Про то, про это и про них

У Чуи много обязанностей разной степени важности. Он отвечает за боевую подготовку нескольких элитных отрядов, разбирает особо секретные документы, координирует полевую работу и подписывает бумажки от всевозможных отделов. Отдельным пунктом идут спецзадания от босса: Мори знает, что Чуя способен выполнить любое из них, поэтому не чурается отсылать его в самое пекло и позже получать идеальные результаты. До недавнего времени Чуя был уверен, что худшее он уже видел. Ему было глубоко плевать на оторванные конечности, кровь, которая не отстирывалась с только что купленных брюк, мольбы противников о пощаде и прочие мелочи. В конце концов, Чуя пережил работу с Дазаем — и работу с Дазаем, и снова работу с Дазаем, а ещё секс с ним же, поэтому в этой жизни его уже вряд ли что-то могло удивить. Никакой приказ Мори не мог перевесить то, как Дазай, поставленный в общественно-приемлемую позу раком, умудрился вывихнуть лодыжку, из-за чего его пришлось везти в травмпункт среди ночи. Но мир всё ещё способен удивлять Чую. — Прошу… прощения? — вежливо уточняет он, решив, что ему послышалось — мало ли, сегодня звёзды так сошлись, что у Тельцов начались проблемы со слухом. Мори-Водолей вряд ли много думает о знаках зодиака. В этот момент он, кажется, не думает в принципе: Чуя его, конечно, уважает и всё такое, но вид у босса сейчас ужасно глупый. — Элис хочет тренироваться в искусстве макияжа! — повторяет Мори, расплывшись в совершенно дурацкой улыбке. Хотя, может, он и не улыбается: Элис как раз натягивает ему волосы на висках так сильно, будто пытается снять скальп. — И ей нужна модель. — Я… всё ещё прошу прощения, но при чём тут, собственно, я? Наймите ей кого-нибудь или, ну, Гин попросите? Или Коё? Или любую другую сотрудницу: у нас вроде бы немало женщин. — Как мило, что ты заметил успешность моего проекта об инклюзивности и равных возможностях труда, — Мори дёргает веком: Элис всё же добралась до седой прядки и выдрала её с луковицами. — Но, увы, ничего не могу поделать, потому что… Как там было, милая? — У Чуи лицо подходящее, — заявляет Элис, сдувая на пол седые волосы и принимаясь искать остальные. — У остальных — нет. Мне нравятся твои челюсть и щёки. Наверное, это комплимент? Чуе рефлекторно хочется съязвить что-нибудь, но Мори как раз открывает зажмуренные глаза и смотрит ему в самую душу — с надеждой, мольбой и чуточку угрозой. Не то чтобы Чуя его боялся, но… У него вроде как скоро намечался отпуск, если не случится ничего критичного, и он уже успел купить билеты — так, ничего особенного, просто путёвка к скромному домику у скромного океана, со скромным «всё включено» на двоих. И, увы, Мори находится на той ступени иерархии, с которой ему очень удобно будет плюнуть Чуе в заявление, чтобы расплывшиеся цифры перетекли из конкретных дат в «когда-нибудь, но не факт». — Я… — он скрипит зубами, вдыхает-выдыхает и пробует очень осторожно ещё раз: — При всём уважении к Вам, Мори-сан, и к желаниям Элис, я сомневаюсь, что подойду. У меня… проблемная кожа. Будет неудобно работать. И ещё я чудовищно занят в ближайшие несколько дн… недель. Вы же сами передали мне дело о незаконном ввозе кокаина. — О, не переживай об этом: я уже отправил твои документы Акутагаве-куну, он займётся наркотиками. — Не прибедняйся, — добавляет Элис, которая успешно додрала все седые волосы и принялась за те, что пока ещё были чёрными. — Ничего у тебя не проблемная кожа, я видела, сколько ты кремов покупаешь. Она раздосадовано тычет Мори в глаз, когда очередная прядка не хочет поддаваться, и цокает каблучками туфель к Чуе, чтобы посмотреть на него снизу-вверх: — Соглашайся, Чуя. Я всё равно тебя накрашу. Но либо ты дашься добровольно, и я сделаю это хорошо, либо я нарисую тебе