Пепел и Розы

Ночь в тыловом лагере была пасмурной и шумной. Воздух, влажный до бульканья легких, отдавал болотной тиной, густой и теплый. Костры, которые солдаты упорно поддерживали вопреки сырости, затянули палатки горечью, от которой нещадно слезились глаза. Огонь чадил, плевался искрами, и дым не поднимался вверх, а стелился по земле, цеплялся за ящики, сапоги, оседая на всем тонким слоем пепла и тяжелым тоскливым ожиданием. Очако вот уже полчаса ворочалась на жестком топчане. Не привыкла к ночному шуму — не к тому, размеренному, что витал в графском доме, когда часы отбивают половины, а за окном шуршат старые клены. Здесь все было совершенно иначе. Здесь гвалт не стихал даже в полночь: солдаты переговаривались у костров, где-то вдалеке ржали беспокойные лошади, лаяли собаки, а с передовой то и дело доносились глухие, похожие на кашель гиганта раскаты — канонада, что не умолкала вовсе, а лишь затихала, чтобы через час напомнить о себе. Постель была вовсе мучительной — тюфяк, набитый сухой колючей травой и соломой, пах подгнившим сеном и почему-то машинным маслом. Под голову Очако приспособила свернутую жесткую шерстяную шинель, которая нет-нет да и сползала, так и норовя упасть на влажную землю. Она лежала на спине, сложив руки на живот, смотрела в полог закопченной палатки, который чуть колыхался от ветра. Тени от уличных костров плясали на брезенте, превращая его в живое, дышащее существо. Глаза не переставали слезиться, а в голове, как назойливая муха, продолжала биться одна и та же мысль: «Что я здесь делаю? Зачем я вообще сюда приехала?» Очако зажмурилась, попыталась вновь убедить себя, что завтра будет легче, как и весь предыдущий вечер, но не успела. Совсем близко, за стенкой палатки, послышались голоса. Двое солдат уселись прямо на землю, привалившись спинами к колышку, на котором крепилась растяжка. Их голоса — один молодой, звонкий и насмешливый, второй — пониже, спокойный, чуть хриплый и глухой — врывались в палатку, как незваные гости. — Ну, Рю, — протянул первый, и Очако почему-то сразу представила его веснушчатым, с вечно прищуренными глазами, похожим на мальчишку Тоу. Он показался ей тем еще шутником, готовым вбросить острое словцо в любой удобный момент. — Ставлю три медяка, что графская дочка уедет от нас через неделю. Не выдержит. Второй солдат громко хмыкнул, но не ответил. — Сам погляди, смотреть здесь не на что: грязь, вши, одни мужики кругом. Да и толку-то от нее, руки светлые, мягкие. Один титул у нее есть, да и только. Он усмехнулся, громко, с присвистом, и Очако почувствовала, как к щекам приливает кровь, а в груди начало клокотать, разгораясь обидой. — Хм, ну, не знаю, — после долгого молчания наконец ответил Рю. Голос его был задумчивым, даже ленивым. — В отличие от молоденького барончика, приехавшего пару месяцев назад, она сразу побежала работать. Сама подошла, сама спросила, Руби так сказала. А еще ей мозгов хватило не перечить главнокомандующему. А это, брат, уже целое дело. Многие новенькие при виде эрцгерцога в штаны накладывают, а эта — ничего. Только голову склонила раз, да потом стояла, смотрела, отвечала. Не струсила. — М-дааа, — протянул первый, и в его голосе засквозило что-то другое — не насмешка, а, скорее, любопытство. — Да и главнокомандующий то и дело весь вечер выходил на нее поглядеть. Как она по лагерю ходила, драила что-то, пацана гоняла. Я неподалеку был, видел, как он раз вышел из штаба, да минуты две точно стоял, смотрел. А потом развернулся и ушел обратно. — Понравилась она ему, что ли? — хохотнул Рю. — Ну, я бы и не удивился. Мордашка-то у нее симпатичная. Это что, можем