OzSin/CihAl «Хроники страсти»

***

Озан уехал в Карс в середине июня. Они стояли в аэропорту Стамбула — он с небольшой сумкой, она с мокрыми глазами, которые старательно прятала за широкими солнечными очками. Последние минуты перед посадкой они провели в объятиях, не говоря ни слова. Только его рука гладила её по спине, и её пальцы сжимали ткань его куртки так, будто она боялась отпустить. — Через две недели, — сказал он, целуя её в макушку. — Ты даже не заметишь, как пролетит время. — Заметить-то я замечу, — ответила она, поднимая голову. — Но ты работай. Я буду ждать. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я тебя больше, — ответила она, улыбнувшись сквозь слёзы. Он ушёл к выходу на посадку, обернулся и помахал ей рукой. Она стояла, глядя, как его фигура исчезает в потоке пассажиров, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Самолёт взлетел, и Стамбул остался за спиной Озана, а Синем осталась одна в большом городе. Первые дни прошли как-то незаметно. Она занялась делами, ходила в спортзал, встретилась с подругами. Даже пару раз сходила в кино, но фильмы казались скучными, а попкорн — безвкусным. Она замечала, что всё время смотрит на телефон, надеясь увидеть его сообщение. И каждый раз, когда он писал, сердце билось быстрее. Вечера были самыми трудными. Обычно они созванивались в десять, но иногда съёмки затягивались, и он звонил позже. Тогда Синем сидела у окна с чашкой чая, смотрела на огни Босфора и ждала. И когда на экране появлялось его имя — она выдыхала, как будто до этого не дышала. Он показывал ей Карс: закаты над крепостью, старые улочки, где он бегал мальчишкой. Рассказывал, как снимается сцена, как устал, как скучает. Голос его был хриплым, уставшим, но когда он смотрел в камеру, в его глазах горело то же самое, что и у неё — желание быть рядом. — Как прошёл твой день, ангелок? — спросил Озан, откидываясь на подушку в гостиничном номере. Экран телефона освещал его уставшее, но такое родное лицо. — Чем занималась моя любимая? Синем улыбнулась, поправляя волосы. Она сидела на диване в своей стамбульской квартире, закутавшись в его старый свитер, который забыл. — Ходила в спортзал, встречалась с Сахрой, пила кофе в том кафе, где мы любим сидеть. Обычный день. А ты? — А я снимал сцену в крепости. Ветер, холод, но виды такие, что дух захватывает. — Он на мгновение замолчал, глядя на неё. — Знаешь, я смотрел на горы и думал о тебе. Что ты делаешь, что ты чувствуешь. Не хватает твоего тепла. — Мне тоже не хватает твоего, — тихо ответила она, проведя пальцем по экрану, будто могла коснуться его лица. — Ты сегодня какая-то загадочная, — заметил он, прищурившись. — Что-то скрываешь? — Нет, просто… — она запнулась, чуть не проговорившись. — Просто я люблю тебя. И скучаю. — Я тоже. Безумно. Они поговорили ещё немного о всяких мелочах: о том, что завтра у него длинный съёмочный день, о погоде, о том, что она сегодня вкусное приготовила. Но Синем украдкой смотрела на время — завтра ей вставать в пять утра, чтобы успеть на рейс. Она же не скажет ему. Пусть будет сюрприз. — Озан, — сказала она, когда они уже собирались прощаться, — а ты завтра будешь весь день на площадке? — Да, с утра до вечера. Вернусь поздно. А что? — Так, ничего. Просто хочу знать, когда ты сможешь ответить на звонок. — Я позвоню, как только освобожусь. Обещаю. Они попрощались, обменявшись короткими «люблю» и воздушными поцелуями. Синем выключила телефон и на секунду задумалась. Она уже купила билет, собрала сумку. Осталась только ночь. Трудная, полная ожидания и предвкушения. Она улыбнулась, глядя в окно на ночной Стамбул, и прошептала в тишину: — Завтра я увижу тебя, мой хороший. А в Карсе Озан лёг спать, думая о том, как ему не хватает её запаха, её смеха, её рук. Он не знал, что через несколько часов она будет стоять на пороге его номера. Она почти не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, прислушивалась к звукам ночного Стамбула за окном. Сердце билось где-то в горле, когда она прокручивала в голове сценарий завтрашнего дня: такси в аэропорт, регистрация, самолёт, его удивлённое лицо. Тысячу раз она уже видела эту картинку, и каждый раз внутри разливалось тепло. В пять утра она уже стояла под душем. Вода была горячей, но она почти не чувствовала её — все мысли были там, в Карсе, в маленьком гостиничном номере, где он спит сейчас, не подозревая, что через несколько часов