Траектория падения

Утро встретило город первыми заморозками. Лужи, ещё вчера блестевшие под колёсами машин, затянуло тонкой корочкой льда, и она хрустела под ногами редких прохожих с тихим, почти музыкальным звоном. Изо рта вырывался пар, и казалось, что весь мир стал чуть прозрачнее, чуть звонче. Осень в этом году выдалась долгой, затяжной, с дождями и серым небом, но холода подкрались незаметно — вдруг, в одну ночь, как всегда бывает в этом городе. Ещё неделю назад можно было ходить без шапки, а теперь ветер пробирал до костей, забирался под воротники, кусал за щёки, заставляя прохожих ёжиться и ускорять шаг. Джин стоял у окна в коридоре третьего этажа и смотрел на школьный двор. Деревья стояли совершенно голые — последние листья сорвал ночной ветер, и теперь они лежали на асфальте бурыми, пожухлыми кучками, которые дворник ещё не успел смести. Небо было серым, низким, тяжёлым — обещало дождь, а может, и первый снег, который в этом городе всегда приходил неожиданно. Джин любил это время года. Не за красоту — её было мало в этом промышленном районе, где даже осень казалась не золотой, а ржавой. За честность. Осень не притворялась. Она не обещала тепла и света. Она была холодной, сырой и настоящей. Как некоторые люди. Он пришёл раньше обычного — мать разбудила его в пять утра, когда вернулась с ночной смены. Выглядела она измученной: тёмные круги под глазами стали глубже, кожа приобрела сероватый оттенок, а пальцы дрожали, когда она заваривала себе чай на старой газовой плите. Но она всё равно нашла силы улыбнуться ему — той самой усталой, но тёплой улыбкой, которую Джин помнил с детства. Всё равно спросила, поел ли он. Всё равно оставила записку — на этот раз на обрывке старого конверта, потому что рецептурные бланки закончились, а новые она забыла взять на работе. «Хорошего дня, Джин-а. Не мёрзни. Я горжусь тобой. Люблю». Он перечитал записку трижды, прежде чем убрать в карман формы. Провёл пальцем по неровным буквам. Потом, вечером, переложит в ящик стола, к остальным — к той самой стопке пожелтевших бумажек, которая росла с каждым месяцем. Его коллекция. Его доказательство того, что он кому-то нужен. — Джин-а! Голос Хосока разнёсся по коридору раньше, чем его обладатель появился в поле зрения. Джин обернулся и увидел старосту, бегущего к нему с таким видом, будто за ним гналась стая диких собак. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали во все стороны, как будто он только что встал с постели. На левом виске красовалось пятно от зелёного маркера — видимо, он опять что-то записывал и случайно провёл рукой по лицу. В руках он держал многострадальное расписание фестиваля — уже изрядно помятое, с новыми пометками, сделанными разными цветами, с зачёркнутыми строками и стрелками, уходящими куда-то за край листа. — Ты здесь! — выпалил Хосок, хватая Джина за рукав. — Ты рано! Это хорошо! Это отлично! Слушай, у нас ЧП! Чрезвычайное происшествие! Катастрофа вселенского масштаба! Апокалипсис локального значения! — Что случилось? — Джин аккуратно, но твёрдо высвободил рукав. Он уже привык к урагану по имени Чон Хосок и знал: главное — не дать себя унести. — Чимин! — Хосок всплеснул руками, чуть не выронив расписание. Бумага затрепетала в воздухе, как подбитая птица. — Он говорит, что его танец ещё не готов! Что ему нужно больше времени! Что там какой-то переход не плавный, и в третьем такте он опаздывает на долю секунды! На долю секунды, Джин-а! Я ему говорю: «Чимин, ты танцуешь как бог, всё идеально, люди будут плакать от восторга!» А он: «Нет, я чувствую, что не дотягиваю, мне нужно ещё хотя бы неделю!» А фестиваль через десять дней! Десять! Где я