На его стоптанные кеды и старую резинку на учебниках. Он вспомнил себя в этом возрасте. Вспомнил, как после смерти отца боялся входить в комнату с приоткрытой дверью. Как вздрагивал от каждого громкого звука. Как годами не мог заснуть, если слышал шаги в коридоре. Как сканировал мир в поисках угрозы — точно так же, как Чонгук сейчас. — Я знаю, — сказал Джин. — Это не проходит. Но становится легче. — Правда? — в голосе Чонгука было столько надежды, что у Джина защемило в груди. — Правда. Со временем. Когда появляются люди, которые не бьют. Когда ты понимаешь, что не все хотят тебя ударить. Когда находишь тех, кто будет рядом. Чонгук поднял глаза. В них стоял вопрос, который он не решался задать. «Ты такой человек? Ты не ударишь? Ты будешь рядом?» Джин ответил на него без слов — коротким кивком. Таким же, каким Намджун иногда отвечал ему. — Иди в библиотеку, — сказал он. — И будь осторожен. Если увидишь что-то ещё — сразу скажи мне. Не пытайся разобраться сам. — Хорошо, сонбэ. Спасибо. Правда спасибо. Чонгук ушёл, его шаги затихли в конце коридора — неровные, шаркающие, как у человека, который до сих пор не привык ходить с высоко поднятой головой. Джин снова повернулся к окну. Чёрная машина всё ещё стояла у ворот — молчаливая, неподвижная, как предзнаменование. Он смотрел на неё долго, пытаясь разглядеть хоть что-то за тонированными стёклами. Но стёкла были чёрными, как вода в глубоком колодце. «Если это люди моего отца — я сам разберусь», — сказал Намджун вчера. Джин надеялся, что до этого не дойдёт. Но что-то внутри — холодное, тягучее, как страх, который он давно не чувствовал, — подсказывало: дойдёт. Обязательно дойдёт. *** Джин шёл по коридору к своему классу. Первый урок должен был начаться через несколько минут, и коридоры постепенно наполнялись учениками. Кто-то бежал, кто-то шёл медленно, кто-то стоял у шкафчиков, перебрасываясь фразами. Обычный школьный шум. Он почти прошёл мимо, когда услышал тихий перебор гитарных струн. Тэхён сидел на широком подоконнике в конце коридора, у окна, выходящего на школьный двор. Его спина была прислонена к раме, одна нога свешивалась вниз, вторая была поджата под себя. На коленях лежала старая акустическая гитара с облупившимся лаком и парой наклеек на корпусе — каких-то звёзд и луны. Он не играл мелодию — просто перебирал струны, извлекая отдельные ноты, которые падали в тишину, как капли дождя. Джин хотел пройти мимо. Но Тэхён вдруг заговорил — не оборачиваясь, глядя в окно: — Машина у ворот. Джин остановился. — Что? — Чёрная. С тонированными стёклами. — Тэхён говорил медленно, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. — Она там уже четвёртый день. Ты заметил? — Заметил. — Она следит не за тобой. Джин подошёл ближе. Тэхён по-прежнему не оборачивался. Его пальцы продолжали перебирать струны — тихо, почти неслышно. — А за кем? — За тем, кто рядом с тобой. — Тэхён наконец повернул голову. Его глаза были тёмными, глубокими, и в них плясали отблески дождливого утра. — Ты и сам знаешь. Джин молчал. Тэхён снова отвернулся к окну. — Будь осторожен, — сказал он. — Тени сгущаются. Но ты, кажется, уже привык к темноте. — Откуда ты знаешь про машину? Тэхён пожал плечами — лениво, по-кошачьи. — Я много чего вижу. Это не сложно. Люди не смотрят по сторонам. А я смотрю. Привычка. Джин вспомнил слова Чонгука: «Я привык замечать опасность». Кажется, Тэхён тоже привык. Просто по другой причине. Или по той же самой — кто знает? — Ты всегда такой загадочный? — спросил Джин. Тэхён чуть улыбнулся — одними уголками губ. Улыбка вышла странной, немного отстранённой, но