наконец рассчитывать на свадьбу? — Тьфу тебя! — первый солдат расхохотался, но тут же приглушил голос, и Очако пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. — Не думаю. Сержант говорил, что пару лет назад эрцгерцог…того…чуть не окочурился. Магию свою использовал на всю катушку на западной крепости. А она его изнутри и, того, сожгла. Кровь горлом, глаза ослепли, а военные лекари только руками и могли, что разводить. Магические раны заживить-то не каждый может… Пауза. Очако почувствовала, как сердце пропустило удар. Она вдруг перестала дышать, вцепившись пальцами в край тюфяка. Перед глазами вспыхнул образ главнокомандующего с его острыми алыми глазами и непослушными золотыми вихрами волос. Крепкий, сильный, суровый. В голове не укладывалось, что он мог так сильно пострадать. — А с того света его светлость вытащил как раз граф Урарака, — закончил солдат уже шепотом. — Тот самый, чья дочка теперь у нас. Так что зуб даю — к девчонке будет особое отношение. Не важно, задержится она или нет, но эрцгерцог долги помнит. Будет у нас здесь штабная принцесса. Послышался шорох, голоса стали тише. Солдаты поднялись, отряхнули штаны и ушли в сторону костра, продолжая о чем-то переговариваться. А Очако осталась лежать в полутьме, глядя на стену палатки невидящим взглядом. Она вдруг вспомнила слова отца, сказанные как бы между прочим после возвращения из командировки пару лет назад. «Очако, магия Урарака — это не просто лечение. Это связь. Когда ты спасаешь кого-то по-настоящему, то часть тебя остается в нем. А часть его — в тебе. Помни об этом. Не все могут тебя принять, а не всех готова впустить ты. Умей работать и руками, а магия станет подспорьем». Тогда она не придала значения его словам. Все это казалось далеким, несущественным, ведь все равно ее магия никак не хотела пробуждаться. Перед глазами вновь встало лицо Кацуки. Он не выглядел благодарным при встрече. Он не выглядел так, словно узнал ее имя, ее семью. Но солдаты сказали: он смотрел. Да так, что она не заметила, не почувствовала спиной его острый взгляд, который, казалось, мог прожечь дыру. Она закрыла глаза и выдохнула, медленно, через нос, как учил отец, когда нужно успокоиться. «Я не уеду через неделю, — сказала она мысленно тому, озорному солдату. — И через месяц не уеду. Я здесь буду до самого конца.» Очако отсчитала сначала сто, затем двести ударов сердца. Нервных, неровных, словно загнанная птица бьется о прутья клетки. Расслабиться не получалось, как бы она ни старалась. Она перевернулась на живот, затем на бок, потом вновь на спину. Сбила в комок шинель, отбросила ее в сторону. В палатке пахло потом и сыростью, и казалось, что воздух стал гуще, будто тишина давила на грудь, не давая сделать полноценный вздох. Окончательно сдавшись, она села, поджав босые ноги. Пальцами размяла затекшую шею. Позвонки хрустнули, мышцы ныли от неудобной позы. Несколько секунд она просто сидела, глядя на пляшущие тени на пологе, потом решительно нащупала сапоги, натянула их и вышла наружу. Ночной лагерь жил своей, особой жизнью. Где-то вдалеке слышались приглушенные голоса, шуршал брезент, лязгал металл. Звезд не было видно — небо затянуло низкими, свинцовыми облаками, и только отблески огня подсвечивали их снизу рваными оранжевыми пятнами. У ближайшего костра, что чадил на весь лагерь, сидел лишь один мужчина. Очако узнала его сразу — тот самый, который встретил ее насмешкой днем, оглядывал как лошадь на ярмарке и хамил, не скрывая презрения. Только позже, под вечер, она узнала от Руби, что его звали Арата, и он был сержантом. — Неплохой мужик, — сказала тогда Руби, пожимая