что-нибудь страшненькое, сфотографирую и вывешу внизу на доске объявлений. Всего на мгновение Чуе кажется, что на него смотрят вовсе не голубые глаза из-под золотистой чёлки, а один-единственный хитрый карий глаз. Угрозы у Элис уровня «Дазай в его лучшие-худшие годы», короче, совсем не пугающие, но Чуя не сомневается, что она обязательно выполнит обещанное. И потом вышлет эту компрометирующую фотку тому же Дазаю, который будет очень удивлён получить с номера Мори снимок разукрашенного Чуи. Может, он даже решит приползти обратно в Порт, чтобы лично лицезреть сей шедевр. Каков пиздец. — Ладно, — наконец вздыхает Чуя, скривившись, когда и Мори, и Элис радостно ему аплодируют. — Я всё ещё считаю это странным, но… «Чего не сделаешь ради отпуска». — … но чего не сделаешь ради счастья ребёнка, верно? — с умилённой улыбкой заканчивает за него Мори, и Чуя кивает, ощутив, как хрустят мышцы шеи. Элис решает не откладывать свою идею в долгий ящик и сразу же тащит Чую за собой в комнату, примыкающую к кабинету босса. Вообще здесь должна находиться его спальня, но, может, Мори спит, зацепившись плащом за карниз, как летучие мыши, потому что в комнате нет ни единого свободного метра. Повсюду валяются брошенные платья и юбочки, стоят полуразрушенные кукольные домики, лежат раскраски и карандаши, а на прикроватной тумбе обосновался человеческий череп: видимо, Элис училась рисовать с натуры. — Садись! — неожиданно сильные ладошки толкают Чую в спину, заставляя примоститься на край захламлённой постели. — Я сейчас всё подготовлю! Пока она копается в бардаке, Чуя чувствует вибрацию в кармане: пришла смс-ка. Дазай, видимо, жопой чует, когда происходит какая-то чертовщина, и спешит добавить от себя. «Задержусь в Агентстве, не скучай!» «Ты что, работаешь?» — искренне удивившись, печатает в ответ Чуя. «Можно и так сказать!» Следом за сообщением прилетает фотография: целая батарея бутылок с алкоголем разной степени крепости, от пива до чёрного рома и виски. Над столом с этим кошмаром печени висит растяжка — «С днём рождения, Наоми!» «Если соберёшься блевать после такого, домой можешь не приходить». «Не сомневайся, мини-мафия, я обязательно приду и испорчу твой любимый половой коврик». — Чуя, я жду вообще-то! Чуя поднимает взгляд и на секунду искренне пугается. Экспозиция перед ним похожа на стол в пыточной, на который Дазай выложил все свои инструменты. Какие-то коробочки-тюбики-флакончики, вата, странно загнутые щипцы, длинные кисти и толстые спонжи — всё это опасно блестит, пока Элис стаскивает с Чуи его шляпу и натягивает ему на голову бандану с резинкой, которую венчают плюшевые ушки и рог единорога. — Это ещё зачем? — устало спрашивает он, когда Элис вешает ему на шею какой-то из своих платочков. — В смысле, «зачем»? Чтобы кровью одежду не запачкать. — Так, погоди-ка, — Чуя осторожно берётся за тоненькие запястья и отводит руки Элис от себя. — Ты точно знаешь, что такое макияж? Она расплывается в улыбке, больше похожей на оскал гиены, а потом без зазрения совести отвешивает Чуе короткий щелбан. — Замолчите, подопытный. Я здесь главная. На удивление, всё сперва выглядит весьма… сносно. Элис долго и вдумчиво мажет ему лицо какими-то пахучими сыворотками и даже почти не попадает в глаз, когда натирает веки кремом. Потом она берётся за консилер — Чуя понимает, что это он, успев прочитать этикетку, пока Элис прикладывает то один флакон, то другой к его щекам. — Откуда у тебя их столько? — Ринтаро купил, — невозмутимо отзывается она. — Сразу целую линейку. Когда закончу с тобой, попробую потренироваться на нём самом. У меня как раз есть несколько штук «для стареющей дряблой кожи». Хм… Чуя, какой у тебя подтон? — В душе не еб… Не знаю. Нормальный? — Жёлто-розовый, — сама выносит вердикт