не неприятной. — Я не загадочный. Я просто говорю то, что вижу. Люди сами додумывают остальное. Это их дело. Прозвенел звонок. Тэхён спрыгнул с подоконника, закинул гитару на плечо и, не прощаясь, пошёл по коридору. Его шаги были бесшумными — он двигался как тень, как человек, который привык не привлекать внимания. Джин смотрел ему вслед. Странный парень. Очень странный. Но его слова засели в голове. «Она следит не за тобой. За тем, кто рядом с тобой». Значит, отец Намджуна уже здесь. Уже смотрит. Уже ждёт. --- Сцена третья. Школа. Большая перемена. 11:23. Большая перемена в школе Синхва была хаосом. Ученики высыпали в коридоры, как горох из банки, — кто-то бежал в столовую, кто-то к автоматам с закусками, кто-то просто болтался у шкафчиков, обсуждая последние новости. Пахло жжёным сахаром из столовой и дешёвым дезинфицирующим средством для пола. Где-то играла музыка из чьего-то телефона — что-то попсовое, ритмичное. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то списывал домашку на подоконнике. Джин сидел в классе у окна и читал. Вернее, пытался читать — строчки расплывались перед глазами. Он думал о машине. О слежке. О том, что отец Намджуна, возможно, уже знает о нём. Или пока только подозревает. Или... — Джин-а! Хосок влетел в класс, как ураган. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали во все стороны, на щеке был след от маркера — видимо, он что-то записывал и случайно провёл рукой по лицу. В руках он держал помятый лист бумаги — расписание фестиваля, которое он переделывал уже в пятый раз. Каждый раз кто-то выбывал, кто-то добавлялся, и Хосок героически пытался удержать этот хаос под контролем. — Ты чего сидишь один?! — он плюхнулся на стул рядом, чуть не свалив с парты учебник. — Чимин в зале репетирует, уже третий час, он там весь взмок, но говорит, что ещё не идеально. Тэхён с гитарой где-то на подоконнике, как всегда. Я всех записываю, бегаю как бешеный, а ты тут сидишь! — Я читаю. — Читает он! — Хосок закатил глаза так выразительно, что Джин чуть не улыбнулся. — Слушай, фестиваль через полторы недели. Ты обещал читать стихи. Обещал, обещал, я слышал, свидетели есть! — Я помню. — Так ты всё ещё согласен?! Ты не передумал?! Потому что если ты передумал, я... я... я заплачу! Прямо здесь! При всех! — Не передумал. Хосок просиял. Его улыбка была такой широкой, что, казалось, она могла осветить весь класс, весь коридор, всю школу. Он схватил Джина за плечи и легонько встряхнул — жест, который у другого человека мог бы показаться навязчивым, но у Хосока был просто проявлением радости. — Ты лучший! Ты просто лучший! Я знал, что на тебя можно положиться! Это будет легендарно, Джин-а! Ты, микрофон, стихи, тишина в зале, и все... проникаются! До глубины души! — Я не хочу, чтобы плакали. — Ну, не плачут. Но проникаются! Это же поэзия! Это же искусство! Это же... это же круто! Представь: ты стоишь на сцене, свет софитов, тишина, и твой голос звучит на весь зал! Джин покачал головой, но уголки его губ дрогнули. Хосок был неисправим. И, кажется, именно это делало его нужным — его неиссякаемый энтузиазм, его вера в то, что всё будет хорошо, его способность зажигать свет в самых тёмных углах. Без Хосока этот класс, эта школа, этот город были бы намного серее. — У меня условие, — сказал Джин. — Какое?! — Никаких костюмов. Никаких декораций. Просто я, микрофон и текст. Без спецэффектов. — Идёт! Вообще никаких проблем! Минимализм — это стильно! Это модно! Это... это... — Хоби. — Что? — У тебя маркер на щеке. Хосок потёр щёку, размазал след ещё больше — теперь он был похож на боевую