Игра

Женихи пировали слишком часто.  В официальном поводе давно не было нужды. Для многих из них само нахождение в царском доме и свободный доступ к винным запасам царя уже были достойным поводом осушать чаши да плясать, пока ноги не откажут. Одни что-то кричали о прославлении славного Диониса, другие заявляли, что пьют за здоровье царицы. Телемах считал, что всё дело в обыкновенной, не знающий границ страсти к вину.  Телемах предпочитал избегать эти оргии, но на сей раз оказался в самом эпицентре. Пустил всё на самотёк. В конце концов, женихи обращали на него не слишком много внимания, благодаря чему почти выходило слиться с интерьером. Лишь Эвримах, кажется, показательно обрадовался присутствию царевича. Он всё продолжал незаметно подливать ему вина, до уха то и дело долетала медовая сладость слов: «ты так много несёшь на себе, царевич, ты заслужил глоток покоя.»  В состояние опьянения Телемах входил постепенно, как в тёплую воду купальни в конце долгого дня. Хмель делал мягким как и тело, так и мир вокруг. Хорошо бы придаться дружеской беседе, послушать пение лиры, позволить ногам двинуться в танце. Но это возможно лишь в окружении добрых людей, коими обстановка не располагала.  В какой-то момент один толстый крикливый жених с размаху поставил на стол пустую чашу.  — Уныло! – провозгласил он, и гул одобрения тут же поддержал его нытьё. — Давайте сыграем, товарищи мужи!  — В кости?  — Не-а, есть затея получше, – зачинщик будущего веселья подобрал с пола пустой кувшин. — Будем крутить, на кого горлышко укажет, тот расскажет либо горькую правду, либо...  — Задание выполнит! – подоспело приглашение.  — Да! Задание! – обрадовался боров. — Давайте, подтягивайтесь. Или почтенные мужи Итаки струсят перед детской забавой?  — На кой нам тратить время на детскую забаву, Ктесипп? – прогундосил Агелай по правую руку от него.  — Если вам угодно, сойдёмся на том, что сам громовержец поразит того молнией, кто посмеет солгать или отказаться от выполнения задания. Как вам такое условие, всё ещё не трусите?  Вскоре толпа желающих развлечься игрой окружила аморфу, готовую вот-вот стать орудием пытки. Керамика, ударяясь об пол, завертелась. Постепенно смех становился злее, а руки наглее. Женихи нехотя признавались в мелких предательствах или целовали ноги служанкам. Одного несчастного, наотрез отказывающегося признаваться, зачем он трётся по ночам рядом с конюшней (а ведь конюх как раз в это время заканчивает чистить лошадей, невинно заметил Эвримах), заставили на всеобщее обозрение приподнять край своего хитона. Надбедренной повязки на нём не было.  Телемах следил за игрой без особого интереса, пока не заметил, что круг начал сужаться. Сперва это выглядело, как обычная суета, люди толкались, переливали вино через край, растягивались на полу. Но затем один за другим женихи начали стягиваться ближе, образуя неровное кольцо, и Телемах оказался внутри него, будто по недоразумению.  Он мог выйти. Конечно, мог. Но для этого пришлось бы протолкнуться сквозь липкие, разгорячённые тела, выслушать в спину насмешки, ощутить чью-то руку на запястье – такое уже бывало. И Телемах остался сидеть на месте, сжав зубы.  Пусть играют.  Телемах обводил взглядом женихов и не видел перед собой ни гостей, ни благородных мужей Итаки. Только стаю, которая обгладывает до костей его дом и ещё смеет называть это пиром. Кто-то рядом икнул, расплескав вино ему на руку. Телемах даже не вытер его. «Моё вино», – с усталой ясностью подумал он. – «Моя кровь».  — Подтягивайся, одиссеев сын! – крикнул ему Ктесипп. — Сегодня всем должно быть весело, не отмалчивайся!  Громкий пустой смех прокатился по кругу. Телемах криво усмехнулся, ни на кого не глядя.  Весело. Конечно, весело.  Телемахом вдруг овладела невообразимая скука. Все эти голоса, лица, которых он не различал, их самодовольство и дерзость, как же всё это утомляло. Сопротивляться окончательно расхотелось. Если уж они не уходят из его дома, то пусть хотя бы не ждут от него достойного поведения.  — Не бойся, – Эвримах подобрался к нему мягко, как кот. — Это всего лишь игра.  Телемах протянул руку и крутанул кувшин, вызывая возгласы одобрения.  Спустя ещё несколько раундов (один из них чуть не закончился дракой, когда Писандр признался, что подглядывал за служанкой по имени Меланто, сестрой Мелантия, охраняющего её честь особенно ревностно), аморфа замерла, указывая длинным горлышком прямо на Телемаха.  