плечами. — Только ироничный и острый на язык. Не обращай внимания, если поначалу будет грубить. Он всех новых так встречает. Очако тогда не поверила. Но сейчас, глядя на ссутулившуюся фигуру сидящую на перевернутом ящике у огня, вдруг почувствовала, что ее обида куда-то уходит. Арата сидел один, задумчиво помешивая угли палкой. Дым от костра тянулся в его сторону, но он даже не морщился — привык. Она сделала шаг вперед, потом еще один. Сапоги противно чавкали в грязи, но она старалась не обращать внимания. Подошла к огню, остановилась напротив, не зная, что сказать. Арата поднял голову. В свете огня его лицо казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня. — Не спится, барышня? — спросил он, и в голосе на этот раз не было насмешки. Только усталость. — Не спится, — ответила Очако тихо. — Можно присесть? Арата кивнул на перевернутый ящик рядом. Она села, сдвинув ноги вбок, расправила серое платье и уставилась на огонь. Они долго молча смотрели на трещащий, шипящий, почти живой огонь. Жар волнами обдавал лицо. Костер щелкал, плевался искрами, пожирал сырые, с трудом разожженные поленья. Очако думала о том, сколько таких костров успел повидать этот старый солдат. Наверное сотни. Или даже тысячи. — И давно вы здесь, сержант? Арата не ответил сразу. Неторопливо полез в карман штанов, достал помятую папиросу, которую сам и скрутил, неровную, с торчащим на концах табаком. Продул ее, покрутил в пальцах, словно проверяя, не рассыплется ли. Затем сунул в угол рта, наклонился к костру, ловя уголек. Прикурил, глубоко затянулся, так, что щеки втянулись, а глаза на миг прикрылись от удовольствия. Только после этого, выпустив длинную струю дыма, сказал: — На войне-то, барышня? — голос его звучал глухо, с хрипотцой. — Да сколько себя уж помню. Лет тридцать, не меньше. Сначала простым солдатом на юге, потом в карауле, а теперь вот, здесь. Всякого повидал. Он помолчал, глядя куда-то вдаль. Потом добавил, чуть тише. — А с эрцгерцогским отрядом вот уже пять лет. С того самого дня, как его светлость принял командование на севере. Очако кивнула, не зная что ответить. Она смотрела на профиль Араты, жесткий, обветренный, с глубокими морщинами, которые словно ножом прорезала война. Его волосы, еще густые, но уже тронутые сединой, блестели в свете огня. Ей вдруг подумалось: за тридцать лет он, наверное, похоронил больше друзей, чем она знала людей за всю свою жизнь. — И не страшно вам? — спросила она тихо. — Каждый день…под пулями? Не зная, проснешься ли завтра? Арата усмехнулся — одними уголками губ, беззлобно. — Страшно, девонька, когда терять нечего. А когда за спиной дом, семья, жена, дочки — не до страха. Просто делаешь, что должен, а там — как приложится. Он докурил и бросил окурок в костер. — Вон, глянь-ка. Очако подняла глаза. Палатка эрцгерцога стояла на возвышении, в дальнем конце лагеря. Сквозь плотную ткань пробивался тусклый, неровный свет — свеча или коптилка. Кто-то ходил — тень мелькнула, замерла, снова двинулась. — Не спит, — сказал Арата. — Уж третью ночь бродит. Все карты, доклады, планы. Завтра ж наступаем. Очако не могла оторвать взгляда от палатки главнокомандующего. Фантазия почему-то рисовала картины, как он, стиснув зубы, сидит за столом и что-то чертит на карте. Отбрасывает в гневе перо, подскакивает и смерчем начинает ходить из стороны в сторону, меряя пространство шагами, запустив пальцы в волосы. — Хорош командующий, — сказала она, сама не зная, к чему. — Хорош, — отозвался Арата. — Строг, но справедлив. Солдат зря не кладет. И если уж обещает что — выполняет. Не то, что некоторые столичные. Он плюнул в сторону и