what they know, what you think, what i was?

      ...я рядом.       Мёртв, даже пообещав тебе, что больше никогда не приду, не вернусь навестить — ни призраком, ни миражом зрения, ни во снах — и навсегда попрощавшись, однако невыполнимые условия какой бы то ни было сделки ты, кажется, принял в наследство мой дар разрешать в реальность.       Для нас, застывших во времени, смерть и её воплощения скорее смешное обязательство, — так зачем, казалось бы, ты это делаешь?

Но у меня на руках все ответы:

      Конечно, что бы кто из нас ни говорил, ты скучаешь,

и лишь потому хрипишь, глядя в потолок, потому что снова не дышишь.

      Знают ли другие, что твои лёгкие заполонил дым сгорающего древа мира? Знают ли другие, что ты вдыхал его добровольно, когда давно мог уйти,       не прощаясь со мной столько времени?       Знает ли хоть кто-то в существующем мире, что твоим синонимом дыхания стал я? Твоим отсутствием вдохов, рукой, зажимающей рот и нос, петлёй, что затягивается на шее с тем, чем больше двигается заточённая в них жертва. Твоей противоположностью желания дышать, когда все согласия впервые перешли границы рабочих сделок, —

и пересаженные лёгкие тут вовсе ни при чём.

      Хотя, конечно, кто знает? — может, даже они повлияли.       Тот, кто вяжет первый узел, должен знать о канате всё, чтобы понимать, что именно хочет сделать: прижать верёвку к самому горлу, чтобы использовать его как опору? смазать нити воском, чтобы узел не разошёлся до того, как сверху затянут ещё сотню? подставить пальцы, чтобы не пережать вены?

лишить пленника дыхания ещё до того, как первые волокна аркана коснутся его плечей?

      Прошло столько времени: кажется, это продолжалось вечно, какие бы переставления титулов ни случались, сколько бы мы ни находились порознь и где бы каждый из нас в это время ни стоял, —       кажется, что твоя шея всегда лежала в моей руке: как пальцы расходились, только чтобы увидеть оставленные синяки, как лица расходились, только чтобы увидеть твои дрожащие губы, сложенные в неизменную улыбку;       кажется, что я всегда мог подойти и взять тебя, приказать шёпотом «не дыши», и ты будешь покорно смотреть мне в глаза, задержав дыхание, пока нарастает давление в переносице и пока сердцебиение эхом отдаётся в моей ладони только между нами двумя.       Приоткрытым ртом первый полный вдох, опущенные в изморенье веки, — я думал, что моя смерть должна стать тем импульсом, что отводит руку, что позволяет наконец сквозь напряжение в шее и боль в животе вдохнуть как можно больше воздуха...

Знание — удивительно забавный артефакт в руках умеющего его использовать.

...

Ткань, зажимающая лицо, сдавленные хрипы и тишина там, где все остальные наедине с ночью издают звуки вдохов и выдохов, тремор в руке, сжимающей собственную шею, —

      ...продолжаешь ли ты?

***

      Но, насколько я тебя знаю, тебе все ответы известны заранее, — какой же тогда смысл мне пытаться оправдать свои грехи? Исповедоваться перед тем, кого больше нет, о тяжести существования в его отсутствие — исповедоваться перед тем, кто ушёл еретиком?       Скорее, хочется тебя обвинить. За невозможность теперь дышать, —

за жизнь с тем, кто был хуже сигарет, кто был лучше сигарет и всего, что душило.

      За невозможность прожить оставшиеся пару лет так, как прожил бы до первого узла на моей шее — с облегчённым дыханием, замкнутым в цикл боли из-за никотина, а не тебя.       Но какой теперь смысл обвинять другого в том, что,       в кои-то веки, совершил не ты,       а я сам?       Привязался ли я к боли? — нет. Как глупо: проживать сотни лет,       — да, чтобы не умереть никчёмной смертью, но —       только ради боли.       Может быть, я правда скучаю. Не по учёному, не по предвестнику, не по грешнику, не по еретику, не по тому, кого официально перед всеми окрестили предателем, чтобы сдержать последствия,       по другу.       По человеку, чей шёпот мог убедить задержать дыхание близко к потере сознания, пока голова кружится, пока открытый рот не может сделать и вдоха, пока боль давления валит с ног,       теперь всё, что осталось, это имитация.

Зато: ожидал ли ты, что я смогу обойти твоё прощание? что боль в горле и темнота вокруг, в глазах, вместо тебя —

смогут хотя бы мгновениями компенсировать твоё отсутствие?

      Хотя, кого я спрашиваю...       Конечно же знал.       Что, когда я не дышу,       ...это единственный способ ощутить тебя вновь.