Про то, про это и про них

— Не дёргайся, припадочный. — Ты… сама… доброта… Чуя машинально кивает, забыв, что обычно за такими ответами следует его реплика. За ней — ещё одна, потом ещё — и так до тех пор, пока между ним и Дазаем не вспыхнет драка. Иногда она заканчивалась полноценным кровопролитием, а иногда — мелкими синяками и ссадинами, которые потом ныли, напоминая о том, что Дазай спровоцировал, а Чуя повёлся. По крайней мере, это нормальная динамика между ними, и она остаётся такой каждый день с момента знакомства. Редко, когда случаются исключения из правила. Обстоятельства сегодняшнего дня должны ими стать — хотя бы потому, что в том, как Дазай сейчас выглядит, Чуя вроде бы не виноват. Худое нескладное тело похоже на манекен, возле которого взорвался вишнёвый пирог. Правую ногу с вывихнутой лодыжкой Дазай забросил на спинку заднего сидения машины, бордовое пятно расползлось по левому боку ниже рёбер, мелкие порезы покрывали его от макушки до пяток — даже под глазом прочертилась красная полоса с собирающимися на ней рубиновыми каплями. Последствия взрыва были буквально «налицо» — хорошо, что Дазай был не в самом его эпицентре, а попал только под вылетевшие осколки оконного стекла, через которое вывалился на землю. — Дыши ровнее, — Чуя пытается перегнуться между передних сидений и дотянуться до бардачка, но дёргается, когда случайно цепляет рукой мокрую от крови рубашку. Дазай на это не издаёт ни звука. — Тебе бы, конечно, в больницу… — Да ладно… — сипит Дазай, скрывая за слабым смешком тяжёлые выдохи. — Туда всё равно… с собаками не пускают… — Как оригинально. Вместо более изощрённого ответа Чуя сосредотачивается на другом. Растяжка приходится кстати — получается выбраться из машины так, чтобы не зацепить чужую травмированную ногу, и переползти на переднее сиденье. В бардачке лежат два мотка бинтов и полупустой бутылёк хлоргексидина: Дазай не закрыл его до конца, и часть средства пролилась, испортив плитку шоколада и диск с музыкой. — Вискарь? — не глядя спрашивает Чуя, вытащив из-под сидения фляжку. — Тебе вообще нельзя, кровотечение усилится, но… — Отлично, есть… вероятность, что я… отключусь. Давай сюда… Дазай отпивает из поданной фляжки, кукурузит недовольное лицо, когда алкоголь идёт не туда и заставляет его закашляться. Чуя в его сторону не смотрит: он вернулся на заднее сидение и принялся разматывать первый рулон марли. Это стоило бы делать после того, как они снимут с Дазая одежду и осмотрят раны, но Чуя медлит. Они отъехали достаточно далеко от точки их миссии, остановились посреди просёлочной дороги. В паре километров отсюда начинается городская черта: нормальные отели, нормальные больницы, нормальные аптеки с нормальными лекарствами. За то время, пока они будут ехать, Дазай может трижды потерять сознание, могут сместиться осколки стекла в его теле, и не факт, что они не зацепят какую-нибудь жизненно важную артерию. К тому же, в таком виде их не примет никакой ресепшн: любая медсестра приёмного отделения позвонит в полицию, какую бы легенду они ни рассказали. Это не первый раз, когда Чуе приходится устраивать в своей машине походную «скорую помощь», но… «Чувствуешь себя виноватым?» Голос в голове похож на босса — снисходительный и понимающий, с лёгкой долей скептицизма, который говорит лишь о том, что внутренние метания Чуи сейчас ни к чему. Он ведь не мог знать, что в доме их цели началась утечка газа после того, как они развалили кухонную зону. Он не мог знать, что его концентрация была достаточной для небольшого взрыва. Он не мог знать, что Дазая зацепит вот так неудачно. В конце концов, Чуя не мог знать ничего из этого. Но немного осторожности помогли бы избежать того, что сейчас он заканчивает разматывать бинт и морально готовится к тому, что будет дальше. — Подняться сможешь? — спрашивает Чуя, когда Дазай вытягивает шею, чтобы не поперхнуться виски во второй раз. — Нужно снять с тебя рубашку. — Кто тебе сказал… что я разрешаю тебе… раздевать меня?.. — Блять, Дазай, сейчас вообще не вре… — Включи свой