Элис, открывает один из консилеров и широко мажет аппликатором ему над скулами. — Слушай, ты так стараешься ухаживать за собой, а синяки под глазами всё равно есть. Жизнь с Дазаем тебя портит. — Вот тут ты в точку попала. Прикосновения густоватой жижи к разным точкам на лице не особенно радуют Чую, но, по крайней мере, ему не противно. Ровно до тех пор, пока Элис не начинает прямо ладонями — широко и влажно — наносить тональную основу. По ощущениям, это похоже на липкую маску, которую сразу хочется соскрести ногтями. Чуя держит сжатые кулаки на коленях, скрипит кожей перчаток, но стоически терпит то, как тональник попадает ему на ресницы, губы, в выбившиеся прядки волос и ноздри. Если сильно не дышать, можно даже потерпеть, наверное. Если очень-очень не дышать, можно высидеть и момент, когда Элис лупит его пуховкой с пудрой, рассыпая прозрачные частички вокруг и создавая ими настоящее газовое облако. «Всё ради отпуска…» Правда, потом Элис принимается за его брови, и вот тут Чуя не сдерживает шипения сквозь зубы. — Не притворяйся, что тебе больно! — весело замечает она и выдёргивает щипчиками очередную лишнюю волосинку. — Тебя столько раз били, должен был привыкнуть. — Когда меня бьют, я даю сдачи, — зажмурившись, цедит Чуя. — А тебя я даже послать не могу. — Конечно, не можешь, я тебе знаешь, откуда ещё тогда волосы выдеру? Чуя хочет думать, что речь про голову, но… Ну, Мори всё-таки специфический человек, а Элис — порождение его дара, так что всё может быть. Он рефлекторно ёрзает на постели, сдвигая прежде расставленные ноги, и тут же получает болезненный тычок щипчиками в закрытый глаз. — Не шевелись, а то некрасиво получится! «Да пусть хоть как-то уже получится…» Он не особенно задумывался о том, сколько по времени обычно занимает мейк-ап, и почему-то был уверен, что не больше пяти минут. Но, по ощущениям, проходит не меньше получаса, когда Элис, кажется, оставляет его вообще без бровей, чтобы начать рисовать новые косым карандашом. Бессмыслица какая-то. Потом она лакирует их прозрачным гелем и отворачивается за остальными пыточными инструментами, а Чуя мельком трогает пальцами брови. Те стали похожи на очень изголодавшихся застывших гусениц. — Смоки-айс тебе сделаю, — говорит Элис, развернувшись к нему с большой палеткой серо-чёрных оттенков. — Выгодно подчеркнёт твои голубые глаза. Чуя хочет возразить на это — разве нельзя сделать что-нибудь ну очень нейтральное или вообще пропустить этот шаг? Но потом осекается, заметив за спиной Элис несколько открытых коробочек с розовыми, ярко-зелёными, фиолетовыми и голубыми тенями. Ладно. Могло быть и хуже. А может, и не могло, потому что «рисование глаз» — самое ублюдское занятие, придуманное человечеством. Через каждые несколько секунд Элис цыкает, трясёт возмущённо головой и начинает стирать то, что намалевала, да так, что у Чуи на веках живого места не остаётся. Хуже всего то, что она начинает всё сначала, покрывая испорченную часть лица тональной основой, а потом снова пачкая чёрными тенями кожу. Минута за минутой, Чуя всё больше задумывается, точно ли ему нужно в отпуск, а уж тем более с Дазаем, который, тварь такая, сейчас весело набухивается за здоровье девушки с инцестуальными наклонностями. Наконец у Элис вроде бы получается, потому что она придирчиво разглядывает его лицо вблизи, хмыкает и показывает большой палец. — Теперь твои синяки выглядят эстетично. — Восторг, — вяло отзывается Чуя и вздыхает, когда она подносит к его глазам длинный карандаш с чёрным фетровым наконечником. — Что теперь, выколешь мне яблоки, чтобы «добавить изюминки»? — Выколю, если продолжишь оскорблять мои старания. Каким-то волшебным образом «стрелки» она рисует с первого раза, и Чуя почти-почти готовится поверить в лучший