ему возьму ещё неделю?! — Чимин заметит, если что-то не так, — спокойно ответил Джин. — Он перфекционист. — Вот именно! Весь в тебя! — Хосок ткнул в него пальцем. — Кстати, о тебе. Ты стихи репетируешь? — Репетирую. — Каждый день? — Почти. — «Почти» меня не устраивает! — Хосок погрозил ему указательным пальцем, и на его лице отразилась такая комичная строгость, что Джин чуть не улыбнулся. — Я хочу, чтобы ты был готов так, чтобы зал рыдал! Чтобы все рыдали! Даже Намджун! Джин чуть не поперхнулся. — Намджун не будет рыдать. — Ну и пусть! Пусть не рыдает! Пусть просто... — Хосок замялся, подбирая слово, — проникнется! Пусть сидит в своём углу и делает вид, что ему всё равно, а внутри у него всё переворачивается! Ты же знаешь, он придёт? — Знаю. Он обещал. Хосок замер. Прищурился. Посмотрел на Джина с таким выражением, будто только что раскрыл заговор мирового масштаба. Его глаза сузились, голова чуть наклонилась набок, и он стал похож на любопытного воробья. — «Он обещал», — повторил он медленно, растягивая слова, пробуя их на вкус. — И ты ему веришь? Ким Намджуну? Главе «Псов Асфальта»? Человеку, который является в школу раз в месяц и то только для того, чтобы поспать на задней парте? — Верю. Хосок помолчал. Потом вдруг улыбнулся — тепло, без обычного ехидства, без шуток. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Знаешь, Джин-а, ты странный. Очень странный. Но хороший странный. Самый странный из всех, кого я знаю. И это, кажется, комплимент. — Принимаю. — Ладно, я побежал. Чимин там, наверное, уже в спортзале репетирует до изнеможения. А Тэхён опять на подоконнике с гитарой сидит, пялится в окно и молчит. Ты бы его хоть в класс загнал, а? Холодно же. Зима на носу. — Ему не холодно, — раздался голос откуда-то сверху. Джин и Хосок одновременно подняли головы. На широком подоконнике у окна, выходящего во двор, сидел Тэхён. Его спина была прислонена к холодной раме, одна нога свешивалась вниз, вторая была поджата под себя. Гитара лежала на коленях — старая, с облупившимся лаком и наклейками в виде звёзд. Его пальцы лениво перебирали струны, извлекая тихую, меланхоличную мелодию — ту самую, которую он, казалось, играл всегда. Его лицо было спокойным, почти сонным, но глаза — тёмные, глубокие — смотрели на мир с тем особым вниманием, которое Джин уже научился распознавать. — Мне не холодно, — повторил Тэхён, не переставая играть. — Здесь тепло. От окна. — От окна дует! Там щели! — возмутился Хосок. — Ты простудишься! — Дует. Но тепло. Это другое тепло. Не такое, как от батареи. От батареи тепло скучное. А от окна — живое. Хосок открыл рот, закрыл его, потом махнул рукой — видимо, решив, что спорить с Тэхёном так же бесполезно, как с ветром, — и убежал в сторону спортзала, крича на ходу: «Чимин! Я иду! Не умирай там без меня!» Его крик эхом разнёсся по коридору, отражаясь от старых стен. Джин остался у подоконника. Он смотрел на Тэхёна — на его длинные пальцы, касающиеся струн так легко, будто они делали это сами по себе, без участия хозяина. На его отстранённое лицо, на котором редко появлялись эмоции. На его глаза, в которых отражалось серое небо и голые ветки деревьев. — Ты всегда здесь сидишь? — спросил Джин. — Почти всегда. Здесь хороший вид. Видно двор. Видно машины. Видно людей. — Тэхён чуть повернул голову. — Люди интересные. Они не знают, что на них смотрят, и поэтому они настоящие. Когда человек думает, что его никто не видит, он перестаёт притворяться. — Ты за всеми следишь? — Я не слежу. Я просто смотрю. — Тэхён наконец перестал играть, и последняя нота повисла в воздухе, прежде чем растаять. — Например, ты. Ты сегодня спокойнее, чем вчера. Вчера