маленький… бесполезный мозг… — Дазай с раздражённым стоном запрокидывает голову и опускает руку. Пустая фляжка падает на дно машины. — Просто разрежь… Можешь и меня тоже… Хуже уже не будет… Он прав — распороть ткань проще, чем пытаться расстегнуть пуговицы и стащить с Дазая рукава. И в своих прямых руках Чуя более чем уверен: холодное оружие даётся ему лучше многих. Проблема лишь в том, что кровь, насквозь пропитавшая рубашку, не позволяет точно определить размеры самой опасной раны. Даже маленький лишний надрез может растянуть её сильнее и зацепить мышцы. Объяснять это Дазаю нет никакого смысла: он с большим удовольствием дёрнется в самый ненужный момент, чтобы самолично напороться на лезвие и потом возмутиться, как Чуя попытался его убить под шумок. Сцепив зубы, он вытаскивает из чехла на поясе тонкий кинжал. Это подарок Коё на шестнадцатилетие: изящное длинное лезвие, украшенная рукоятка — кинжал больше напоминает что-то ритуальное, нежели боевое, но Чуя нашёл ему достойное применение, даже сегодня. Он обтирает вражескую кровь о штаны и подносит кончик к чужой испачканной рубашке. Дазай дышит неровно и сбивчиво, на каждом вдохе его живот поднимается резче предыдущего. С одной стороны, хочется подождать, пока виски притупит боль — тогда и лечить его было бы проще. С другой, оттягивать нельзя: высок риск довести всё до чего-то более необратимого. — Не шевелись, — предупреждает Чуя, удобнее перехватывая кинжал и подцепляя ткань. Рубашка расходится с треском волокон и постепенно открывает голую кожу. Это первый раз, когда Чуя видит то, что находится у Дазая под одеждой — не то чтобы он вообще когда-либо хотел это видеть, но сейчас он вынужденно познаёт новое. Оказывается, Дазай носит бинты не только на глазу, руках и шее — марлевые полосы охватывают половину грудной клетки и уходят вниз, к животу. Бледная, кажущаяся полупрозрачной кожа покрыта не только свежими порезами, но и старыми шрамами: короткими, длинными, округлыми пулевыми отверстиями. Их всех наискось пересекает рваная, давным-давно затянувшаяся полоса — «привет» от косы прошлого босса мафии. — Не пялься… Или я скажу Мори, чтобы он… глаза тебе закапал… — В смысле? — отмерев, спрашивает Чуя и поднимает взгляд. — Что это даст? — Видеть будешь хуже… чем крот, — Дазай шумно и долго выдыхает, молчит несколько секунд, а потом добавляет: — Чуе что, глаза никогда не закапывали?.. Буду знать… Оказывается, что Дазаю капали глаза. Забавный и неожиданный факт, учитывая всё произошедшее. Чуя качает головой, сосредотачиваясь, и заканчивает распарывать рубашку и старые бинты. Мелкие ранки несмертельны: достаточно будет протереть их хлоргексидином, чтобы обеззаразить, и они со временем заживут сами. Основная проблема на левом боку. В самой сердцевине «вишнёвого пирога» торчит крупный неровный осколок стекла, блестящий на отсвете каждый раз, когда Дазай вдыхает сильнее прежнего. — Чёрт… — Что там, всё плохо?.. — Дазай пытается приподнять голову, но тут же опускает её обратно, когда Чуя предупреждающе давит ему на плечо. — Как печально. Моя смерть будет настолько жалкой и бессмысленной. Ещё и в присутствии тебя… — Да не сдохнешь ты, просто… — Чуя тянется пальцами к осколку, но, одумавшись, убирает руку. — Просто мне надо подумать, как достать его. — Выдернуть?.. — И разрезать тебе кусок мяса? — Будет тебе на обед… — Дазай вяло хихикает и замолкает. Кажется, он понемногу приходит в себя: виски даёт о себе знать, каждое лишнее движение заставляет кровь литься заново, но, по крайней мере, Дазай дышит чуть ровнее. С его пергаментно-белого лица постепенно исчезают капли пота, он больше не кусает губы и не так сильно морщится. Обезболивающего эффекта недостаточно, чтобы он спокойно перенёс то, как стекло начнёт двигаться внутри тела. Но главная проблема даже не в этом. Как схватиться за скользкий от крови осколок так, чтобы получилось его аккуратно достать, а не просто расшевелить рану?.. — Я как-то думал, — вдруг снова заговаривает Дазай, — как люди чувствуют на себе чужие способности… — У тебя лихорадка