исход, но Элис уже тянется к нему с тушью. Вот это, наверное, — самое форменное безобразие, просто натуральное издевательство: ворсинки на щёточке тычутся ему в глаза, заставляя их слезиться, на каждую выступившую слезинку Элис злобно кряхтит и дёргает Чую за волосы, чтобы «прекратил ныть, а то всё потечёт». Он чувствует себя настолько несчастно и подавленно, что даже мелкому упоротому Дазаю с его издёвками не снилось. Почему-то мысли о нём, вопреки обычному, не расстраивают сильнее, а немного приободряют: Чуя фантазирует наяву, как стрясёт с него всю положенную моральную компенсацию. Может, в постели. Может, заставив Дазая драить квартиру. Может, ещё каким другим образом, но сукин сын поплатится за то, что Элис сейчас красит Чую, а не его. — Ты бы накрасила Дазая? — спрашивает он, старательно сдерживая ещё одну порцию слёз, когда тушь затекает в уголки и раздражает их. — М-м-м… Не знаю, у него лицо дурацкое, — мычит Элис, а потом дёргается, раздосадовано вздыхая. — Блин… Кёрлером забыла подкрутить. Ну ладно... — Почему дурацкое-то? — Ты сам так говорил, разве нет? — Ну… Да, — тянет Чуя, позволяя мягкой кисти с румянами пощекотать ему щёки. — У тебя что, своего мнения нет? Элис ненадолго останавливается и отходит на шаг назад, приложив палец к губам и нахмурившись. — Объективно, — говорит она в итоге, — Дазай ничего такой. Ему бы пошли пастельные тона, может, что-нибудь бежевое или розовое… И у него очень длинные и густые ресницы, получилось бы очень драматично, если бы я ему их подкрутила. А губы… Если накрасить коричневой помадой или просто блеском… Элис одухотворённо закатывает глаза. — Но лицо у него всё равно дурацкое, так что я бы не стала тратить на него свои ресурсы. Сиди смирно, — заканчивает она и возвращается к лицу Чуи с кистью. Пока она мажет его то одной пудровой штукой, то другой, Чуя невольно представляет озвученный вслух образ. Элис права — ресницы у Дазая пиздец какие длинные, хоть он один раз и умудрился их подпалить, когда в юности сунул рожу прямо к горящей машине, которую они подорвали. Но ресницы отросли, и теперь на них всегда забавно блестят капельки пота, когда… Губы тоже ничего, это так. Чуе кажется, что именно блеск подошёл бы больше всего — густой, полупрозрачный, сверкающий на натёртой почти до красноты и припухшей коже после того, как Дазай… — Чуя, не кусай губы, мне же их красить сейчас! «Чёрт…» Страшно к двадцати двум с хвостиком осознать, что у тебя может встать на мысли о накрашенном экс-партнёре-любовнике. За мутными мыслями, разрывающими напополам интересом и ужасом, Чуя пропускает момент, когда Элис доделывает что-то на его губах. Отмирает он, когда она просит его закрыть глаза и пшикает по всему лицу какой-то едко пахнущей штукой. — Готово! Слушай, ты теперь даже ещё симпатичнее, чем обычно! — заявляет Элис с широкой улыбкой и машет красной помадой, которую израсходовала почти в ноль. — Не зря я тебя выбрала! Жалко, с Ринтаро так не получится, там исходный материал совсем плохой… На, смотри. Она хватает из горки хлама круглое зеркало и суёт его Чуе в руки. Тот не сразу решается посмотреть на своё отражение: всё-таки он никогда особо не скрывает свои эмоции, есть вероятность, что разукрашенное по-клоунски лицо выразит всё его мнение касательно результата. Но Чуя всё же рискует и… Что ж. Он ожидал чего угодно, но не того, что у Элис действительно получится круто. Местами не очень аккуратно, и «стрелки» всё же косят, а в слое тонального есть проплешины, но, если не присматриваться, вышло на удивление симпатично и даже… внушительно, что ли? По крайней мере, Чуя никогда не видел прежде, чтобы его хмурый взгляд становился настолько тяжёлым и мрачным лишь из-за слоя чёрных теней и подводки. Он наклоняет голову, прослеживая взглядом