раскраску, — посмотрел на свою ладонь и засмеялся. Громко, заливисто, на весь класс. — Ой, ну и ладно! Это боевой окрас! Я теперь как индеец! Так, всё, я побежал! Чимин там без меня музыку не выберет, а Тэхён опять в окно улетит! Ты репетируй, Джин-а! Ре-пе-ти-руй! Он вылетел из класса так же стремительно, как влетел. Джин остался один. Взял книгу, но читать уже не мог. В голове крутились строчки — не из учебника, а те, что он выбрал для фестиваля. «Я поднимаю глаза к небу, а там — ни звезды. Ветер воет в пустых ветвях, как голос того, кого больше нет». Он надеялся, что в день фестиваля звёзды появятся. Хотя бы одна. *** Уроки закончились, и школа постепенно пустела. Где-то в спортзале Чимин репетировал танец — слышны были ритмичные удары музыки и его собственный голос, считающий такт: «И раз, и два, и поворот... нет, не так, давай заново». Хосок где-то бегал с расписанием, его крики «Подождите, я ещё не всё согласовал!» эхом разносились по коридорам. Тэхён, как обычно, сидел на подоконнике в конце коридора с гитарой на коленях и смотрел в окно. Джин задержался в пустом классе. Он стоял у доски, держа в руках листок со стихами — тот самый, с пометками Намджуна на полях, — и тихо проговаривал строки. Его голос звучал ровно, спокойно — без надрыва, без лишних эмоций. Он не хотел играть. Не хотел притворяться, что чувствует больше, чем есть. Он хотел просто донести смысл. Чтобы те, кто услышат, поняли. «Я поднимаю глаза к небу, а там — ни звезды. Ветер воет в пустых ветвях, как голос того, кого больше нет». Он сделал паузу. Представил зал. Представил лица — Хосока в первом ряду, который наверняка будет улыбаться и показывать большой палец, Чимина, который будет сидеть тихо и внимательно, Тэхёна где-нибудь в углу с гитарой. Представил одно конкретное лицо — с тёмными глазами, острыми скулами и вечно нахмуренными бровями. Намджун обещал прийти. Если Намджун обещал — он придёт. Даже если весь мир будет рушиться. Джин продолжил читать. За дверью, в пустом коридоре, стоял Намджун. Он пришёл в школу по какому-то делу — то ли документы забрать, то ли просто из любопытства, то ли потому что хотел увидеть Джина, хотя не признался бы в этом даже себе. Услышал голос. Остановился. Не зашёл. Просто стоял, привалившись плечом к стене, и слушал. Голос Джина звучал иначе, чем обычно. Не как у робота — как у человека, который наконец перестал притворяться. Слова падали в тишину, как камни в воду, и Намджун ловил каждое. Он знал эти строки. Они разбирали их вместе — кажется, сто лет назад, в гараже, под тусклой лампой. Но сейчас они звучали по-другому. Как будто Джин вкладывал в них что-то своё. Что-то личное. Когда Джин закончил, Намджун не стал заходить. Не стал хлопать или говорить «молодец». Просто развернулся и ушёл — тихо, как и пришёл. Но вечером Джин получит сообщение. И поймёт: он слышал. Он был там. Когда Джин вышел из класса, в коридоре на подоконнике всё ещё сидел Тэхён. Он перестал играть, как только Джин появился, и теперь просто смотрел на него. — Красиво читал, — сказал он. — Особенно про небо без звёзд. Джин замер. — Ты слышал? — Я много чего слышу. — Тэхён спрыгнул с подоконника, закинул гитару на плечо. — У тебя хорошо получается. Намджун тоже слышал, кстати. Стоял за дверью. Не зашёл, но слушал до конца. Джин ничего не ответил. Тэхён прошёл мимо него, но у поворота остановился и бросил через плечо: — Он придёт на фестиваль. Я знаю. Он обещал. И ушёл. Джин остался в пустом коридоре. За окнами всё ещё шёл дождь. *** В гараже было на удивление тихо. Юнги сидел в дальнем углу, склонившись над разобранным