тяжко, протяжно выдохнул. — Раньше, конечно, поболее в нем огня было. Да только сколько лет он уже воюет. Говорят, совсем пацаном пришел, так еще и выслужился из рядовых. Таких война обтесывает. Арата помолчал, собираясь с мыслями, а затем спросил негромко: — А ты, девонька, как здесь оказалась? Не по своей же воле из столицы, да в такую дыру? Очако опустила глаза. Костер догорал, угли мерцали багровым. — Отказала кое-кому, — почти шепотом она выдавила из себя ответ. — Вот и сослали. Сержант не стал уточнять кому. Только хмыкнул. — Значит, характер есть. Это хорошо. Здесь без характера — как без рук. Сломают быстро. Он поднялся, кряхтя, похлопал ее по плечу широкой, шершавой ладонью. — Ты уж поспи, девонька. Завтра бой, будет тяжко. Силы пригодятся. Очако осталась сидеть, глядя, как Арата уходит в темноту. Потом снова перевела взгляд на палатку эрцгерцога. Свет все еще горел. Тень двигалась — он продолжал ходить из угла в угол, как зверь в клетке. Она вдруг подумала: «Интересно, он тоже считает удары сердца, когда не может уснуть?» И тут же одернула себя. Глупость. Какая ей разница? Она встала, поежилась от ночного холода и пошла обратно в палатку, оставив костер догорать в одиночестве.

***

Очако проснулась за час до отхода отрядов, сама, без чужого окрика. В палатке было серо и сыро, воздух был промерзший, пахло землей и махоркой. Снаружи уже слышались голоса — негромкие, хриплые, с той особенной утренней глухотой, какая бывает у людей, спавших слишком мало. Она села на топчане, провела ладонью по лицу, сгоняя остатки сна. Тело ломило. Постель была непривычно жесткой, поза — неудобной, да и легла она уж слишком поздно. Пальцы слегка дрожали, но она нащупала сапоги и натянула их на босу ногу. Застегнула пуговицы платья, косынку повязала наспех, пряча под ней чуть всклокоченные волосы. Наводить красоту было некогда, да и желание тратить силы на такую глупость отсутствовало. Она вышла из палатки и остановилась на мгновение, чтобы привыкнуть к рассветному свету, алыми всполохами заливавшему глаза. Лагерь жил той особенной жизнью, которая бывает только перед большим боем. Солдаты не суетились, двигались неторопливо, сосредоточенно, с той спокойной деловитостью, которая появляется у людей, знающих, что их ждет впереди. Кто-то чистил винтовку, сидя на ящике, — движения отточенные, привычные, почти бессознательные. Двое других сворачивали портянки, переговариваясь вполголоса о чем-то своем. У догорающего костра сидела группа бойцов — они курили, молча глядя на переливающиеся черно-алые угли, и в их позах чувствовалась усталость, что приходит не от бессонницы, а то того, что завтра неизбежно повторит сегодняшнее. Лица у них были хмурые, сосредоточенные. Очако развернулась и решительно пошла к лазарету. У входа уже бурлил котел для инструментов на костре, внутри горела керосиновая лампа, а Тоу суетился, перебирая бинты, раскладывая их по аккуратным стопкам. Увидев ее, он поднял голову и виновато улыбнулся: — Сестрица Урарака, вы рано. Я хотел успеть до прихода Руби и вас. — Ничего, — ответила Очако, подходя к столу и закатывая рукава. — Вдвоем управимся быстрее. Тоу кивнул и снова заработал. Запах йода и спирта ударил в нос, но Очако была привычной. Она взяла в руки скальпель, тщательно осмотрела и отложила в кучку на кипячение. Потом провела пальцем по шовному материалу. Нитки показались ей странными, слишком тонкими даже для шелка. Она нахмурилась, но ничего не сказала. Взгляд на мгновение задержался на краешке брезента — там, где в щель виднелась фигура у палатки главнокомандующего. Арата и еще двое офицеров стояли, негромко