серебристый блеск на скулах, приоткрывает ярко-алые губы с ровно очерченным контуром и хмыкает. Это странно, но с таким слоем макияжа он вовсе не растерял мужественность и не стал похожим на девушку. — Слушай, это… Реально неплохо, — говорит наконец Чуя, стаскивая с волос бандану. Когда рыжие пряди рассыпаются по лицу, вид становится ещё интереснее. — Нет, ладно, это здорово. Ты молодец, Элис. — А то! — она гордо распрямляет плечи и вскидывает острый носик. — Теперь все девочки… В смысле, весь Дазай с его дурацким лицом твой. — О нет, нет, я не собираюсь ему показы… Однозначный отказ прерывается мелодией входящего звонка. Чуя жестом просит Элис подождать и вытаскивает мобильник, готовясь увидеть там одно конкретное имя, но удивляется, прочитав совершенно другое. — Слушаю, — с сомнением произносит он и тут же убирает ладонь подальше: динамик трещит от грохота музыки и вопля. — Накахара-а-а! На-ка-ха-ра-ах! Ах-ах-ах, у т-тебя такая секс-с-суальная фамилия-я-я! — Ты пьяная? — Конеч-ш-ш-но! — радостно отзывается Йосано и булькает горлом, рассмеявшись. — Ко-не… Кони… Пьяная, д-да… Слуш-шай, Нака… Чуя. Чуя. Можно я буду з-звать т-тебя так? Коротко и п-по делу. Чуя. Заб-бери с-своего парня от нас, а? — Он не мой парень. И какого чёрта ты звонишь мне, он сам не может? — Он с-спит, — голос Йосано из весёлого вдруг становится очень жалобным. — Он вы-ы-ыпил с нами, а потом з-з-завалился спать. Сказал, ч-что ты… Не п-п-пустишь его сильно пьяным к себе… Ты зло-о-о-ой, Чуя. Но с-секси, кнчнмгх… Наоми-и-и!!! Одень Даз-з-зая, он едет д-домой! — «Одень»? Что вы там… — Чуя не успевает задать вопрос: Йосано не отключается, но, кажется, роняет телефон, и тот с грохотом откатывается куда-то далеко. — Чёрт. Вообще-то в этом нет ничего криминального. Даже если они там зачем-то раздели Дазая, это исключительно его трудности: пусть хоть без трусов добирается домой, это не проблема Чуи. И ещё он пил, то есть получал удовольствие и веселился, значит, теперь Дазай должен страдать — ради баланса во вселенной. Плюс Чуя сидит накрашенный: показываться в таком виде ради метафорического спасения человека, которому даже не грозит опасность? Ну уж нет. Он опускает руку с телефоном и смотрит на Элис, которая почему-то лукаво улыбается ему. Ну да. Порождение способности Мори. Мори, который всё про них знает. Равно как и то, что Чуя совсем немножко, вот буквально капельку оттаивает от мысли, что Дазай отказался пить дальше, вспомнив предупреждение. Из них двоих он всегда больше любил алкоголь и это плывущее состояние, а тут и одному нажираться не надо, и повод неплохой. И Дазай прекрасно понимает, что Чуя его всё равно пустит домой, но, тем не менее, он решил не продолжать попойку, потому что… ему, видимо, не всё равно? Он не хочет, чтобы Чуя бесился на тот самый испорченный половой коврик? Какая… очаровательная глупость. — Чуя, — Элис окликает его у выхода из комнаты и протягивает большой флакон с чем-то маслянистым. — Это чтобы макияж смыть. Не вздумай ложиться с ним спать — лицо на подушке оставишь. — А. Спасибо. Чуя старательно не смотрит на Мори, который хмыкает ему вслед, и направляется к лифту. Тот, не останавливаясь, спускается до самой парковки, дав возможность избежать любых лишних контактов. Есть буквально двадцать минут поездки до офиса Агентства, чтобы передумать, но Чуя только осоловело смотрит на своё отражение в зеркале. У него удивительно поплывший взгляд — из-за макияжа и чего-то ещё, того, что вообще-то лучше не испытывать по отношению к Дазаю, но Чуя ничего не может с собой поделать. Настроение, что ли, такое, или же пудра Элис, как в старые времена, содержит ядовитые вещества, которые сейчас отравляют Чуе мозг. Остановившись у тёмного здания с единственными горящими окнами на