двигателем. Его руки двигались методично — подкрутить, проверить, смазать, снова проверить. На нём были старые джинсы с протёртыми коленями, промасленная футболка, которая когда-то была чёрной, а теперь стала серой, и неизменный термос с холодным кофе, который стоял рядом на ящике. В гараже пахло бензином, металлической стружкой и старыми книгами — запах, к которому Джин уже привык и который теперь ассоциировался у него с чем-то почти домашним. Минхо и Хёнджин сидели на диване. Точнее, Минхо сидел на диване, откинувшись на спинку и вытянув ноги, а Хёнджин — на полу, прислонившись спиной к его коленям. Минхо не отталкивал его. Просто сидел, поигрывая монтировкой, и смотрел куда-то в стену. Его лицо было спокойнее обычного — не злое, не напряжённое, а почти расслабленное. Хёнджин что-то тихо рассказывал — какую-то историю из детства, кажется, про то, как он впервые сел на мотоцикл и чуть не врезался в забор. — ...и отец тогда сказал: «Если ты ещё раз прикоснёшься к мотоциклу, я тебя из дома выгоню». А я на следующий день снова сел. Меня не выгнали. Но мотоцикл продали. Представляешь? — Зря, — буркнул Минхо. — Что — зря? Продали зря или не выгнали зря? — Мотоцикл зря продали. Хороший был. Я его помню. Хёнджин улыбнулся — мягко, почти нежно. Минхо не видел этой улыбки, но Джин заметил. И отвёл глаза — ему казалось, что он подглядывает за чем-то слишком личным, за чем-то, что происходит между двумя людьми в их собственном мире. Намджун стоял у верстака, перебирал какие-то бумаги — счета, накладные, мятые чеки, — и курил. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с тусклым светом лампы. Его лицо было сосредоточенным, но не напряжённым. Складка между бровей, которую Джин привык видеть, почти разгладилась. Джин вошёл тихо, кивнул всем и сел на своё место — край дивана, который уже стал его. Намджун поднял голову, встретился с ним взглядом — короткий кивок в ответ. — Ты сегодня рано, — сказал он. — Уроки закончились. — Я не про уроки. Ты обычно позже приходишь. После библиотеки или ещё откуда-то. Джин пожал плечами. Он не хотел говорить, что пришёл раньше, потому что хотел увидеть Намджуна. Это было бы слишком откровенно. Слишком уязвимо. Он не умел так. — Проект, — сказал он вместо этого. — Надо добить до фестиваля. — Ага, проект, — Намджун хмыкнул и затушил сигарету. — Кстати, о фестивале. Ты правда будешь читать? — Да. — Перед всей школой? — Перед всей школой. — Смело. — Или глупо. — Иногда это одно и то же. — Намджун помолчал. — Я слышал, как ты репетировал. Джин поднял голову. Их взгляды встретились. — Там, в классе, — продолжил Намджун. — Я проходил мимо. Случайно. У тебя... получается. Серьёзно. — Тэхён сказал. — Тэхён много чего говорит. — Он сказал, что ты стоял за дверью. Намджун отвёл взгляд. Взял новую сигарету, но не закурил — просто вертел в пальцах. — Тэхён слишком наблюдательный, — буркнул он. — Но да. Я стоял. И я приду. На фестиваль. Обещаю. Джин кивнул. Он знал: если Намджун обещал — он придёт. *** Намджун вышел на улицу — позвонить кому-то или просто подышать. Минхо и Хёнджин исчезли следом: Хёнджин сказал, что хочет показать Минхо что-то на своём мотоцикле, Минхо для вида порычал — «Опять твои штучки?» — но пошёл. Юнги остался в гараже один с Джином. Тишина стала глубже. Только звон инструментов и гудение холодильника. Лампочка под потолком мигала — старая, ржавая, она, кажется, доживала последние дни. Джин сидел на диване и перебирал распечатки стихов. Строчки Юн Донджу расплывались перед глазами. Он думал о чёрной машине. О слежке. О том, что Намджун сказал про отца. — Ты зачем