переговариваясь. Лагерь опустел быстро, и тишина, последовавшая за этим была короткой и тревожной, от нее воздух звенел осколками, что острыми гранями пытались прорвать кожу страхом. Очако стояла у входа в лазарет, помешивая инструменты в бурлящем котле. Еще час назад между палатками кипела жизнь: голоса, смех, лязг металла, топот сотен ног. А теперь же остались только пустые холодные кострища, брошенные ящики, да редкие фигуры тех, кто остался в тылу. А затем, где-то там, за лесом, наконец началось. Она не видела, но слышала. Сначала были просто звуки: глухие, далекие, будто не настоящие, похожие на ворчание древнего потревоженного великана. Орудийные залпы, редкие винтовочные выстрелы. Постепенно они становились отчетливее, а от этого — реальнее. Артиллерия выла. Сначала низко, с утробным раскатом, как голодный зверь, который загнал в угол свою добычу. Потом выше, пронзительнее, переходя в невыносимый визг, от которого закладывало уши. Снаряды рвались вдалеке, но даже в лагере чувствовалось, как земля вздрагивает под ногами, глухо, тяжело, будто кто-то невидимый бил огромным кулаком по земле. — Западный фланг, — сказала Руби, выйдя из палатки. Она смотрела на багровое зарево, растянувшееся над лесом. — Артиллерия противника. — Откуда вы знаете? — спросила Очако, осторожно вытаскивая щипцами скальпели и шприцы из котла. — По звуку, — спокойно ответила Руби. — Не наши это орудия. Они бьют с той стороны реки. Слышишь визг? У них другие снаряды. Легче. Дальнобойнее. Очако прислушалась. Да, она слышала пронзительный свист, от которого по коже побежали мурашки. А затем глухой раскат, уже вдалеке. — Все ближе, — сказала она тихо. — Ближе, — согласилась Руби. — Поэтому иди в палатку. Доставай спирт, йод, все, что найдешь. Сейчас начнется. Очако кивнула, замотала инструменты в чистую тряпицу и шагнула обратно в полумрак лазарета. Она думала, что была готова к тому, что будет дальше. Она не была готова. Кошмар начался наяву. Они пришли не сразу, сначала только звуки: крики, топот, грохот повозок, скрип носилок. А потом полог палатки распахнулся настежь, и в лазарет ворвалась волна крови, пота и чужой боли. Очако никогда вживую не видела таких ран, лишь в учебниках, да слышала в рассказах отца. Но реальность была хуже во сто крат. Солдат, которого привезли первым, был еще молод, на вид не старше двадцати. Его левая рука висела на лоскутах кожи, кость торчала наружу, отблескивая белым. Словно конечность пытались отгрызть. Кровь хлестала из артерии, заливая носилки, форму, руки тех, кто его нес. Лицо парня было белым, как полотно, глаза закатились. Он уже не кричал, не стонал, лишь хрипел, пытаясь вдохнуть. — Жгут! — рявкнула Руби, и Очако наконец вышла из оцепенения. Она схватила бинт, туго скрутила и крепко обмотала руку выше раны. Пальцы казались ватными, но ей все же хватило сил затянуть ткань крепко, как надо, и завязать в тугой узел. Сердце колотилось как бешеное. Да, она уже делала это сотни раз, но на муляжах. А они не стонали, не истекали кровью, не бились в агонии. Потом принесли второго. И третьего. И четвертого. Одного солдата ударило осколком в грудь. Он еще дышал, пытался что-то сказать, но изо рта шла розовая пена, а в глотке булькало. Очако понимала, что это значит. Она знала, что Руби правильно сделала, когда отослала мужиков с носилками в сторону от лазарета. Знала, но не могла поверить. Все, что она могла сделать — отвернуться и продолжить бинтовать голову контуженному солдату. Молодой парнишка, не старше двадцати, кричал, выл как раненный зверь, держась за культю — его ногу оторвало выше колена. Очако пыталась перевязать обрубок, а