началась, что ли? К чему это сейчас было? — Лихорадка у тебя, раз ты вечно такой бешеный… Я говорю, что это, наверное, интересный опыт… Чуя смотрит на торчащий осколок, смаргивая пелену с глаз. Дар Дазая ощущается как внезапный порыв холодного ветра, от которого волоски на руках дыбом встают и хочется передёрнуться. «Исповедь» забирается изморозью куда-то внутрь, тушит источник способности — горячую нейтронную звезду, которой и является Арахабаки, сидящий где-то на уровне сердца. Сам Дазай, очевидно, не может почувствовать эффект чужих способностей, но… — Подожди, ты что, предлагаешь мне вытащить стекло с помощью дара? — Ты управляешь им всяко лучше, чем… своими культяпками, — вздохнув, отвечает Дазай. — У тебя будет доля секунды, пока гравитация не дойдёт до конца осколка… и не обнулится об меня. В этом правда есть смысл — ну, во всём, что не касается «культяпок». Если всё сделать очень осторожно, но быстро, без резких движений, получится вытащить стекло за несколько применений дара. — Я, наверное, сам помер там, раз слышу, что ты собираешься доверить мне такую «операцию». — Выбирая между кончиной наедине с тобой и потенциальным спасением, чтобы потом… дальше тебя ненавидеть… Предпочту второе. — Ты всё-таки то ещё говно противное. Впервые за последние два часа Чуя позволяет себе слабо улыбнуться. Вот этот разговор уже больше похож на то, к чему он привык. Может, это поможет ему прямо сейчас. Примерившись к осколку, он зачем-то говорит: «Приготовься». Дазай тут же затаивает дыхание, полностью замирает его грудная клетка, и Чуя шевелит пальцами, собирая в них красную дымку. Главное — не прикасаться ни к чему, кроме стекла, — и не давать себе шанса хоть на малейшую ошибку. Как только он касается подушечкой острого угла, осколок тянется наверх на пару миллиметров, а после холодная голубая вспышка разбивает «Смутную Печаль» в красноватую пыль. — Ну как, нормально? — быстро спрашивает Чуя. — Дазай? Эй, ты слышишь меня? — Слышу… Не голоси и давай уже дальше… Вторая попытка даётся Чуе немного легче — кажется, что даже гравитация становится снова чуть более отзывчивой и послушной. На третий раз Дазай шипит сквозь стиснутые зубы, и Чуя так же, не подумав, шепчет: «Осталось чуть-чуть, потерпи». То ли он успокаивает самого себя, то ли в самом деле пытается приободрить Дазая, который схватился тонкими пальцами за обивку сидения и царапнул её ногтями. Последний — четвёртый рывок — они оба встречают громкими облегчёнными выдохами. Осколок падает на дно машины, со звоном ударившись о фляжку, и несколько долгих секунд после этого Чуя молча наблюдает за тем, как приподнимается и опускается чужая грудь. — Тепло. — А?.. Что «тепло»? — «Смутная Печаль» вибрирует теплом, — бормочет Дазай. Потом он вдруг икает. — Забудь, что я это сказал. Чуя и сам хочет предложить забыть об этом, прямо здесь и сейчас. Вместо этого он предпочитает подумать о насущном. Рана от осколка оказалась не настолько глубокой и серьёзной, как казалось изначально, — она пугает скорее обилием крови. Это не значит, что её можно игнорировать, но, по крайней мере, хорошей крепкой перевязи должно хватить, чтобы Дазай продержался до тех пор, пока они не доедут до Йокогамы. Сложив распутанный моток бинта в плотный квадрат, Чуя прикладывает его к открытой ране поплотнее. — Держи эту штуку и поднимайся. Надо тебя обратно запаковать. — Чуя — медсестричка… Мне такое даже в самых страшных снах не могло присниться. Дазай кряхтит, стонет и демонстративно свешивает голову набок, вываливая язык. Если у него хватает сил на клоунаду, значит, всё действительно не так уж плохо. Узкая ладонь прижимает марлю, и Дазай, медленно и зачарованно моргая, следит за тем, как Чуя раскрывает вторую упаковку. — Почему меня не тошнит?.. Я хотел испортить твою машину. — Тебе мало того, что ты уже здесь натворил? Знаешь, сколько времени мне придётся тут всё драить? — Откуда мне знать? Это ты у нас любишь заниматься низшей формой труда… Чуе сразу же хочется как-нибудь неизящно плюнуть прямо в затуманенный карий глаз, но тот