сюда ходишь? Голос Юнги прозвучал неожиданно. Он не обернулся — продолжал возиться с двигателем. Его руки двигались в привычном ритме. Джин поднял голову. — В смысле? — В прямом. — Голос Юнги был ровным, сухим, как наждачная бумага. — Ты не из «Псов». Не из этого района. У тебя нормальная жизнь. Школа, оценки, мать, планы на университет. Какого чёрта ты торчишь в гараже? Джин молчал. Юнги продолжил — всё так же не оборачиваясь: — Я не лезу в чужие дела. Это не моё. Но ты торчишь тут уже не первый месяц. Сидишь, ждёшь, книжки читаешь, булочки приносишь. Как будто тебе здесь место. Он наконец повернулся. Вытер руки тряпкой — медленно, тщательно, каждый палец отдельно. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим — так смотрят на незнакомую деталь, прикидывая, подойдёт ли она к двигателю. — Ты вообще понимаешь, кто такой Намджун? — Понимаю. — Нет. — Юнги покачал головой. — Ты видишь его здесь — в гараже, с книжкой, под лампочкой. Видишь, как он читает твои стихи и жрёт твои булочки. А я видел его после колонии. После того, как отец сломал ему два ребра и он неделю не мог дышать нормально. После драк, где он выходил один против пятерых и не отступал. Он не просто трудный. Он опасный. Рядом с ним всегда проблемы. «Гончие». Его старик. Те, кому он перешёл дорогу за эти годы. Ты в это влез. Зачем? Джин смотрел на него. Спокойно. Ровно. Без страха и без вызова. — Ты здесь. Минхо здесь. Хёнджин пришёл. Вы все рядом с ним. Почему мне нельзя? — Потому что мы — другое дело. — Почему? Юнги не ответил сразу. Он смотрел на Джина — долго, изучающе, будто что-то взвешивал в уме. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло — не злость, не симпатия. Скорее, профессиональная оценка. — Потому что у тебя есть выход, — сказал он наконец. — Ты можешь уйти в любой момент. Собрать вещи, перевестись в другую школу, забыть этот гараж как страшный сон. А мы — нет. Мы здесь навсегда. У нас нет другого места. — Я не уйду. — Это ты сейчас так думаешь. А когда отец Намджуна пришлёт кого-нибудь к твоей матери? Когда «Гончие» подкараулят тебя после школы? Когда станет по-настоящему страшно — ты уйдёшь. И это будет правильно. Потому что такие, как ты, не должны здесь находиться. Джин молчал. Потом сказал — тихо, но твёрдо: — Я не уйду. Не из упрямства. А потому что он не просто опасный. Он ещё и... — он замолчал, подбирая слово. — Берег. И я хочу быть рядом. Даже если вокруг шторм. Юнги хмыкнул. Не весело. Сухо. Но в этом хмыканье было что-то похожее на принятие. — Дело твоё. Но если что случится — не говори, что тебя не предупреждали. Он отвернулся к мотоциклу. Разговор был окончен. Джин остался на диване. Он не знал, прошёл ли он проверку Юнги. Но, кажется, что-то между ними изменилось — едва заметно, как сдвиг тектонических плит. *** Намджун вернулся с улицы. От него пахло холодом и сигаретным дымом. Он прошёл к верстаку, бросил ключи, потянулся за новой сигаретой, но остановился. Посмотрел на Джина. — Юнги тебя не съел? — Нет. Поговорили. — О чём? — О тебе. Намджун приподнял бровь. — И что он сказал? — Что ты опасный. И что ты прошёл через колонию. Намджун хмыкнул. Достал всё-таки сигарету, закурил. — Юнги вообще редко говорит, — сказал он. — Если он с тобой заговорил — значит, ты ему не безразличен. По-своему. Он так выражает... не знаю. Принятие. — Он сказал, что видел тебя после колонии. Намджун замер. Совсем чуть-чуть — на секунду, не дольше. Потом затянулся и медленно выпустил дым. — Юнги много чего видел. Он тогда уже был в гараже. Когда я вернулся. — Сколько тебе было? — Тринадцать. Когда попал. Почти