ты был как натянутая струна — ещё чуть-чуть, и лопнешь. А сегодня — как струна, которую чуть-чуть отпустили. Что-то случилось? Джин замер. Он не привык, чтобы его читали так легко, как раскрытую книгу. Но Тэхён, кажется, читал всех. Может, потому что сам был странным. Может, потому что странные люди лучше видят других странных. — Ничего особенного, — ответил он. — Особенное, — возразил Тэхён мягко, но уверенно. — Но ты не хочешь говорить. Это нормально. Я тоже не всегда говорю. Иногда слова лишние. Иногда достаточно просто сидеть рядом и молчать. Он снова взял гитару и заиграл — ту же медленную мелодию, которая, казалось, никогда не заканчивалась. Джин постоял ещё немного, глядя то на Тэхёна, то в окно, где серый двор постепенно наполнялся учениками. Потом кивнул — скорее сам себе, чем Тэхёну, — и пошёл в класс. И почему-то ему казалось, что Тэхён знает больше, чем говорит. Как всегда. *** В библиотеке было тихо. Та особенная, глубокая тишина, которая бывает только в местах, где живут книги. Она была не пустой — она была наполненной. Каждая полка, каждый стеллаж, каждый пыльный том хранили в себе сотни голосов, которые молчали, ожидая, пока кто-то их откроет. Пахло старой бумагой — сладковатый, чуть горький запах, — и пылью, и временем, которое, казалось, текло здесь медленнее, чем в остальном мире. Госпожа Пак, старая библиотекарша с серебряными волосами и добрыми морщинками у глаз, дремала за своим столом, уронив голову на сложенные руки. Её очки съехали на кончик носа, и она тихо посапывала во сне. Солнце, ненадолго пробившееся сквозь тучи, падало на пыльные стеллажи косыми полосами золотистого света, и в этих полосах танцевали пылинки. Чонгук сидел за дальним столом, у окна. Он выбрал это место не случайно — отсюда был виден вход, и никто не мог подойти сзади. Привычка, которую он приобрёл в старой школе и от которой не мог избавиться до сих пор. Перед ним был раскрыт альбом для рисования — старый, с потрёпанными уголками, с обложкой, на которой кто-то (он сам, ещё в детстве) наклеил вырезанную из журнала звезду. В альбоме осталось всего несколько чистых страниц — нужно будет просить у матери деньги на новый. Он рисовал углём, и его пальцы были перепачканы чёрным до самых запястий. На бумаге проступали очертания — кажется, дерево. Или человек. Или и то, и другое. Чонгук часто рисовал людей, похожих на деревья, и деревья, похожие на людей. Он не заметил, как к столу подошёл Тэхён. Тот появился бесшумно, как тень. Даже половицы не скрипнули под его шагами — он двигался с той особой, почти кошачьей грацией, которая была свойственна ему одному. Сел напротив, не спрашивая разрешения. Положил гитару на соседний стул — бережно, как укладывают спать ребёнка. Сложил руки на столе и стал смотреть на рисунок. Чонгук вздрогнул, когда заметил его. Его плечи напряглись, пальцы сжали уголёк сильнее. Но он не отдёрнул альбом, не спрятал его под стол, не сказал «уходи». Просто замер. — Красиво, — сказал Тэхён. Его голос звучал тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить библиотекаршу и не нарушить тишину библиотеки. — Очень красиво. — Ты... ты давно здесь? — голос Чонгука дрогнул. — Нет. Только что пришёл. Увидел тебя через окно. — Тэхён кивнул в сторону окна, выходящего в коридор. — Ты сидел и рисовал. Мне стало интересно. — Ты... ты смотрел на меня через окно? — Да. Ты был очень сосредоточен. Даже язык высунул. Это мило. Чонгук покраснел. Густо, до корней волос. Его щёки залились краской, и он опустил глаза, уставившись на свой рисунок так, будто надеялся, что тот его спасёт. — Я не... я не специально. Язык. Он сам. — Я знаю. У меня тоже так