кровь хлестала сквозь пальцы, пропитывая все вокруг, делая скользким. — Дай мне, — Руби отняла бинты из рук Очако и ловко затянула жгут на бедре. Парнишка вскрикнул и потерял сознание. Раненых становилось все больше. Лазарет наполнился стонами, криками, от которых гудела голова. Кто-то просил воды, кто-то молился, кто-то просто молчал, глядя в потолок или стены пустыми глазами, и Очако видела в этих глазах то, что не должна была. Она работала, не разгибая спины. Зашивала, перевязывала, вправляла кости, накладывала жгуты, измеряла пульс. Нити были недостаточно прочными, но хоть как-то держали некрупные раны, бинты расползались в руках. Но не было времени искать мотки получше, нельзя было останавливаться, нужно было продолжать действовать. Руки тряслись, она не могла унять эту дрожь. И продолжала, останавливаться было нельзя. Ведь если она остановится и увидит общую картину — она не выдержит. Носилки ставили прямо на землю, потому что койки кончились в первые же полчаса. Раненые лежали вплотную друг к другу, Очако спотыкалась о тела, пытаясь быть в двух местах одновременно, чтобы все успеть. Она перевязывала одного, когда приносили второго. Зашивала второго, когда кричали о третьем. Руки были по локоть багровыми, платье насквозь мокрым, а в голове — пустота, которая приходит, когда работаешь на пределе и уже не чувствуешь ни страха, ни боли, ни усталости. Только когда рядом с ней рухнул очередной солдат — ранение легкое, но вот кровопотеря значительная, — Очако осознала, что дальше так не может. Она не справлялась. Она делала все, что могла, но этого было мало. Слишком мало. Слишком медленно. Руби появилась перед ней внезапно, как из тумана, с такими же окровавленными руками и глазами, что выражали смертельную усталость. — Иди, — сказала она коротко. — Что? — переспросила Очако, не веря. — В отдельную палатку. Ты же умеешь оперировать? Я вижу как ты чисто шьешь. Есть несколько ребят, которые могут выжить, но на них нужно больше времени и внимания. — Я только ассистировала отцу… — Этого достаточно. Ступай, Ёсида, я и остальные справимся с основным потоком. Очако хотела возразить. Она не могла оставить их, не могла бросить тех, кто лежал на земле, истекая кровью. Но Руби уже развернулась и пошла к очередным носилкам, не оставляя места для споров. Она вышла. Отдельная палатка стояла в двадцати шагах. Очако вошла внутрь, огляделась: здесь было чище, тише, но уже лежали двое — солдат с перевязанной головой и молодой парень с ранением в плечо. Оба без сознания. Она подошла к столу, взяла скальпель, проверила лезвие. Пальцы все еще подрагивали. — Я справлюсь, — сказала она себе вслух, и голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Я справлюсь. Она шила без остановки несколько часов: молодого солдата с глубокой раной на бедре, пожилого сержанта с осколком в плече, парня лет двадцати пяти без кисти. Руки начинали слушаться все лучше, движения становились четче и увереннее, хотя внутри еще оставалась дрожь от напряжения. Очако как раз заканчивала последний стежок на очередной ране, когда полог палатки резко откинули, и в проеме показался Арата. Он был бледнее обычного, а за его спиной двое солдат тащили носилки, и Очако сразу поняла — что-то было не так. Они двигались слишком осторожно, слишком бережно, будто боялись сделать лишнее движение. — Сестра, — сказал Арата, и его голос был глухим, незнакомым. — Этот парень. Ему лет восемнадцать. Нужна операция. Срочно. Очако встала, кивнула и подошла к носилкам. Сначала она не поняла. Просто кровь, которой было так много, что носилки были насквозь пропитаны. Потом увидела руки. Мальчишка — худой, бледный, с лицом, на котором еще не угас подростковый румянец, — обеими руками прижимал к животу что-то темное и влажное. Он не кричал, просто прерывисто дышал, скупо, как человек, который больше не чувствует боль, потому что ее слишком много для него одного. Она сделала еще один шаг, и ее сердце пропустило удар. Кишки. Он держал руками собственные кишки, вываливающиеся из распоротого осколком живота. — Тихо, — сказала она, опускаясь на колени рядом с носилками, хотя внутри у нее все оборвалось, сжалось в ледяной ком. — Тихо, братец. Я здесь. Я помогу. Она повернулась к Арате, стараясь, чтобы голос не показал панику и страх ни на йоту. — Занесите его на стол. Осторожно. Очень осторожно. Очако не смотрела на мальчишку, не могла. Она видела только его руки, сжимающие собственные внутренности, и понимала, что ни один учебник, ни один разговор с отцом не мог ее подготовить к этому. Но она все же помнила рассказы и лекции отца. О том, что нужно обязательно вколоть морфин, что нужно сохранять внутренности влажными, о том, что нужно зачистить края раны от рваных краев. О том, что если вовремя наложить швы, если не занести инфекцию, если повезет… — Начнем, — Очако плотно сжала губы. Она глубоко вдохнула, набрала морфин в шприц и сделала укол. Зачистка раны прошла на удивление легко, рваные края были почти правильной формы и все далось легко. Слишком легко. Очако даже на мгновение показалось, что удача на ее стороне, что этот парень — тот самый, кого она сможет спасти вопреки всему. Руки работали почти автоматически: промокнуть, осмотреть, промыть, проверить не осталось ли осколков. Все было чисто. Идеально, насколько это было возможно в полевом госпитале. Она вздохнула, вытерла пот со лба, он смешался с чужой кровью, оставив на коже липкие разводы, и потянулась за катушкой шелковых ниток. Нитка в пальцах казалась поначалу нормальной: гладкая, чуть блестящая, как и должна быть. Она вдела ее в иглу, завязала узелок, поднесла к краям раны. Проколола первый край, второй, затянула, наложила второй стежок — и нить лопнула. Она не поняла сразу. Просто смотрела на оборванный конец, на то, как расползаются края раны, и не верила своим глазам. Это был шелк. Хирургический шелк не рвется. Он должен держать, должен быть крепким, гладким, надежным. А этот рвался, как гнилая ветошь, рассыпаясь в пальцах, оставляя на руках белый налет. Очако взяла новую нить. Протянула между пальцами — и та расслоилась, распушилась, превратилась в тонкие волокна, неспособные удержать ничего. Третья — та же история. Четвертая — уже воняла гнилью. — Нет… — прошептала она, не веря. — Нет, нет, нет… Она перебирала нитки, одну за другой, но все были одинаковыми. Прогнившими, испорченными влагой и временем. Казалось, что кто-то испортил их специально, не позаботился о том, чтобы сохранить их сухими, и теперь мальчишка лежал на столе с открытым животом, а у нее в руках был лишь гнилой шелк. — Сестра? — голос мальчишки, тихий, слабый, вывел ее из оцепенения. Он смотрел на нее мутными глазами, пытаясь улыбнуться. — Что-то не так? Она не могла сказать ему правду. Лишь мотнула головой. — Все в порядке, — просипела дрожащим голосом. — Все будет хорошо. Я сейчас… Я возьму другие нитки. Она вышла из палатки, и там, на улице, под серым небом, среди дыма и гари, она не позволила слезам катиться из глаз. Она резко откинула полог основного лазарета и решительно шагнула внутрь, к Руби. — Нити! — Очако перекрикивала стоны, ее голос сорвался на хрип. — Нужны крепкие нити! Срочно! Шелк гнилой, весь, до последнего мотка! Руби обернулась от стола, где она бинтовала очередного