верхнем этаже, Чуя набирает номер Йосано в надежде, что та нашла свой телефон, и ему везёт. — Чуя-я-я-ах!.. Имя у т-тебя тоже… — Я внизу. Выводите этого придурка. — А-а-а! Так б-быстро! Наоми-и-и!!! Чуя вез-зёт нас кататься по гор-р-роду!!! — Нет, я еду домой спать! — С-с-спать с Даза-а-аем? — ехидно тянет новый голос — собственно Наоми, которая шумно пыхтит в динамик с той стороны. — А как именно вы б-будете спа-а-ать? В какой п-позз-з-з… Сбросив звонок, Чуя убирает мобильный и откидывается головой на спинку сидения. Подумав, решает закурить, потому что в груди становится слишком много эмоций: раздражения, недовольства и чего-то ещё, того самого, направленного на Дазая. Кстати, о нём. Спустя всего минуту входные двери распахиваются, и на вечернюю улицу вываливаются Йосано с Наоми, которые едва ли стоят на ногах. Они пытаются вести под руки Дазая, но, кажется, это он их ведёт, потому что идёт не в пример ровнее и спокойнее. Чуя почти готов выйти и из доброго сердца — и усталости, требующей спешить домой — помочь, но… О как. Едва включённые фары его машины бросают свет на неадекватную троицу, Чуя едва не роняет сигарету, вовремя перехватив её пальцами. Дело не в Йосано с её шикарным брючным костюмом и подвитыми в кудряшки волосами. Дело и не в Наоми, одетой в прекрасное нежно-розовое платье и несущей на голове праздничный колпак. Дело в Дазае, который выглядит целиком и полностью обыкновенно, за исключением лица. Накрашенного тональной основой, с чётко выделенными бровями, коричневой гаммой теней на глазах и сияющим блеском на губах. — Ого… — выдаёт слабо Чуя, когда Дазай открывает дверь с пассажирской стороны. — А чего это тебя так… — У меня… вообще-то тот же вопрос, — наконец разглядев его в ответ, мямлит опешивший Дазай. Несколько долгих мгновений они немо таращатся друг на друга. Чуя просто не может оторвать взгляда от развернувшейся перед ним картины, а Дазай… что бы он там ни думал, его взгляд приковывается сперва к глазам Чуи, потом к его губам, а после — к сигарете, на которой чётко видны следы алой помады. Когда Дазай шумно и явно сглатывает, и его горло толкается вперёд, натянув бинты, повисшую тишину разрывает вопль Наоми: — Вы такой краси-и-ивый! — она засовывает голову в машину и наклоняется через Дазая к Чуе. — Я не знала, что вы краситесь! — Я не крашусь, — охрипшим голосом произносит Чуя. — И Дазай вроде тоже, в смысле, обычно… Это вы с ним сделали? — Что со мной сделали? — перебивает их Дазай и тут же тянется к зеркалу. Он ненадолго застывает, крутя голову в одну-другую стороны, а потом поворачивается к хихикающей пьяно Йосано. — Я не настолько крепко спал, когда вы успели? — Это тебе кажется, ч-что не крепко-о-о! — перестав сдерживаться, Йосано громко хохочет и шлёпает себя по бедру, задыхаясь. — Между прочим! Между чем… В смысле, да-а-а, между прочим, с тобой ужас-с-сно сложно работать! Чу-у-уя, ты знал, что он во сне чмокает губами, так, «мч-мч-мч»! Она изображает ртом что-то похожее на рыбу, и они с Наоми смеются громче прежнего. Редкие прохожие по ту сторону улицы оборачиваются в их сторону. — Чуя-чуя, а у Вас такие красные гу-у-убы, — с придыханием бормочет Наоми, снова наклоняясь к машине. — А вы знаете, как они эс-с-с… остато… стететично смотрятся на чл… Прежде, чем Чуя понимает, что произошло, Дазай резко дёргает рычаг коробки передач, захлопывает дверь со своей стороны и рушится вниз, ко дну автомобиля. Мимолётная мысль о том, что он собрался делать, почти захватывает Чую, но длинные пальцы тянутся ниже его бёдер и давят Чуе на ступню — ту, что до сих пор стоит на педали газа. Машина взвизгивает шинами и мгновенно дёргается вперёд, оставляя позади вопящих что-то весёлое Йосано и Наоми. Так они проезжают совсем немного: громко