бывает. Когда я играю на гитаре и не могу взять сложный аккорд — я хмурюсь и закусываю губу. Хосок говорит, что я похож на обиженного кота. Чонгук невольно улыбнулся — робко, уголками губ. Он представил Тэхёна, хмурящегося над гитарой, и это было почему-то очень легко представить. — Особенно вот это, — Тэхён указал пальцем на край рисунка, где угольные штрихи складывались в очертания птицы. Она сидела на ветке дерева и смотрела куда-то вверх. — Это ворона? Или сорока? — Ворон, — прошептал Чонгук. — Вороны умные. Они помнят лица. Если их обидеть — они запомнят и отомстят. Даже через несколько лет. А если им помочь — они тоже запомнят. Принесут что-нибудь блестящее в благодарность. — Ты много знаешь о воронах. — Я читал. В библиотеке. Здесь есть энциклопедия про птиц. Старая, но хорошая. Там написано, что вороны живут до двадцати лет и могут решать головоломки. Они почти как люди. Только честнее. Тэхён слушал внимательно, не перебивая. Его глаза, обычно отстранённые, сейчас были сосредоточены на Чонгуке — на том, как он говорит, как его голос постепенно перестаёт дрожать, как его пальцы расслабляются. — Я тоже читал, — сказал Тэхён. — Но не про ворон. Про звёзды. Знаешь, есть звезда, которая называется Сириус. Она самая яркая на ночном небе. Её видно даже из города, если знаешь, куда смотреть. Но на самом деле это две звезды. Сириус А и Сириус Б. Они вращаются друг вокруг друга. Их не видно по отдельности — только вместе они светят так ярко. Чонгук поднял глаза. Тэхён смотрел на него — спокойно, без ожидания, без требования. Просто делился. Как будто они сидели здесь уже сотню раз, а не впервые в жизни. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Чонгук. — Потому что ты похож на человека, который любит знать. У тебя глаза загораются, когда ты говоришь о воронах. И потому что звёзды — это красиво. Ты мог бы нарисовать Сириус. Две звезды, которые выглядят как одна. — Я не умею рисовать звёзды. Они получаются у меня кривыми. — Научишься. У тебя талант. Я вижу. — Тэхён снова указал на рисунок. — Вот это дерево — оно живое. Я почти слышу, как ветер шевелит его ветки. Так не каждый умеет. Чонгук ничего не ответил. Его пальцы, перепачканные углём, чуть расслабились. Он посмотрел на Тэхёна — на его длинные ресницы, на его спокойное лицо, на его руки, лежащие на столе ладонями вниз, — и вдруг понял, что впервые за долгое время не хочет, чтобы кто-то ушёл. Не хочет оставаться один. Не хочет, чтобы тишина стала пустой. Прозвенел звонок. Резкий, пронзительный звук разорвал тишину библиотеки, и госпожа Пак вздрогнула во сне, но не проснулась. Тэхён поднялся — плавно, без спешки. Закинул гитару на плечо. — Приходи завтра, — сказал он. — Я здесь сижу каждый день. На подоконнике в конце коридора. Если хочешь — посидим вместе. Там видно небо. Иногда прилетают вороны. — Зачем тебе это? — спросил Чонгук, и в его голосе было столько недоверия, столько застарелой привычки к тому, что никто не хочет быть рядом с ним просто так. Тэхён пожал плечами. — Ты интересный. Ты рисуешь ворон. Ты знаешь про звёзды. С тобой приятно молчать. Это редкий дар. И ушёл, не дожидаясь ответа. Его фигура исчезла за стеллажами, и только тихий скрип половиц ещё несколько секунд напоминал о том, что он был здесь. Чонгук смотрел ему вслед, и его сердце билось чуть быстрее обычного. Он опустил взгляд на свой рисунок — на ворона, сидящего на ветке, — и вдруг подумал, что, наверное, нарисует ещё и звезду. Две звезды. Сириус А и Сириус Б. *** В гараже было тихо — то редкое, почти неестественное состояние, которое случалось, когда все были заняты чем-то своим и не орали друг на друга. Юнги сидел в дальнем