моргает, пробует сфокусироваться и дёргается, когда поплывшее зрение не даёт этого сделать. От кровопотери и выпитого Дазая ведёт, он медленно, но верно отключается. Нужно поторопиться прежде, чем его бессознательная туша свалится куда-то в сторону и потяжелеет настолько, что её нельзя будет сдвинуть с места, не доломав повреждённую лодыжку. Остатки испорченной рубашки получается стащить так, чтобы не задеть порезы. Приложив край второго мотка к чужим пальцам, прикрывающим «заплатку», Чуя сдвигает их в сторону и начинает осторожно оборачивать бинт вокруг тела. В кои-то веки худощавость Дазая играет на руку — одной полоской марли получилось бы обмотать его целиком, как мумию, — и хватило бы ещё на то, чтобы прикрыть ему его грязный рот. Сейчас, правда, Дазай молчит, и Чуя даже чуточку сожалеет об этом: если бы он нёс какую-нибудь бессвязную чушь, это бы сделало ситуацию чуть менее… странной? Нет ничего особенного в том, чтобы бинтовать кого-то. В «Овцах» это приходилось делать достаточно часто, не всегда по «криминальным» причинам: дети лезли куда не попадя и умудрялись разбивать локти, колени и лбы на ровном месте. Марля была у них самым ходовым ресурсом — сразу после воды и мятной жвачки, за которую некоторые были готовы сунуться в самую задницу. В общем-то, за свою жизнь Чуя побывал в роли «медсестрички» больше раз, чем солнце над Йокогамой взошло и село. Но одно дело ухаживать за раненым товарищем — и совершенно другое ухаживать за раненым Дазаем. Дазай не товарищ, Дазай… Это Дазай. Сейчас непривычно тихий, бледнее обычного, дышащий уже значимо спокойнее, он позволяет накладывать бинт, слой за слоем, и даже не комментирует то, что Чуя постоянно задевает пальцами его голую кожу. Она умеренно тёплая — при обычной «хладнокровности» Дазая это может значить, что у него поднялась температура. Об этом же говорит воздух, срывающийся с его губ: каждый выдох горячий, шевелит Чуе волосы и оседает на его щеках. Пахнет виски и металлом крови, а ещё — чем-то медикаментозным, смешанным с отдалённым шлейфом бергамота и пыли. Запахи щекочут нос и вынуждают чихнуть. Чуя раздувает ноздри, пытаясь почесать их изнутри. — Чуя шевелит носом, как собака. К чему принюхиваешься?.. — Проверяю, пахнет ли от тебя сволочью так же, как и всегда. Дазай хмыкает, и его грудная клетка дрожит, чуть не сбив ровную полосу бинта. В ней равномерно бьётся сердце — Чуя ощущает это с каждым новым движением. Он постоянно прикасается ненароком, пачкая пальцы в разводах крови и оставляя ими новые следы. Красные полосы появляются и на спине, на которой ощущаются старые рубцы: Дазай покрыт ими буквально везде, как будто в какой-то момент жизни его самоцелью было купание в мясорубке. Любой следующий оборот бинта заставляет Чую наклоняться немного вперёд, и, когда он делает это в очередной раз, Дазая вдруг качает. Сперва Чуя решает, что ему показалось, и это очередной выдох коснулся его лица. Но он не может ощущаться, как что-то шершавое и в то же время мягкое. Скулы обжигает — видимо, на фоне стресса и собственной внезапно скакнувшей температуры. Последние несколько оборотов Чуя делает поспешно, застопорившись только на последнем. Он медленно и скрупулёзно закрепляет марлю, убеждаясь, что она точно не сползёт, — всё, лишь бы рана не открылась снова и кровь не испортила обивку в машине ещё сильнее. Наконец опустив руки, Чуя ненадолго замирает. Получилось аккуратно и достаточно крепко, ему есть, чем гордиться. Замотанный поперёк груди Дазай отчасти смешон и жалок: узкие подростковые плечи выводятся вперёд, из-за этого выделяются сильнее по-птичьи тонкие ключицы и острый кадык, а впалый живот поджимается. Зачем-то Чуя смотрит за этим, пока Дазай не шевелится первым. — Я спать хочу. Ты закончил — или мне тебе ещё попозировать?.. — Позировать будешь Мори-сану, когда он будет тебя осматривать. Отмерев, Чуя позволяет Дазаю с невнятным бормотанием улечься спиной на испачканное сидение. Теперь это выглядит не настолько тревожно, скорее забавно, учитывая, что вывихнутая лодыжка до сих пор покоится