пятнадцать, когда вышел. Полтора года. Срок небольшой, но достаточный. Джин молчал. Он не давил. Просто ждал. Намджун долго смотрел на огонёк сигареты. Потом заговорил — глухо, отрывисто, без эмоций: — Там было дерьмо. Не тюрьма для взрослых — колония для несовершеннолетних, но суть та же. Серые стены, решётки, общие камеры на восемь человек. Я попал туда тихим. Читал книги, которые там были в библиотеке — в основном всякую ерунду, но я читал всё подряд. Боялся каждого шороха. Думал, что если буду вести себя хорошо, меня быстрее выпустят. Что если не лезть ни к кому, то и ко мне не полезут. Он затянулся. — Не выпустили. И полезли. На первой же неделе. Там свои законы. Если не бьёшь первым — бьют тебя. Если показываешь страх — бьют сильнее. Если не можешь постоять за себя — становишься мишенью на всё время. Я стал мишенью. А потом перестал. — Как? — Ударил в ответ. Сильно. Так, что тот парень попал в лазарет. После этого меня оставили в покое. Не потому что боялись — потому что поняли: я могу быть опасным, если меня довести. Этого хватило. Он затушил сигарету и сразу же достал новую. Джин заметил: он курит больше обычного, когда нервничает. — Там были такие же, как я. Пацаны, которых сломали дома. Кто-то воровал, потому что жрать было нечего. Кто-то дрался, потому что иначе нельзя. Кто-то просто попал под раздачу. Никакой романтики. Никакой дружбы на всю жизнь, как в фильмах. Просто выживание. Но я там понял одну вещь: если ты умнее — ты выживешь. Не обязательно быть самым сильным. Надо быть самым хитрым. Я не был сильным. Но я умел думать. Это спасло. — А когда ты вышел? — тихо спросил Джин. — Думал, что всё изменится. Что я вернусь домой и начну заново. Попрошу прощения. Попробую быть нормальным. — Намджун горько усмехнулся. — Отец встретил меня так же, как провожал: кулаками. Сказал, что я позор семьи. Что лучше бы я вообще не возвращался. Мать отвела глаза. Никто не ждал. Никто не был рад. И тогда я понял: дома у меня нет. Дом — это то, что я построю сам. Гараж стал домом. «Псы» стали... не семьёй. Стаей. Но этого хватало. Он замолчал. Джин ждал. Тишина была густой, как дым. — Зачем ты спросил? — наконец сказал Намджун. — Потому что хотел знать. — Теперь знаешь. Не слишком приятно? — Не слишком. Но я всё ещё здесь. Намджун посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах что-то дрогнуло — не благодарность, не удивление. Скорее, осторожное признание. Как будто он только сейчас до конца поверил. — Да, — сказал он. — Ты здесь. И это прозвучало как самое важное, что он говорил за весь вечер. *** Джин шёл домой через мост. Дождь наконец прекратился, но асфальт всё ещё блестел в свете фонарей. Ветер трепал воротник формы, забирался под рукава, холодил кожу. Где-то вдалеке шумела трасса, и звук этот был похож на белый шум — монотонный, успокаивающий. Лужи на асфальте отражали жёлтые огни, и казалось, что под ногами — другое небо. Он думал о словах Намджуна. О колонии. О серых стенах. О мальчике, который попал туда тихим и вышел другим. О том, как этот мальчик построил себе дом из гаража и стаи. О том, что Намджун рассказал ему — не потому что должен был, а потому что захотел. И это было дороже любых признаний. — ЭЙ! Крик раздался откуда-то сбоку, и Джин едва успел обернуться, как перед ним возник парень. Буквально выскочил из темноты, как чёртик из табакерки, перегородил дорогу, сияя улыбкой до ушей. Его глаза горели энтузиазмом, который мог бы осветить весь мост. Красная куртка. Взъерошенные волосы, которые, кажется, никогда не видели расчёски. Жёлтые шнурки на ботинках, завязанные каким-то