Пепел и Розы

Северо-восточный фронт встречал не просто холодом — он ударил наотмашь, как пьяный и злой солдат. Размытая ливнями проселочная дорога, по которой карета тряслась последние полдня, наконец-то закончилась, уступив место чавкающей грязи, в которой вязли копыта лошадей. Промозглая сырость пробирала до самых костей, давая понять, что здесь, на этом клочке земли, забытом богами и королями, тепло — роскошь, недоступная смертным. Острый металлический запах крови ударил в ноздри. Казалось, этот запах въелся в каждое дерево, каждую палатку и ящик, каждую травинку, что отчаянно цеплялась за жизнь посреди вытоптанной земли. Сладковатый флер гниения плоти неуловимо витал с ветерком. Но военные и медики, сновавшие между палатками, даже не морщили носы — они слишком привыкли к запаху страданий и смерти. Лошади громко фыркнули, выдыхая облака горячего воздуха, и остановились как вкопанные. Кучер, старый Рен, служивший графу Урарака еще до рождения его дочери, спрыгнул с козел и открыл дверцу кареты — медленно, торжественно, будто понимал, что это его последняя услуга дочери господина. — Ваша светлость, мы приехали. Очако сидела внутри, вжавшись в угол, и чувствовала, как дрожат ее колени мелкой, противной дрожью, которую она никак не могла унять. Розовое атласное платье, сшитое специально для бала в честь ее двадцатилетия, казалось сейчас насмешкой — слишком ярким и нежным, слишком живым для этого места. Она оперлась дрожащей бледной рукой о морщинистую ладонь Рена и осторожно спрыгнула на землю. Аккурат в лужу. Холодная жижа моментально пропитала атласную ткань юбки, и Очако почувствовала, как грязь затекает в туфли, липкая и противная. — Спасибо, Рен, дальше я сама, — ее голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. Она мягко улыбнулась старику, но вышло криво, а губы дрогнули. — Надеюсь, еще свидимся. — Удачи вам, ваша светлость, — Рен шмыгнул носом, опустил голову, пряча покрасневшие глаза. — Пусть Господь вас бережет в этом чертовом месте. Я буду молиться о вас каждую ночь. Пожалуйста, вернитесь целой и невредимой. — Я постараюсь. Изо всех сил. Она отошла назад, тоскливо провожая взглядом карету, которая с трудом развернулась и поехала обратно, унося последнюю нить, связывающую с прошлой жизнью, теплым домом, мягким голосом отца и спокойствием. Здесь, на фронте, Очако стала никем. Взгляды. Тяжелые, хмурые, липкие, как грязь под ногами. Они прилипли к ней со всех сторон — от палаток, от костров, от пустых ящиков из-под боеприпасов, на которых сидели солдаты. Девушка, графская дочь, в атласном платье, с кружевными перчатками и шелковыми лентами в волосах была здесь чуждой, словно цветок на пепелище. Сначала она шагнула назад, чуть оступаясь, почувствовала, как туфли скользят по грязи. Дрожь прошла по всему телу — не от холода, а напряжения, что сжимало каждую мышцу. Кровь не была для нее в новинку. О нет, она была дочерью самого известного мага-лекаря, наследницей легендарного рода Урарака, чья магия исцеления передавалась из поколения в поколение. Она видела раны, операции, даже ампутации — но все это было в учебниках, да в стерильном кабинете отца. Но то, что она оказалась здесь, в полевом госпитале подле штаба, который находился в двух шагах от передовой — именно это стало шоком. Наконец к ней подошел мужчина. Крепкий, сухой, лет пятидесяти, с проседью в волосах и шрамом на челюсти — белым, тонким, похожим на след от штыка. Он жевал папиросу и оглядывал чужачку с неподдельным интересом, как лошадь на ярмарке, прежде чем предложить свою цену продавцу. — Э, чой-то вас занесло сюда, барская дочка? — насмешливо проскрипел он. Голос у него был как наждак, сорванный и прокуренный, — Карету перепутала, аль решила поиграть в медсестричку? Плоховасто вы подготовились, платьице-то попортите. Он кивнул на ее подол, пропитанный грязью, и сплюнул — черным, табачным. Брови Очако поползли вверх. Она не ожидала теплого приема, ее отец успел в последнюю минуту перед высылкой предупредить, что на фронте не любят аристократов, приезжающих «повидать страдания жизни», спокойно уезжающих неделю спустя, увозя с собой яркие и острые истории для светских раутов и чаепитий. Но на такое откровенное хамство она не рассчитывала. — Что, у вас так много медиков с образованием, что вы готовы ими разбрасываться во все стороны, а, дедок? — насмешливо парировала Урарака, и голос ее прозвучал