углу, склонившись над разобранным двигателем. На этот раз это был старый «Сузуки», который кто-то притащил на прошлой неделе — ржавый, с пробитым картером, но, как сказал Юнги, «ещё живой». Его руки двигались в привычном, почти медитативном ритме: подкрутить, проверить, смазать, снова проверить. На ящике рядом стоял неизменный термос с холодным кофе и лежала пачка сигарет, к которым он пока не притрагивался. В гараже пахло бензином, металлической стружкой и старыми книгами — тот самый запах, к которому Джин уже привык и который теперь ассоциировался у него с чем-то почти домашним. Минхо и Хёнджин сидели на диване. Вернее, Минхо сидел, откинувшись на спинку и вытянув ноги в тяжёлых ботинках, а Хёнджин устроился на полу, прислонившись спиной к его коленям. Его голова почти касалась бедра Минхо, и тот, что было удивительно, не отодвинулся. Просто сидел, поигрывая монтировкой — привычка, которая, кажется, останется с ним навсегда, — и слушал, как Хёнджин что-то рассказывает. До Джина долетали обрывки фраз: «...а потом он сказал, что это не карбюратор, а тыква... я чуть не упал... пришлось ехать через весь город...» Намджун стоял у верстака. Перед ним были разложены бумаги — счета за запчасти, мятые накладные, старые чеки, — но он не смотрел на них. Его взгляд был устремлён куда-то в стену, а пальцы вертели незажжённую сигарету. Джин, сидевший на своём обычном месте на диване, заметил это. Заметил, что Намджун сегодня какой-то... не такой. Более напряжённый. Более замкнутый. Как будто что-то грызло его изнутри. Проект был почти готов. Оставалось финальное эссе — буквально несколько страниц, — и устная презентация на фестивале. На бумаге, разложенной на столе перед Джином, были их совместные заметки: Намджуна — резкие, отрывистые, сделанные карандашом с сильным нажимом, и Джина — аккуратные, выверенные, написанные чёрной ручкой, с ровными буквами и чёткими полями. Два почерка на одном листе. Два мира на одной странице. Джин смотрел на эти заметки и думал о том, как странно всё сложилось. Ещё два месяца назад он не знал о существовании Намджуна. А теперь... — Что? — Намджун перехватил его взгляд. — Ничего. Просто смотрю. — Смотри. — Намджун усмехнулся, но как-то криво. — Только недолго. У меня работа. — Ты стоишь и вертишь сигарету. Это не работа. — Думаю. Это тоже работа. — О чём? Намджун не ответил. Закурил наконец, выпустил дым в потолок. Джин знал: если Намджун не отвечает, значит, думает о чём-то важном. Или болезненном. Или и о том, и о другом. — Ладно, — сказал он и поднялся с дивана. — Давай добивать проект. Фестиваль через десять дней. — Ты помнишь. — Я помню. Я обещал прийти. — Я помню. Их взгляды встретились. Намджун смотрел на Джина — долго, изучающе, как в их первую встречу на мосту. Но теперь в этом взгляде было что-то другое. Не угроза. Не вызов. Что-то, чему Джин пока не мог подобрать названия. Намджун подошёл к дивану и сел рядом. Ближе, чем обычно. Их плечи почти соприкасались. Если бы кто-то вошёл сейчас в гараж — тот же Юнги, или Минхо, или Хёнсу, — он бы не увидел ничего необычного. Двое парней работают над проектом, сидя рядом, склонившись над бумагами. Но Джин чувствовал: что-то меняется. Или уже изменилось. Они работали молча. Перебирали заметки, обсуждали структуру эссе, спорили о формулировках. Джин предлагал один вариант, Намджун — другой, и в их споре не было агрессии, только желание сделать хорошо. Постепенно гараж опустел — Юнги, закончив с мотоциклом, вытер руки, кивнул им и ушёл, бросив своё обычное «бывайте». Минхо и Хёнджин тоже куда-то собрались — Хёнджин сказал, что хочет показать Минхо что-то на своём мотоцикле, Минхо буркнул «опять твои штучки», но пошёл, и его монтировка осталась лежать на диване. Теперь они были вдвоём. Тишина стала глубже. Лампочка под потолком мигала, и её жёлтый свет заливал гараж неровными волнами. — Вот здесь, — Джин указал на абзац в черновике, — ты написал: «Одиночество — это когда даже небо пустое». Это хорошо. Очень хорошо. — Это не я. Это Юн Донджу. — Ты так написал. Значит, ты это понял. Значит, это и твоё тоже. Поэт написал слова, а ты их прожил. Это разница. Намджун посмотрел на него. Джин сидел совсем близко. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, чуть растрепались за день — одна прядь упала на лоб, и он то и дело убирал её за ухо. На скуле была крошечная царапина — может, задел веткой по дороге, может, кто-то толкнул в коридоре. Глаза, тёмные и спокойные, смотрели на Намджуна без страха, без колебаний. И в этом взгляде было что-то, от чего у Намджуна перехватило дыхание. — Джин, — сказал он. И осёкся. — Что? Намджун не ответил. Он смотрел на Джина — на его губы, на его глаза, на крошечную царапину, на прядь волос, упавшую на лоб. И что-то внутри него сдвинулось, как тектоническая плита. Он подался вперёд — медленно, как будто против течения, как будто каждый сантиметр давался с трудом. Его рука, лежавшая на диване, чуть сдвинулась — их пальцы почти соприкасались. Ещё чуть-чуть — и он бы коснулся. Джин не отстранился. Не отвёл взгляд. Его губы чуть приоткрылись, но он ничего не сказал. Просто ждал. С тем самым спокойствием, которое всегда выбивало Намджуна из колеи. Намджун был в сантиметре от него. Их дыхание смешалось — его, чуть прерывистое, пахнущее табаком, и Джина, ровное, тёплое. Намджун видел каждую ресницу Джина, каждую точку на его радужке, каждую микроскопическую трещинку на его губах. Ещё немного — и... Он остановился. Замер. Застыл. Как человек, который вдруг осознал, что стоит на краю пропасти, и пропасть эта смотрит прямо на него. — Не сейчас, — сказал он хрипло. Его голос сорвался, как старая плёнка. — Почему? Голос Джина был тихим, но не обиженным. Скорее — осторожным. Как будто он спрашивал не из упрёка, а из желания понять. Так спрашивают врачи, когда пытаются найти источник боли. — Потому что я сломаю тебя. — Я не ломаюсь. Намджун резко встал. Отошёл к верстаку — быстро, почти бегом. Достал новую сигарету, закурил. Его пальцы дрожали — мелко, противно, — и он ненавидел себя за эту дрожь. Джин заметил её. Конечно, заметил. Он всё замечал. — Ты не понимаешь, — сказал Намджун, глядя в стену, на старую трещину, которая шла от угла к центру. — Я не... я не умею. Не так. Не по-нормальному. Ты заслуживаешь не такого, как я. — А какого? — Джин не встал с дивана. Его голос звучал ровно, но в нём слышалась сталь. Та самая, которую Намджун заметил ещё в их первую встречу. — Нормального. Который не был в колонии. Которого не бил отец с детства. Который не орёт на тебя и не бьёт кулаком в стену в сантиметре от твоего лица. Который не опасный. — Я не хочу нормального. Я хочу тебя. Слова упали в тишину, как камни в воду. Тяжёлые. Необратимые. Намджун замер. Его спина напряглась, плечи застыли, пальцы сжали сигарету так, что она чуть не сломалась. Он не оборачивался. — Ты странный, Ким Сокджин, — сказал он наконец. Его голос звучал глухо. — Ты уже говорил. — Значит, это всё ещё правда. Джин поднялся с дивана. Подошёл к верстаку — медленно, без резких движений, как подходят к раненому зверю, чтобы не спугнуть. Встал рядом с Намджуном, но не касаясь его. Просто рядом. Их плечи разделяло несколько сантиметров воздуха. Намджун не отодвинулся. — Я не тороплю, — сказал Джин тихо. — Я не давлю. Но я здесь. Когда ты будешь готов — я здесь. И я не сломаюсь. Я тебе это уже говорил. Намджун затянулся и выпустил дым в потолок. Медленно, очень медленно. Его плечи чуть опустились — на миллиметр, не больше. Он ничего не ответил. Но Джин понял: он услышал. И, может быть, впервые — поверил. Они стояли так ещё несколько минут. Молча. Рядом. Под мигающей лампой, в гараже, пахнущем бензином и книгами. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. *** Джин ушёл. Гараж опустел. Намджун сидел на диване, где несколько минут назад сидел Джин, и курил уже третью сигарету подряд. В голове крутились обрывки — не мысли, а образы. Смутные, далёкие, почти стёртые временем, но сегодня, после того, что чуть не случилось, они всплыли с новой силой. Он вспомнил. Давно. Очень давно. Ему было двенадцать или тринадцать. До колонии. До всего. До того, как он разучился верить, что его можно любить. Он помнил чьи-то глаза — тёмные, мягкие, смотревшие на него без страха. Чей-то смех — тихий, переливчатый, как ручей. Чьи-то руки — мягкие, не бьющие, касавшиеся его плеча осторожно, почти благоговейно. Помнил, как кто-то сидел рядом с ним на полу и говорил что-то тихое, нежное, растягивая гласные. Помнил ощущение — тёплое, разливающееся в груди. Ощущение, что его можно любить. Что он достоин. Лица не было. Имени не было. Только голос — с особенной интонацией, с мягкими, тянущимися звуками. Только манера речи. Только тепло. А потом — боль. Крик отца, разорвавший тишину дома. Удар — первый, второй, третий. Темнота. Вкус крови во рту. Мать, стоящая в дверях и отводящая взгляд. Стрижка налысо — холодные ножницы, падающие на пол пряди волос. Колония. Серые стены, решётки, хлорка. Намджун тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Это было давно. Это не имеет значения. Тот человек исчез — отец позаботился об этом. Его, наверное, нет уже в городе. Может, и в стране нет. А если и есть — какая разница? Прошлое не вернуть. Прошлое — это шрамы, которые не болят, пока их не трогаешь. Но где-то глубоко внутри что-то саднило. Старая рана, которая так и не зажила. И сегодня, когда он почти поцеловал Джина, эта рана напомнила о себе. «Ты сломаешь его. Ты всё ломаешь. Ты опасный. Ты — как твой отец». Намджун затушил сигарету, лёг на диван и закрыл глаза. Завтра — новый день. Фестиваль близко. Тусовка в субботу. Джин. Джин, который сказал: «Я хочу тебя». Джин, который не отступил, когда Намджун был в сантиметре от его лица. Джин, который сказал: «Я не ломаюсь». Намджун не знал, верит ли он в это. Но он хотел верить. Впервые за долгое время — хотел. *** За старым складом, где никто не ходил, было темно и тихо. Только ветер гудел в ржавых перекрытиях да где-то вдалеке лаяла собака. На земле, у стены, стоял старый перевёрнутый ящик — тот самый, на котором Минхо сидел, когда впервые позволил Хёнджину подойти ближе. Сегодня они снова были здесь. Минхо сидел на ящике, засунув руки в карманы косухи. Хёнджин стоял напротив, привалившись плечом к стене. Его лицо было в тени, но Минхо знал, что он улыбается — уголками губ, как всегда. — Ты сегодня тихий, — сказал Хёнджин. — Даже не рычишь. Что-то случилось? — Ничего. — Минхо. — Что Минхо? — Ты опять врёшь. Я же вижу. Минхо поднял голову. Хёнджин смотрел на него — спокойно, без давления, без насмешки. Так, как смотрел всегда. И от этого взгляда внутри что-то переворачивалось. — Ты... ты зачем это делаешь? — спросил Минхо. — Что? — Ну... это. Ходишь за мной. Смотришь. Говоришь всякое. — Потому что ты мне нравишься, — ответил Хёнджин просто. Минхо отвёл взгляд. Его пальцы сжались в кулаки. Он не привык, чтобы его... такое. Не привык, чтобы кто-то говорил ему это в лицо. — Я не... я не