what they know, what you think, what i was?

      ...они смотрят.       Наверное, когда ты открыто улыбаешься им, — сдержанной, тонкой улыбкой, которая всегда оставалась на твоём лице, — они считают это честным.       Думаешь, это так?       Счастлив ли ты — теперь? Когда самая длинная статья расходов вычеркнута из всех учётных книжек, когда еретик, уничтоживший автономию твоего статуса, наконец-то уничтожен сам?       Они смотрят — видят. Видят всё, что ты готов показать, потому что ты не готов показывать большего. Потому что я знаю тебя: ты не покажешь. Ты выглядишь счастливым ради них, чтобы избежать лишних вопросов,

ты выглядишь счастливым, чтобы не задавать вопросы себе самому.

Я знаю тебя.

И я знаю, что скорее всего, я прав.

      Спрашивают ли тебя сейчас, счастлив ли ты? — ведь ты должен быть.       Ты красным сургучом прикрепил на меня — «ресурс», потому что никогда не хотел рассказывать больше, чем знал.       Наверное, ты позволяешь себе разве что меланхоличные взгляды в потолок, когда тебя спрашивают о твоём состоянии те, кому ты небезразличен.

Что ты им отвечаешь? Когда вздыхаешь наигранно-подлинно тяжело, театрально, проживая каждую сцену, — отводишь взгляд, кривишь губы во что-то сносно-различимое,

      ...что ты им говоришь?

***

      Сейчас — ты, конечно, не задашь эти вопросы.       Давай скажем честно между нами, — мной, твоей тенью, и тобой, твоим следом — что ты бы хотел их спросить, что я бы хотел на них ответить. Что я бы ответил?       Что называю это ”сожалением“, выгравированном на лжи передержанной правдой. Слишком горькой, слишком крепкой, слишком травящей, слишком убийственной,

слишком слишком.

      Что ты, как инструмент, которым резались все, пытаясь использовать, оказался отвратительным, но парадоксально полезным — что ты таковым был. Что моя жизнь, что жизни прочих, кто связался с тобой теми же канатами, зависели. Зависели так, как целостность моста зависит от его опорных балок, а не харизмы архитекторов. Зависели так, как позиция любого лекарства зависит от дозировки, а не вложенных в них безумным учёным трав.       Хочу, чтобы ты спросил — ложь ли это?       Хочу, чтобы мне было кому ответить — и нет, и да.       Конечно, это не ложь. Ты понимаешь... понимал.

Понимаешь ли даже сейчас?

      Но это всё-таки ложь. Ребром на грани монеты это ложь, переставленной ундецилионной вперёд это ложь, просыпавшейся золотой крошкой мимо плавильного котла это ложь, одним твоим отсутствующим шагом — это всё равно ложь.       Я связался жизнью не с машиной по её продлению, а с реактором, в котором она сгорала, питалась исходящей радиацией и страдала от любого поворота ядра лишь потому, что наконец-то ощущалась жизнью. Каким бы странным пороком на проданных словах твоё влияние ни было, каким бы проклятым пороком сердца я ни заразился от одного лишь нахождения в твоей компании,       я связался не биологической жизнью. Я был связан — самим её ощущением.       Я жалею, что не могу ответить тебе,

ответить себе,

      на вопрос: кто был тем, кто залил последний узел смолой?       Кто был добровольцем, накинувшим на меня канаты, в которых жизнь задыхалась, но с извращённым, тайным наслаждением? Кто был — из нас двоих — первым согласным поверх одной петли связать ещё сотню?       Был ли это я, что сейчас мучается от невозможности, нежелания их расплетать? Был ли это ты?       Если это был ты — зачем же?       У меня осталось слишком много вопросов, на которые некому ответить.       Улыбаюсь скорее от невозможности получить ответ.       Никто не понимает этого — к лучшему, но       когда я выгляжу счастливым, знай,       ...все видят, как я лгу.