выругавшись, Чуя спешно тормозит через десяток метров, чтобы не врезаться в ближайший столб. Дазая внизу дёргает, с глухим стуком он бьётся головой о приборную панель и сдавленно стонет. — Ну что ты творишь, а… — Это ты что творишь?! — возмущённо гаркает Чуя и матерится, когда так и не потушенная сигарета падает ему на колено и тут же прожигает дырку в штанине. — Придурок, нельзя так газовать! — Нельзя пить с женщинами, которые тебя ненавидят и умеют краситься, — сипло отзывается Дазай, медленно приподнимаясь. — Мне не нравятся эти тени… Он наконец показывается наверху, но так и не разгибается полностью. Вместо этого Дазай укладывает щёку Чуе на бедро, пачкая его пудрой и тональным кремом, и смотрит так снизу-вверх. Очевидно, он не трезв, но и не совсем пьян, потому что взгляд у Дазая весьма осознанный. Хоть и с каким-то неясным блеском. — А вот тебе твои идут… Кто старался, сестрица? Или Элис? — Элис. — Она молодец. Может, мы ошибались насчёт Мори-сана, и у него гораздо больше скрытых талантов. Это весьма опасно. Дазай улыбается краем блестящих губ. Приоткрывает их, чтобы сказать что-то ещё, но так и не делает этого. Волосы рассыпались по лицу, обрамляя его и делая до странного мягким и в то же время… греховно красивым. Даже так, когда между ними есть десятки сантиметров, Чуя чувствует запах алкоголя, а ещё шлейф чужого одеколона, марли и бергамота. Все вместе они дурманят чуть сильнее положенного, и образ Дазая перед глазами начинает немного смазываться. Но недостаточно, чтобы Чуя перестал видеть то, насколько большими и тёмными стали карие глаза. Насколько невинно и в то же время пошло выглядят розоватые от румян щёки. Насколько вызывающе смотрятся губы в блеске. Он без вкуса? С клубничной отдушкой? Вишнёвой?.. — Я не пялюсь, — опомнившись, бормочет Чуя и отворачивается, мелочно порадовавшись, что под тональником не видно, как естественным образом краснеют его скулы. — А я пялюсь. Чуе правда очень… очень идёт. Напряжение, повисшее между ними, можно резать ножом. Оно завивается вокруг уплотнившегося воздуха, сплетается со звуками тяжёлого дыхания и ускоренного сердцебиения, ложится теплом в груди и животе. Бедру, на котором до сих пор лежит Дазай, обжигающе жарко, но ещё жарче голени, которую прямо через брюки обнимает сильная ладонь. — Ты вроде домой хотел. Может, поедем уже?.. Спустя полтора часа, смывая с тела все следы в душе, Чуя признаёт: Наоми была права. Красная помада действительно очень интересно смотрится на члене. Чуя и сам был прав — капли пота очень красиво блестят на длинных ресницах, особенно, когда они накрашены. Ему тяжело шевелиться, слишком лениво, чтобы хоть как-то ополаскиваться, но Чуя правда пытается. Он вспоминает про бутылочку с маслом для снятия макияжа, когда глаза начинает жечь от потёкшего макияжа. Пока он пытается аккуратно стереть мейк-ап, взгляд то и дело опускается на собственные губы в отражении зеркала. Это помада оказалась такой стойкой, или они настолько красные, потому что он… Покачиваясь на ослабевших ногах и едва справляясь с дрожью в бёдрах, Чуя возвращается в спальню. Надо же, Дазай даже решил сам поменять постельное, зная, как сильно Чуя не любит спать на испачканных простынях. Это было бы по-своему милым, если бы он при этом не уткнулся грязным лицом в чистые наволочки, свалившись в глубокий сон. — Придурок размалёванный… — беззвучно сообщает Чуя. Он успевает поставить колено на край кровати, чтобы забраться на неё и наконец-то отключиться, но останавливается. Смотрит снова на остатки чужого поплывшего макияжа. Прерывисто вздыхает и разворачивается, чтобы принести из ванной масло. «Оставишь лицо на подушке», да? С таким лицом, как у Дазая, это было бы очень весомой потерей для человечества — и для самого Чуи в частности.