такой. Я злой. Я дерусь. Я людей пугаю. Я не умею... как ты. — Я знаю. Ты злой. Ты дерёшься. Ты пугаешь людей. — Хёнджин оттолкнулся от стены и подошёл ближе. — Но ты ещё и преданный. Ты заботишься о своих. Ты помнишь, кто тебе помог, и не забываешь. Ты можешь быть нежным. Я видел. Ты думаешь, я не заметил, как ты поправил плед на диване, когда Юнги заснул в гараже? — Это... это другое. — Это ты. Настоящий. Которого ты прячешь. Минхо молчал. Хёнджин сделал ещё шаг — и теперь они стояли совсем близко. Их лица разделяли сантиметры. Ветер трепал волосы Хёнджина, и они падали ему на глаза. — Я не боюсь тебя, Минхо, — сказал он тихо. — Я не боюсь твоей злости. Я не боюсь твоих кулаков. Я хочу быть рядом. Если ты позволишь. Минхо поднял глаза. Их взгляды встретились. И впервые за долгое время Минхо не отвёл взгляд. — Ты странный, — прошептал он. — Я знаю. Но тебе идёт. — Что? — Смотреть на меня. Не отводи взгляд. Минхо не отвёл. Хёнджин медленно, очень медленно поднял руку и коснулся его щеки. Минхо вздрогнул, но не отстранился. Его кожа была горячей под пальцами Хёнджина. — Когда ты будешь готов, — сказал Хёнджин, — я здесь. И отступил. Развернулся и пошёл прочь, оставляя Минхо одного. Но у поворота остановился и бросил через плечо: — В субботу тусовка. Приходи. Я буду ждать. И исчез в темноте. Минхо остался сидеть на ящике. Его сердце колотилось где-то в горле. Он поднял руку и коснулся своей щеки — там, где только что были пальцы Хёнджина. Кожа всё ещё горела. — Блять, — прошептал он в темноту. — Что ты со мной делаешь. *** Квартира встретила его тишиной. Мать была на ночной смене — ушла, как всегда, в семь, оставив на плите кастрюлю с супом, накрытую старым полотенцем в цветочек. Рядом — записка на обрывке конверта. Неровный, уставший почерк, но каждое слово было пропитано теплом: «Поешь. Не мёрзни. Там похолодало. Я горжусь тобой. Люблю». Джин перечитал записку дважды. Провёл пальцем по строчкам. Потом аккуратно сложил её и убрал в ящик стола, к остальным. Стопка пожелтевших бумажек росла — теперь это была уже не просто коллекция, а целая история. История любви, выраженной не в словах, а в заботе. В супе на плите. В записках на обрывках конвертов. В усталых, но тёплых улыбках. Он поужинал в одиночестве. Суп был вкусным — мать варила его с имбирём и луком, как учила её когда-то бабушка. Джин ел медленно, глядя в тёмное окно, за которым ветер гонял по асфальту сухие листья. Потом поднялся в свою комнату. Не включая верхний свет, сел у окна. Телефон лежал рядом — старый, с треснутым экраном в углу. Сообщение от Намджуна — короткое, без подписи, но Джин знал от кого: «Я приду в субботу. И на фестиваль. Обещаю». И второе, через минуту: «Ты правда не ломаешься?» Джин ответил. «Правда». И добавил. «И ты тоже». Ответ пришёл не сразу. Телефон молчал несколько минут. Джин уже подумал, что Намджун уснул. Но потом экран загорелся снова: «Спокойной ночи, Джин». «Спокойной ночи, Намджун». Отложил телефон. За окном темнел город — серый, холодный, но уже не чужой. Где-то там, в гараже, под тусклой лампой, лежал на диване человек, который сегодня почти поцеловал его. Человек, который сказал: «Я сломаю тебя». И которому Джин ответил: «Я не ломаюсь». Фестиваль через десять дней. Тусовка — в субботу. Что-то должно случиться. Джин это чувствовал. Но впервые за долгое время это предчувствие не пугало его. На тумбочке стояла фотография деда — старая, чёрно-белая, с потрескавшимся уголком. Дед смотрел на него строго, но с теплом. Джину показалось, что он слышит его голос: «Ты всё делаешь правильно, Джин-а. Продолжай». Он закрыл глаза. Завтра — новый день. И он будет к нему готов.