твердо и уверенно. Где-то внутри, под слоем страха и тошноты, проснулась былая гордость. Вояка сплюнул вновь и подкурил папиросу, не обращая внимания на ее слова. — Ты, это, главное, одежку себе найди, да в обморок не упади, когда притащат очередного подстрелыша. Ай, да что с тобой говорить, погуляешь, попутаешься под ногами недельку, насмотришься на «диковинное» зрелище, да отчалишь в теплый дом, тьфу. Ты, это, главное, не угробь здесь никого, и без тебя тяжко. Мужик потер крючковатый нос, махнул рукой — дескать, видали мы тут знать всякую, шваль, да и только, — развернулся и пошел обратно к еле тлеющему костру у которого сидели еще двое солдат. Пламя почти погасло, оставляя после себя только тлеющие угли и тонкую черную струйку дыма. Очако постояла секунду, болезненно сжимая кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони, оставляя вдавленные полумесяцы на мягкой коже. Потом она решительно приподняла подол тяжелого мокрого платья и пошла вглубь палаточного лагеря. Туфли моментально завязли в грязи, противно чавкая, и она, поморщившись, скинула их вместе с шелковыми чулками. Так, по крайней мере, не будет шанса сломать ногу, а испорченной обуви было совершенно не жаль. Босые ступни тут же лизнул холод, склизкая грязь залепила пальцы, поднялась к щиколоткам. Но девушка не остановилась, лишь с большим упрямством пошла дальше. Из-за угла дальней палатки выбежала женщина лет сорока, с потрескавшимися губами и широкими мозолистыми ладонями, видавшими сотни перевязок. Подол ее серого платья был подран с одной стороны и окроплен черно-бурыми застарелыми пятнами — кровью, что не отстирывалась и намертво впиталась в грубую ткань. Она остановилась, увидев Очако, и ее глаза округлились. — Ваша светлость… — Она здесь не ваша светлость, а обычная санитарка. Голос прогрохотал внезапно, как артиллерийский залп. Резкий, властный, не терпящий возражений. Очако обернулась — и ее сердце пропустило удар. Он стоял в двадцати шагах, скрестив руки на груди. Высокий — выше всех, кого она видела среди знати при дворе, с широкими плечами и грудью, плотно обтянутой кителем. Его плащ, черный как смоль, развевался на порывистом холодном ветру, обнажая рукоять меча и кобуру с пистолетом, висевшими чуть ниже талии. Выправка главнокомандующего, его осанка, такая прямая, словно в позвоночник был вставлен железный прут — вот что первым привлекло внимание графской дочери. И именно это не оставляло сомнений: этот человек привык командовать. И привык, что ему подчиняются. Самым страшным были его глаза: кроваво-алые, как раскаленные угли, они смотрели на новоприбывшую без всякого интереса. Оценивали, взвешивали ее полезность, делали выводы. Кацуки Бакуго. Сколько слухов о нем ходило при дворе! На светских раутах, в чайных, гостиных, спальнях знатных девиц, которые рассматривали его портрет, хихикая и прикрываясь веерами. Бастард короля, получивший титул эрцгерцога едва ему стукнуло восемнадцать за подавление восстания на южной границе. Полководец, который не проиграл ни одного сражения, а по слухам в узких кругах даже был магом. И при этом он не появлялся при дворе вот уже три года, пропадая сначала то на западных границах, то теперь здесь, на северо-востоке. Очако видела его портрет, тот самый, который передавали из рук в руки, тиражируя гравюры и обсуждая каждую черточку и мазок кистью. Портрет не врал. Всклокоченные золотые волосы, строгий прямой нос, острые скулы и подбородок — он был красив. До неприличия. Многие знатные дамы облизывались на него, как на изысканный десерт, который нельзя было съесть. Слишком далеко, слишком опасно, слишком дико. Он был старше, чем на картинках. Портреты с него писали, когда он вернулся из международной кампании будучи двадцатилетним, а с тех пор минуло уже почти десять лет. Его взгляд стал еще суровее, а мелкие морщинки вокруг глаз сеточкой покрыли гладкую кожу. И теперь она стояла перед ним вживую с бешено колотящимся сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. И поняла, что портрет не передавал главного — его присутствия. Той тяжелой, властной давящей ауры силы, от которой подкашивались колени и хотелось упасть перед ним ниц, либо наоборот, вскочить и броситься наутек прочь, без оглядки. Она присела в реверансе по привычке, по воспитанию, по глупой надежде, что хорошие манеры помогут ей здесь, в этом аду. Что опустив глаза на комья грязи под