на спинке. Хочется даже отпустить какую-нибудь мерзкую шутку в духе самого Дазая — да хотя бы про то, что вот так, с раздвинутыми ногами, он похож на человека, который ну очень хочет сдать свой экзамен по вождению. Но, пока Чуя формулирует мысль, единственный видимый карий глаз закатывается и прячется под веком. Через несколько глубоких вдохов тело Дазая расслабляется и обмякает. «Не забудь про остальные порезы». «Займитесь своими делами, босс. Пожалуйста и извините». Серьёзно, они не настолько проблемные, чтобы Чуя тратил время и на них тоже. Ему нужно как можно скорее пересесть за руль и отвезти их обоих в Йокогаму, чтобы уже там передать Дазая в заботливые руки настоящих врачей Порта и самому отправиться в душ, а после — в постель. Этот день был уже достаточно тяжёлым, чтобы растягивать его только сильнее. «Я не обязан», — на всякий случай повторяет сам себе Чуя, берясь за хлоргексидин. «Придурок как-нибудь переживёт эту мелочь», — добавляет он мысленно, обмакивая в раствор чистый край чужих срезанных бинтов. «Сепсис — то ещё дерьмо», — думает Чуя следом, пока методично протирает каждую ранку. Ему, наверное, стоит пересмотреть методики самоубеждения и общение с собственным «я» как концепцию. По какой-то причине они совершенно не работают. За то время, что они провели в машине, на улице занялся рассвет. Красноватое солнце показалось над горизонтом, подсветило небо и кромки деревьев. Чуя тянется наверх, выключая автомобильную лампочку на потолке. Хорошо, что Дазай спит и не видит того, что происходит сейчас, иначе это могло стать ещё одним поводом для издёвок. «Чуя, да ты извращенец! Любишь щупать парней, пока они не могут сопротивляться?» «Чуя, а ты точно не хочешь начать учиться медицине у Мори? Он купит тебе халатик медсестры, чтобы ты мог играть с Элис в "больничку"!» «Чуя, почему ты не додумался воспользоваться языком? Говорят, что собачья слюна хорошо заживляет раны!» — Чуя. — А?.. Ты что, не отрубился до сих пор?! — Ты громко думаешь. Раздражает, — не открывая глаза, произносит Дазай. Несколько мгновений он молчит, а после продолжает: — Если что, я не собирался умирать. Не в целом, конечно… А именно сегодня. Сердце Чуи неровно ударяется, сбившись в ритме, и он удивлённо приоткрывает рот. — И… Зачем ты мне это сказал? — Просто так. Чтобы ты знал, что я собираюсь и дальше уничтожать твою жизнь… Чуя ничего не отвечает, и через какое-то время Дазай снова дышит глубже, кажется, в этот раз действительно засыпая. В таком виде он меньше всего напоминает «злобного гения», «демонического вундеркинда» или как там его ещё называли мафиози, которые обсуждали между собой это мрачное чудовище. В кои-то веки с ними можно согласиться. Даже кровопотеря, боль от травм и выпитый виски не лишили Дазая его отвратительной прозорливости. Он заметил, что Чуя впервые за всё время их знакомства не предъявил ему за порчу внутреннего убранства машины? Обратил внимание, что все его попытки поддеть не были встречены привычными оскорблениями? Почувствовал попытку протереть порезы так, чтобы не разбудить? Может, всё вместе разом, может, ничего из этого, но, в любом случае, Дазай откуда-то знал, что нужно сказать. Никогда прежде, даже при его попытках покончить с собой, Чуя не задумывался всерьёз, что Дазай вообще-то может умереть. Тем более, вот так глупо — не под вражеской пулей и не от собственной руки, а от простого взрыва из-за утечки газа. Просто потому, что человеческие тела настолько несовершенны, чтобы осколок стекла мог угробить их, попав по важному органу. Казалось, что Дазая это точно не настигнет: он весь был какой-то эфемерной гадостной сущностью, к которой никто и ничто не могло подобраться настолько близко. Попытайся ткнуть в него ножом — и лезвие увязнет в скоплении чёрного тумана. И всё же он не бессмертен. И всё же сейчас он мирно лежит, провалившись в сон, и не собирается покидать этот дурацкий мир в ближайшее время. Это хорошо — и неважно, что Чуя снова чувствует, как, несмотря на минувшую бурю, его сердце колотится быстрее положенного.