Вот он, момент, которого многие ждали, затаив дыхание.  — Ну что, одиссеев сын, – издевательски торжественно начал Ктесипп. — Расскажи-ка нам... О чём мечтаешь, когда остаёшься один в своей опочивальне? Не рассказывай мне про славу и трон, конечно же, я имею в виду дела телесные.  Довольный собой жених растянулся в сытой ухмылке. Он ждал, что нарочито небрежно обранённое уточнение произведёт эффект. Сейчас царевич смутится, попытается увильнуть, выставит себя на посмешище, а потом выполнит унизительное задание. Не хочет же он в самом деле разгневать богов? Вот Телемах откинул голову и обвёл взглядом притихшую толпу. И губы его медленно растянулись в улыбке.  — Я мечтаю... – его голос был тихим, но каждое слово было отчеканено из металла. — ...о том дне, когда буду лично перерезать глотку каждому из вас.  Тишина сгустилась ещё больше. Антиной стиснул свою чашу, неотрывно глядя на Телемаха.  — Я представляю, как тёплая кровь заливает мои руки, – Телемах поднял ладонь, разглядывая её на свету факелов. — Как пахнет железом и смертью, а в этом зале наконец воцаряется полная тишина. Это достаточно телесно для тебя?  Он опустил руку и посмотрел прямо на ошеломлённого толстяка. Тот невольно отпрянул, а зал взорвался. Кто-то захохотал с нервическим надрывом, кто-то, напротив, напряжённо притих. Нашлись и те, кто вскочили с угрозами.  — Щенок, я тебе рот промою! – проревел один, особенно пьяный и разгорячённый. Взгляд его наполнился яростью от нанесённого оскорбления, подогретой страхом перед только что услышанной правдой.  Телемах не двинулся с места. Он смотрел в пустоту, на губах застыла отрешённая улыбка. Казалось, он был готов принять удар, может, даже жаждал его.  Антиной поднялся со своего места. Не участвуя в игре, он имел удовольствие наблюдать за царевичем весь вечер. Новую странность в его поведении он заметил сразу же. Телемах не только оставался среди них, но и позволял спаивать себя. Его присутствие в этой грязной атмосфере вызывало в Антиное навязчивый протест, и вот правда оказалась на стороне интуиции. Непонятно, была ли эта выходка спонтанностью на фоне презрения к женихам и алкоголя, или же Телемах успел всё тщательно обдумать. Антиной склонялся к тому, что вино сделало своё дело, заставив почти добровольно принести себя в жертву тупой обозлённой толпе. И Антиной злился на него вместе с остальными, злился на такую поразительную глупость.  В несколько шагов, чуть ли не бегом, он вышел в центр круга, расправил плечи и заслонил собой Телемаха. Эвримах с нескрываемым удовольствием обнаружил, что Антиной взбешён. Взгляд предводителя женихов был таким диким, что вскоре это стало очевидно и остальным. Напряжение усилилось в разы. Все знали, что ярость Антиноя, животная и необузданная, гораздо страшнее их пьяного гнева.  — Отойди назад, – вкрадчиво приказал Антиной, поймав взгляд жениха, уже засучившего рукава, чтобы проучить гадкого царевича. — Иди отдохни, пока я не вышвырнул тебя вон, в хлев к свиньям. С такой мордой те быстро признают в тебе своего.  Бормоча проклятья, жених отступил. Конечно, он не осмелился бросить вызов Антиною, сильнейшему из них, негласному лидеру. Угрозы, донесённые доходчиво, без лишних прикрас, Антиной всегда подкреплял действиями.  Предводитель женихов резко повернулся, схватил Телемаха за шиворот хитона и почти потащил за собой. Тот снова не сопротивлялся. Со стороны это выглядело так, будто Антиной намерен лично преподать мальчишке урок. Это заметно успокоило наблюдателей, и они, быстро стряхнув липкое, тревожное чувство, вернулись к вину. Антиной тем временем выволок Телемаха из душного зала, остановившись в прохладной тихой галерее. Он отшвырнул царевича от себя, заставив несильно удариться спиной о колонну. Может, хотя бы это приведёт его в чувства.  — Безумный, – заговорил Антиной шёпотом, хриплым и злым. — Для чего тебе голова, если ты ею не пользуешься? Хочешь, чтобы тебя разорвали на куски? Ты провоцируешь и подпитываешь их неприязнь. Понимаешь, что я тебе говорю, слабоумный ребёнок? – Антиной с силой провёл ладонью по лицу, и этот жест на миг сделал его почти беспомощным. — Ты ведь солгал там, да? Ты не хочешь нашей смерти. Я знаю это так же хорошо, как и ты.  Реакция Телемаха превзошла наихудшие ожидания – он засмеялся. Этот пьяный, истеричный смех Антиной едва мог вынести. Тяжело было и заглянуть Телемаху в глаза. Они не смеялись вместе с ртом, в их синеве пряталась боль, которой не найти слов. Слишком отчаявшийся взгляд для юноши двадцати лет.  — Скажи, Антиной, что мне остаётся делать? – наконец заговорил Телемах. Его слова заплетались, сползали друг на друга. — Я уже достаточно долго молчу, пора вас и припугнуть.  — Ты ничего этим не добьёшься! – Антиной сорвался. Одним богам известно, почему он до сих пор не отвесил мальчишке отрезвляющую затрещину. — Открытая вражда лишь приблизит момент, когда в этом доме прольётся кровь. Они в большинстве своём трусливы, но бесконечное ожидание перемен делает людей жестокими. Телемах, ты слушаешь меня?  Телемах, казалось, был не с ним.  — День за днём я смотрю, как вы пьёте моё вино, Антиной, – заговорил царевич, вскинув осоловелые глаза. — Смотрю, как вы трогаете моих служанок. Слушаю, как вы смеётесь над моим отцом и оскорбляете мою мать.  С каждым чётко произнесённым словом ощущение, что Телемах давно хранил эту речь, усиливалось.  — Я хотел быть тем, кто несёт в жизнь надежду и свет, но мир не дарит подарки за то, что ты хороший, правда? – Телемах повысил голос. — Что от них толку, если это не избавит мой дом от вас? Я, сын своего отца, должен быть грозным и жестоким. Я должен показать псам, где их место. Вы понимаете только язык силы, вам наплевать, что вы пугаете служанок и мою мать, вам наплевать, что у них нет выбора, кроме как терпеть вас!  — Успокойся! – рявкнул Антиной. Его охватило нешуточное беспокойство, заставляющее чувствовать себя беспомощным и жалким. Ему не хотелось наблюдать телемаха таким.  — Нет, не успокоюсь! – в тон ему ответил Телемах, стиснув кулаки. — Меня вы тоже лишаете выбора! Каждый день я должен думать, что я должен сделать, чтобы сохранить свой дом, сохранить уважение к памяти о моём отце и безопасность моей матери. Это моя борьба, и я выбираю быть жестоким!  — Ты сам не веришь в то, что сейчас говоришь! Ты не похож на нас, Телемах!  Взгляд Телемаха переменился. Он резко обмяк и, словно больше не в силах держаться на ногах, начал сползать по колонне. Антиной успел подхватить его, прежде чем он рухнет на пол.  — Может, ты и прав, – тихо ответил Телемах и прильнул к Антиною, прислоняясь лбом к его плечу. Он искал тепла. — Я только хочу, чтобы это всё закончилось. Чтобы они... Вы исчезли навсегда.  — Ты и в самом деле ребёнок, – выдавил Антиной, прикрыв глаза. — Невыносимый, глупый ребёнок.  Антиной поднял Телемаха на руки и двинулся по коридорам. Он хотел отнести его в покои и заставить проспаться. Он не мог предложить ему большого. Но пьяный Телемах интерпретировал всё иначе. Руки, совсем недавно казавшиеся полностью обессилеными, с неожиданной проворностью обхватили шею Антиноя, а губы, обдав тёплым хмельным дыханием, скользнули по его челюсти.  Антиной замер, на мгновение потерявшись. Повисший в его руках, Телемах взглянул на него из-под полуприкрытых век и, нетерпеливо облизнувшись, вновь потянулся к чужому лицу, на этот раз, чтобы поцеловать в уголок губ. Сложно было решить, порочным или невинным он был в тот момент. Стеклянные детские глаза, влажные мягкие губы, нездоровый румянец, покрывавший тонкую кожу пятнами, создавали противоречивые ощущения. Но в чём Антиной был несокрушимо уверен – Телемаху не было стыдно за себя ни капли.  Наваждение прошло, и тогда Антиноя обожгло раздражением. Неужели Телемах считает, что только это ему, Антиною, от него нужно? Что Антиной уже позабыл, как Телемах, стоя перед ним, разваливался на куски и смеялся, смеялся, потому что не хотел плакать? Неужели вдвоём они могут разделить только похоть? Антиною стало совсем скверно, когда царевич снова задышал на него вином, пытаясь распалить и утянуть в поцелуй. Он грубовато подбросил Телемаха в руках, перехватил его крепче и не произнёс ни слова, тщательно игнорируя всё что было и, возможно, будет, хотя щёки пекло и внутри всё сводило от желания ответить на поцелуй.  — Сначала отрезвей, а потом соблазняй меня, иначе ты просто выставляешь себя на посмешище, – заговорил Антиной, чтобы не думать ни о чём другом. — Не смей так напиваться, если не в силах сохранить достоинство.  — Эвримах говорит, что ты сам часто перебарщиваешь с вином, и ему приходится просыпаться от твоих рвотных позывов.  — Эвримах, этот лис, тебя сегодня и споил.  Телемах улыбнулся, поудобнее устроил голову на тёплом плече и прикрыл глаза. Он решил, что Антиной сегодня так мил, что из своих покоев он его этой ночью не отпустит.