хитрым узлом. На рюкзаке — куча значков: смайлики, звёзды, какой-то мультяшный персонаж. — Ты же Ким Сокджин, да?! — выпалил он, даже не запыхавшись. — Я Сон Хёнсу! Из «Псов»! Ты меня не знаешь, но я тебя знаю, потому что ты тот самый парень, который с Намджуном проект делает, а ещё ты Минхо чуть не уложил, хотя он сам напросился, честно говоря, он всегда напрашивается, это у него талант такой! Джин моргнул. Он даже не успел открыть рот. — Слушай! — продолжал Хёнсу с той же скоростью. — У нас в субботу тусовка! Ну, типа, не прям тусовка, а так, сбор, но это будет очень круто, честное слово! У старого дома за заправкой, знаешь, где девятиэтажки пустые? Там ещё окна без стёкол и фонари не горят, но в квартире на пятом этаже есть свет, мы туда гирлянду повесили — розовую, старую, ещё из двухтысячных, она мигает иногда, но это даже круто! Короче, все наши будут! Музыка, выпивка, всё такое. Я всех зову, а ты типа теперь почти свой, потому что если ты с Намджуном проект делаешь и Минхо тебя не убил, то ты уже точно свой! Логично же? — Я... — Намджун тоже будет! Он всегда говорит, что не пойдёт, что у него дела и вообще он занят, но потом приходит, потому что мы его достаём, и он сидит в углу и курит, но всё равно приходит! В субботу, в восемь, старый дом за заправкой, пятый этаж, квартира с розовой гирляндой! Придёшь? Джин открыл рот, чтобы ответить, но Хёнсу уже хлопнул его по плечу, развернулся и побежал обратно в темноту. Его красная куртка мелькнула под фонарём и исчезла за поворотом. — Я опаздываю! — крикнул он через плечо. — Меня Юнги убьёт, если я опять не принесу ему кофе! А ещё надо Минхо сказать, чтобы он не дулся, он там с Хёнджином опять что-то не поделил! Жду в субботу! Будет легендарно! И исчез. Джин остался стоять на мосту, глядя вслед удаляющейся красной куртке. В голове крутилось: «Суббота. Восемь. Старый дом за заправкой. Пятый этаж. Квартира с розовой гирляндой. Намджун будет». Он не знал, хочет ли идти. Но что-то внутри уже решило за него. *** Когда Джин ушёл, в гараже остались только Намджун и Юнги. Минхо с Хёнджином ещё не вернулись — где-то катались по ночному городу, оставляя за собой рёв моторов. Хёнсу убежал за кофе для Юнги, пообещав «вернуться через пять минут», хотя все знали, что он опять застрянет где-нибудь по дороге. Юнги отложил инструмент, вытер руки и подошёл к верстаку. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но Намджун знал: если Юнги подходит сам, значит, есть что сказать. — Мотоцикл у заправки, — сказал он без предисловий. — Я его уже неделю вижу. Тёмно-синий, без номеров, новая модель. Дорогой. — Я заметил, — ответил Намджун. — Это не «Гончие». У «Гончих» нет таких денег. Их тачки я знаю — старые, перекрашенные по три раза. А этот мотоцикл новый. И человек, который на нём сидит, — он не из местных. Одет не по-нашему. Сидит и смотрит. — Я знаю. — Это твой отец. Намджун не ответил. Смотрел на свои руки — на сбитые костяшки, на следы масла под ногтями, на старый шрам, пересекающий указательный палец, — шрам из детства, когда отец швырнул в него бутылкой, а он не успел увернуться. — Что будешь делать? — спросил Юнги. — Пока ничего. Пусть смотрят. — А если они увидят Джина? Если они уже увидели? Намджун поднял глаза. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. — Я разберусь. — Ты всегда так говоришь. «Я разберусь». А потом у тебя сломаны рёбра и ты неделю не можешь встать с дивана. — Это другое. — Почему? — Потому что на этот раз мне есть что терять. Юнги замолчал. Он смотрел на Намджуна долго, изучающе, а потом вдруг сказал — неожиданно для самого себя: — Я говорил с ним. С Джином. Предупреждал, что ты опасный. Что рядом с тобой всегда проблемы. Знаешь, что он ответил? — Что? — «Я не уйду». Вот так просто. «Я не уйду». Намджун отвёл взгляд. Его челюсть сжалась. — Я знаю, — сказал он тихо. — Он странный. — Как и ты, — Юнги взял термос, сделал глоток холодного кофе. — Ладно. Если твой отец что-то сделает — я не буду стоять в стороне. Ты знаешь. — Знаю. Юнги кивнул и направился к выходу. У двери остановился. — Бывайте, — бросил он через плечо. — Бывай. Дверь закрылась. Намджун остался один в пустом гараже. Он закурил новую сигарету. Дым поднялся к потолку, к знакомой трещине, которая шла от угла к центру, — старой, закопчённой. Он смотрел на неё и думал о Джине. О том, что тот сказал Юнги: «Я не уйду». О том, что он сказал ему самому: «Я всё ещё здесь». Чёрная машина у школы. Мотоцикл у заправки. Отец, который подозревает. Кольцо сжималось. Но Намджун знал: пока Джин здесь — у него есть за что держаться. И он не отпустит. Ни за что. --- Сцена десятая. Квартира Джина. Ночь. 22:47. Квартира встретила Джина тишиной и запахом кимчи. Мать была на ночной смене — ушла в семь, оставив на плите кастрюлю с супом, накрытую старым полотенцем в цветочек. Рядом, как всегда, лежала записка на обрывке рецептурного бланка. «Поешь. Я до утра. Суп в кастрюле, рис в холодильнике. Не забудь поесть, Джин-а. Люблю». Джин перечитал записку дважды, прежде чем убрать в ящик стола, к остальным. Стопка пожелтевших бумажек росла с каждым месяцем. Он никогда их не выбрасывал. Это была его коллекция — единственное, что он действительно копил. Доказательство того, что он кому-то нужен. Что кто-то думает о нём, даже когда их разделяют километры и ночные смены. Он поужинал в одиночестве. Суп был вкусным — мать варила его с имбирём и луком, как учила её когда-то бабушка. Он ел медленно, глядя в тёмное окно. За стеклом ветер гонял сухие листья, и они шуршали по асфальту, как чьи-то шаги. Потом поднялся в свою комнату. Не включая верхний свет, сел у окна. Телефон лежал рядом — старый, с треснутым экраном в углу. Два новых сообщения. Первое — от Намджуна. Короткое: «Я приду. На фестиваль. Обещаю». Джин перечитал трижды. «Обещаю». Намджун редко разбрасывался словами. Если он обещал — он придёт. Даже если весь мир будет рушиться. Даже если отец будет стоять у входа. Второе — от Хёнсу. Джин даже не сохранил его номер, но сообщение говорило само за себя: «Суббота, восемь, старый дом за заправкой, пятый этаж, квартира с розовой гирляндой. Не опаздывай! Намджун будет, я прослежу! Если что — у меня красная куртка, не промахнёшься!» Джин отложил телефон и уставился в тёмное окно. За стеклом — ночной город, жёлтые фонари, пустые улицы. Где-то вдалеке, на грани слышимости, рычал мотоциклетный двигатель. Может, Намджун. Может, кто-то из «Гончих». Может, тот, кто сидит в мотоцикле у заправки и смотрит на гараж. Тени сгущались. Чёрная машина у школы. Мотоцикл без номеров. Отец, который начал подозревать. Но где-то в субботу ждала тусовка, куда его позвали как своего. Где-то через полторы недели — фестиваль, где он будет стоять на сцене и читать стихи. Где-то в тёмном гараже сидел человек, который обещал прийти. И впервые за долгое время Джин не чувствовал себя одиноким. Он закрыл глаза. — Спокойной ночи, мам, — прошептал он в пустоту. — Спокойной ночи, Намджун. На тумбочке стояла фотография деда — старая, чёрно-белая, с потрескавшимся уголком. Дед смотрел на него строго, но с теплом. Джину показалось, что он слышит его голос: «Ты всё делаешь правильно, Джин-а. Продолжай». Он уснул с этой мыслью.