ногами, она угомонит зашкаливающий пульс. — Ваше высо… — Заткнись. Он не дал ей договорить. Грубо, резко, как обрывают нить, торчащую из плохо сшитой одежки. Окинул ее взглядом — быстрым, оценивающим, скользнул по мокрому платью, по босым ногам в грязи, по дрожащим рукам все еще в белых кружевных перчатках, которые она сжимала перед собой. — Тц, — он скривился, будто съел что-то кислое. — Не подготовилась. Не этого я ожидал, когда получил весть о том, что ко мне в лагерь прибудет дочь легендарного лекаря. Очако открыла рот, чтобы ответить, чтобы сказать хоть что-нибудь, чтобы хоть как-то защититься, объясниться. Да что угодно! Но он не дал ей и слова вставить. — Руби выдаст тебе униформу и введет в курс дела. Никакой самодеятельности, будешь бездельничать — отправлю обратно домой. Будешь вредительствовать — пристрелю, и даже не посмотрю, что ты знатного рода. Как поняла? Она попыталась сглотнуть липкую теплую слюну, протолкнуть застрявший ком, но горло слишком пересохло, а язык прилип к небу. — Так точно, господин главнокомандующий. Губы Бакуго не дрогнули. Он молча развернулся и широким шагом ушел в сторону большой штабной палатки, не оглядываясь. А Очако стояла. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, там же, где был ком, а в голове стучала лишь одна тупая мысль: «Что я здесь делаю? Зачем я сюда приехала?» — Как тебя величать? — спросила женщина, та самая, которую главнокомандующий назвал Руби. Голос у нее был мягкий, а в глазах льдом застыл испуг. — Очако, — девушка мягко и грустно улыбнулась, выдыхая собственное имя, словно молитву, цепляясь всем естеством за него как за якорь, пытаясь свыкнуться со своей новой реальностью. — Просто Очако. — Хорошо, Очако, пойдем, переоденешься, переплетешь волосы, и я покажу как здесь все устроено. Руби протянула теплую шершавую руку. Очако взялась за нее, как утопающий хватается за спасательный круг. Женщина не была с ней добра, нет, ей было совершенно не до этого. В ее глазах лишь была бесконечная усталость и равнодушие. Она просто делала свою работу. Руби проводила девушку в палатку, где хранилась форма, молча показала, где можно переодеться, и терпеливо ждала, пока Очако возилась с завязками и пуговицами бального платья. — Волосы убери, — коротко бросила Руби, когда Очако вышла, расправив плечи. Серое платье было грубым, мешковатым, остро пахло йодом и, кажется, потом, но оно было чистым и теплым, хоть и кололо нежную кожу. Очако послушно собрала волосы в узел и повязала косынку, не давая возможности челке рассыпаться на лоб. — Идем, — женщина хмыкнула и вышла из палатки даже не обернувшись проверить, идет ли новенькая следом. Первые часы пролетели незаметно. Очако пыталась запомнить где находятся инструменты, спирт, йод, обезболивающие и антибиотики. Она терялась меж одинаковых палаток, спотыкаясь о брошенные пустые ящики. Руби лишь качала головой. — Шин у нас здесь уже давно нет, не привозили. Так что нужно будет сходить в лес и набрать прямых палок. Или разобрать несколько ящиков, вон их сколько валяется, — Руби наконец присела и тяжело выдохнула, глядя на серый горизонт, затянутый пушистыми облаками. — Вообще много чего нет. Только морфина валом, урожайный год на мак. Нет бы расходников поболее прислали, эх. Внезапно соседняя палатка распахнулась и из нее высунулся любопытный веснушчатый нос. Затем, с опаской, появилась вся вихрастая голова. На вид мальчишке было лет пятнадцать, нескладный, но уже высокий, он с любопытством разглядывал аристократку. — Тоу, не пялься так, — строго шикнула Руби, — Очако, это наш подмастерье, Тоу. Парнишка шустрый, так что не бойся его нагружать. В отличие от многих, от него хоть польза есть. Очако осторожно кивнула и взяла в руки бутыль со спиртом. — Я не увидела у вас плошек для стерилизации инструментов. Женщина прыснула и ошарашено закачала головой. — Девонька, словно тут есть кому дело до этого! Мы еле… — Нет, если все сделать правильно, то это не будет занимать много времени, — Очако строго повысила голос, не грубо, но настойчиво, так, как делал ее отец, когда его не слушали. — Небось, мрут у вас раненые от гангрены как мухи? Руби замолчала, плотно сжав губы до побеления. Глаза ее сузились, и на секунду Очако показалось, что та взорвется и обругает ее на чем свет стоит. Прикрикнет о выскочке из столицы, что учит жизни, а сама ни дня в лазарете не проработала. Однако, внезапно