солдата. — Какие есть, — сказала она ровно, почти безразлично. — Других нет. — Они рвутся! — закричала Очако, чувствуя, как внутри поднимается истерика, которую она больше не могла сдерживать. — У меня там мальчонка со вспоротым животом, они не выдерживают такую большую рану! Я не смогу его зашить! Руби остановилась. Медленно подняла голову, встала и подошла вплотную к Очако, и тихим, уставшим голосом прошипела ей на ухо: — Я знаю. Я знаю, что они гнилые. И бинты старые, и что половины расходников и инструментов нет, а то, что есть — дерьмо. Я все это знаю. Но у нас нет выбора. Мы работаем с тем, что есть. Очако стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя следы на коже. Внутри нее клокотала злоба, не на Руби, не на войну, не на себя. На того, кто привез эти гнилые нитки, на того, кто знал, что они нужны, но не позаботился, на того, кто сидел в столице и писал приказы, не думая о том, что здесь умирают люди. — Возьми, — Руби сунула в руки Очако моток грубых льняных швейных ниток. — Они не подходят, знаю. Но большую рану удержат. А теперь иди и работай. Очако сжала нитки в кулаке, выбежала из палатки и вернулась к мальчишке. Он все еще лежал на столе, бледный, но живой. Она взяла иглу, завязала узелок и сделала первый стежок. — Держись, — прошептала она, работая дальше. — Я тебя не отдам. Она зашивала. Быстро, грубо, правильно, но не красиво, лишь бы успеть. Льняная нить входила в плоть с сухим, напряженным звуком — туго, но надежно. Она уже почти закончила, уже чувствовала, как внутри начинает теплеть надежда, как пальцы перестают дрожать, когда мальчишка открыл глаза. Она заметила это, когда подняла голову на секунду. Просто движение, просто взгляд. Он смотрел на нее. Не на потолок, не в пустоту. Именно на нее. Грустно, по-взрослому, будто он уже все знал, будто видел то, что она не могла сделать. — Сестра… — прошептал он, и голос его был тихим, почти невесомым, как дыхание умирающей свечи. — А я сегодня маме письмо не дописал… Она не успела ответить. Не успела сказать, что он допишет, что он поправится, что он напишет еще много писем. Он просто обмяк. Тело, которое еще секунду назад было напряженным, сопротивлялось боли, вдруг стало тяжелым, бесформенным, чужим. Глаза остались открытыми, смотрящими куда-то в сторону, в серый брезент палатки, но в них уже была только бесконечная пустота. Очако замерла. Игла в пальцах застыла на полуслове. Она смотрела на его лицо, юное, почти детское, с еще не успевшей стереться мягкостью подростковых черт, и не могла поверить. Не могла, не хотела, не имела права. Она положила руки ему на шею, попыталась нащупать пульс. Тишина. Надавила на грудную клетку, пытаясь запустить сердце. Раз. Два. Три. Бесполезно. Кровь, которую она почти остановила, снова начала сочиться из-под грубых швов, смешиваясь с грязью и пролитым на стол спиртом. — Нет, — прошептала она, и голос ее дрожал. — Нет, пожалуйста. Ты не можешь. Я почти закончила. Я почти… Она чувствовала, как к горлу подступает комок, как глаза начинает жечь от слез, которые она сдерживала последние часы. Она не хотела плакать. Она не имела на это права. Но когда она посмотрела на свои красные, липкие от чужой крови руки, то поняла, что больше не может. Очако вышла из палатки на трясущихся ногах, прислонилась спиной к холодному влажному брезенту. Она простояла так несколько минут, глядя в одну точку, чувствуя, как внутри разгорается что-то новое. Не горе, не боль, а глухая, тяжелая злоба. Она вытерла глаза рукавом и, не оглядываясь, пошла обратно в основную палатку. Потому что там, внутри, ждали другие. Те, кого она могла еще спасти.