женщина вдруг устало, хрипло усмехнулась. — А то ж, девонька, мрут, еще как, — признала санитарка, — Слишком часто. — А инструменты-то хоть моете с мылом? Кипятите? — Мыли, да вот только мыло уж кончилось три месяца как, а нового не подвозят. А на кипяток и времени-то особо и нет. Но бывает, когда нет раненых и обстрелов, и бросим скальпели в кипяток. Очако поставила бутыль на ящик и огляделась. Половина палаток стояла распахнутая, не используемая, в некоторых спали другие санитары, повалившись на грязные койки прямо в ботинках. — Тоу, — позвала она, повернувшись к мальчишке, который все еще торчал из палатки и внимательно слушал разговор, — У нас есть свободный котел? Или какая-нибудь кастрюля? — Ну…есть, — парень смущенно почесал затылок, — А зачем? — Будем приводить в порядок инструменты, — строго сказала Очако. — По всем правилам. Чтобы больше солдатов могло выжить и не помереть от заражения крови. Руби смотрела на нее долго, так долго, что Очако забеспокоилась, не перегнула ли, не показалась ли выскочкой, не нажила ли врага. Но та лишь медленно поднялась, отряхнула подол и сказала: — А мыть-то чем будем? — Песком. Или золой. Чего больше. Тоже подойдет, чтобы оттереть. — Золы много, — Тоу хмыкнул, улыбаясь. — На кухне постоянно печь топят, да от костров остается. — Хорошо. Тогда я нанесу воды, а ты притащи котел и золы пару ведер, — Очако улыбнулась, впервые за этот долгий тяжелый день. Улыбка вышла усталой, но искренней. — Есть план. За водой пришлось идти к речке у окраины леса. Дно было илистым, но вода, на удивление, была чистой. С трудом наполнив два ведра, Очако потащила их обратно в лагерь. Спина и предплечья взорвались болью от тяжести, но она продолжала идти, медленно и осторожно, стараясь не расплескать. Тоу притащил котел — старый, закопченный, с погнутой ручкой. Сложил новый костер и зажег. Влажные деревяшки зашипели, запищали, обдали густым вонючим дымом, но в конце-концов послушно загорелись. Вскипятив первое ведро воды, Очако принялась оттирать ржавчину и запекшуюся кровь с инструментов. Горячая вода жгла руки до волдырей, но она не останавливалась ни на секунду, один лишь вид рыже-бурых скальпелей и щипцов вызывал в ней ужас. Спустя час на ящике лежала груда блестящих свежих инструментов. Руби подняла ножницы, и они блеснули в свете костра. — Чисто. Хорошо оттираешь. Но на это ушло слишком много времени. — Научим тех, кто плохо вяжет повязки, чтобы под ногами не мешались, — Очако встала и вытянулась, с трудом подняла второе ведро с водой и вылила в котел. — Дело говоришь, ладно, попробуем. Но если станут мешаться еще сильнее, то не стану тебя прикрывать перед главнокомандующим, сразу скажу, что была твоя идея, — женщина присела и помогла собрать золу обратно в ведро. — Еще и наступление будет послезавтра, надобно приготовиться. — Успеем, — Очако кивнула, хотя понятия не имела, успеет ли. Она работала до темноты. Домывала остатки инструмента, где грязь въелась так, что приходилось с рук сдирать кожу, чтобы очистить, полоскала в ведре раз за разом, просушивала на тряпицах, а затем бросала в кипящий котел. Тоу помогал — молча, без вопросов, лишь иногда бросая на нее удивленные взгляды. Она была не первой знатной дамой, оказавшейся в лагере, но первой, кто работал усерднее остальных. Графская дочка, а не боится испачкаться — эка невидаль. Наконец-то Очако вытащила последние инструменты из бурлящей воды и сложила в металлический ящик, который залила спиртом и плотно закрыла крышкой. — Как вы, госпожа? — спросил Тоу, поднимая с земли пустые ведра. — Не госпожа я, — устало поправила девушка, — Очако. Или называй как хочешь. — Хорошо, сестрица Очако, — мальчишка попробовал ее имя на вкус и задорно, хоть и устало, улыбнулся. — Мы хорошо сегодня потрудились! Очако лишь тяжело махнула рукой и привалилась к дереву. — Сегодня — ничего, мы только начали. А настоящая работа начнется, когда привезут раненых. Тоу долго ничего не отвечал. Лишь смотрел большими блестящими глазами на эту странную девушку, да сжимал пустые ведра в руках. И почему-то ему показалось, что она здесь останется надолго. Что от нее будет толк. Что она не сбежит. Наконец, собравшись с мыслями, он вновь заговорил. — Спокойной ночи, сестрица Очако. — Спокойной ночи, Тоу, — ее голос слегка надломился, усталый, измученный. Она пошла к своей маленькой, пахнущей сыростью палатке. Ночь обещала быть холодной.