она войдёт в его комнату. — Ты даже не представляешь, какой сюрприз я тебе готовлю, — прошептала она, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. Она оделась просто и удобно: джинсы, лёгкая футболка, удобные кроссовки — она не хотела выглядеть так, будто приехала на показ мод, а просто как человек, который соскучился и прилетел увидеть любимого. В сумку она положила сменную одежду, его любимую рубашку и небольшую книгу — чтобы занять себя в полёте. В аэропорту было ещё пусто. Она взяла кофе, прошла регистрацию и села у выхода на посадку, глядя на взлетающие самолёты. Внутри всё трепетало. «Я скоро увижу его. Скоро». Самолёт взлетел в семь утра. За иллюминатором Стамбул становился всё меньше и меньше, и Синем, глядя на бескрайнее небо, чувствовала себя почти героиней романа. Она улыбнулась своим мыслям: «А что, это и есть настоящая жизнь. Со сценариями, съёмками, разлуками и внезапными прилётами». Пилот объявил о снижении через час. За окном показались горы, укутанные лёгкой дымкой. Карс встретил её прохладой и ветром. Она вышла из самолёта, глубоко вдохнула — и почувствовала тот самый воздух, которым дышал Озан каждый день. Она взяла такси до гостиницы, которую знала по его рассказам. Водитель, пожилой мужчина, окинул её любопытным взглядом: — Вы к кому-то? К съёмочной группе? Здесь съёмки уже пару дней. — Да, да. — О, этот парень, как его, Озан,— водитель усмехнулся. — Мы все знаем его. Он наша гордость. Синем улыбнулась и кивнула. Она чувствовала гордость, что он здесь свой, что его знают и уважают. Дорога до отеля заняла около получаса. Она вышла из машины, взяла сумку и зашла в вестибюль. На ресепшене её встретила приветливая девушка. — Добрый день, — сказала Синем, подходя к стойке ресепшена. — Мне нужен номер на одну ночь. Девушка за стойкой улыбнулась и начала оформлять документы. — Приятно видеть гостей, которые приезжают к нам не только по работе. Вы отдыхаете? — Что-то вроде того, — улыбнулась Синем, заполняя анкету. — Я, кстати, ищу съёмочную группу, которая сейчас здесь работает. Не подскажете, где они сегодня снимают? — О, вы про сериал? — девушка оживилась. — Они сегодня работают в старом районе, у крепости. Там сейчас почти весь город собрался — местные любят смотреть, как снимают кино. Вы, наверное, к актёрам? — Да, я знакомая одного из актёров, — дипломатично ответила Синем. Девушка понимающе кивнула, но любопытство в глазах осталось. Синем быстро взяла ключ от номера, поднялась, оставила сумку и, бросив быстрый взгляд на себя в зеркало, вышла. Она взяла такси до крепости. По дороге думала о том, как осторожно нужно себя вести. Озан — публичный человек, женатый. Её появление на площадке может вызвать вопросы у команды и местных. Она не хотела подставлять его. Но увидеть его, хотя бы издалека, очень хотелось. Такси остановилось у подножия старой крепости. Синем вышла, огляделась. Вокруг суетились люди с камерами, реквизитом, стояли машины. Она заметила съёмочную группу — они готовили сцену на фоне старых каменных стен. Озана не было видно, но она знала, что он где-то там, за этой суетой. Она нашла небольшое кафе неподалёку, села за столик с видом на площадку, заказала чай и стала наблюдать. Сердце билось часто. Она ждала, когда он появится. Через полчаса она увидела его. Озан вышел из трейлера в рубашке, сосредоточенный, серьёзный. Он что-то обсуждал с оператором, жестикулировал, поправлял свет. Синем смотрела на него, и у неё перехватывало дыхание. Каким бы уставшим он ни был, каким бы занятым — он оставался её мужчиной. Тем, кого она любила. Она не подошла, не окликнула. Просто сидела и смотрела, наслаждаясь каждой секундой. Она знала, что вечером они будут вместе. А пока — просто смотреть, как он работает, было уже счастьем. Когда солнце начало клониться к закату, она вернулась в отель. Сняла отдельный номер — потому что сюрприз должен быть идеальным. Она переоделась в его рубашку, заказала чай и стала ждать. Озан пришёл поздно. Съёмки затянулись, он еле держался на ногах, но внутри горела лёгкая радость — через несколько дней он вернётся в Стамбул, к ней. Он зашёл в номер, скинул куртку, упал на кровать и первым делом набрал Синем по видеосвязи. Гудки. Долгие. Она не ответила. Он нахмурился, сбросил вызов и набрал обычный звонок. Она подняла трубку почти сразу. — Любимая, всё в порядке? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я только пришёл. Ты почему не отвечала на видео? — Ой, прости, я просто… — её голос звучал ровно, даже игриво, — я была занята. День был долгий. Как прошли съёмки? — Нормально, устал, но рад, что ты ответила, — он улыбнулся в темноту, лёжа на кровати. — Как ты? — Я хорошо, — ответила она, и он слышал лёгкий ветер на фоне. — Ты уже в номере? — Да, только что зашёл. Хочу только принять душ и упасть. Скучаю. — Я тоже, — сказала она, и в этот момент он услышал едва заметный звук за дверью. Сначала подумал, что показалось. Но звук повторился — тихий, настойчивый стук в дверь. — Любимая, прости, — сказал он, отрывая трубку от уха. — Кто-то пришёл. Секунду, гляну кто там. — Конечно, — её голос был ровным, почти с лёгкой улыбкой. — Иди, открой. Он встал с кровати, потянулся к двери, всё ещё держа телефон в руке. Открыл, не глядя в глазок — усталость брала своё. И замер. На пороге стояла Синем. В его рубашке, босиком, улыбаясь так, что у него перехватило дыхание. Она медленно поднесла телефон к уху и сказала: — Сюрприз. Телефон выпал из его руки. Он смотрел на неё, не веря своим глазам, будто она была миражом. А она стояла и улыбалась, и в её глазах блестели слёзы радости. Он протянул руку, коснулся её щеки, провёл пальцами по волосам — настоящая. Тёплая. Живая. — Ты… — начал он, и голос сорвался. — Ты с ума сошла! Это лучший сюрприз в моей жизни. Она шагнула к нему, и он обнял её так крепко, что она не могла дышать. Прижал к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Она чувствовала, как дрожит его тело, слышала его сбившееся дыхание. — Привет, — прошептала она ему в плечо. — Привет, — ответил он, не отпуская. — Я так скучал. — Я знаю. Он отстранился, взял её лицо в ладони и поцеловал — глубоко, жадно, вбирая в себя её вкус. Она ответила, обвив руками его шею. — Ты не представляешь, как я скучал, — сказал он, отрываясь. — Представляю, — улыбнулась она. — Я тоже. Он закрыл дверь, взял её за руку и повёл в комнату. — Как ты сюда попала? — Самолёт, такси и немного женской хитрости. — Ты невероятная, — сказал он, садясь на кровать и усаживая её к себе на колени,— Любимая моя, — прошептал он, и в его голосе было столько тепла, что у неё защемило в груди. Он начал целовать её лицо — лоб, закрытые веки, кончик носа, щёки, каждую родинку, каждую черту, будто хотел запомнить её заново. Он покрывал её лицо поцелуями, такими нежными, такими бесконечными, будто они не виделись год, а не неделю. Он гладил её волосы, сжимал в ладонях её плечи, касался губами скул, подбородка, уголков губ, и не мог остановиться. — Ты, — выдохнул он между поцелуями, — ты, моя радость, моё счастье, моя жизнь… Как я мог без тебя эти дни? Она смеялась, пытаясь поймать его губы, но он не давался, продолжая осыпать её лицо лёгкими касаниями. — Я чуть с ума не сошёл, — он взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. — Каждую ночь я просыпался и тянул руку, чтобы обнять тебя, а там была пустота. Они сидели так несколько минут, обнявшись, не говоря ни слова. Карс шумел за окном, но для них существовал только этот номер, этот миг, их тела, их руки, которые не могли отпустить друг друга. — Ты голодна? — спросил он, отстраняясь. — Немного. — Я закажу ужин в номер. — Хорошо, — согласилась она, улыбаясь. Он взял телефон, заказал еду, а потом снова притянул её к себе, усадил поудобнее и начал рассказывать, как прошли съёмки, как он бродил по старым улочкам Карса и думал о ней. Она слушала, положив голову ему на плечо, и чувствовала, что это самое лучшее место на земле — быть рядом с ним. Ужин принесли быстро — горячий суп, мясо с овощами, местный хлеб и чай. Озан поставил поднос на маленький столик у кровати, усадил Синем поудобнее и взял ложку. — Открой рот, — сказал он с улыбкой. — Я сама могу, — засмеялась она. — Не спорь. Сегодня я тебя кормлю. Он поднёс ложку к её губам, и она послушно открыла рот. Суп был вкусным, горячим, но она почти не чувствовала вкуса — всё внимание было на нём. Он кормил её с такой нежностью, будто это было самым важным делом в его жизни. После каждого глотка он целовал её в губы — легко, едва касаясь, будто пробуя её на вкус. — Ты вкуснее супа, — сказал он, облизывая губы. — Ты невозможен, — она покраснела, но улыбнулась. Они болтали, смеялись, он рассказывал о съёмках, она — о Стамбуле. В перерывах между рассказами он снова целовал её — в лоб, в щёку, в висок, в кончик носа. Каждое движение было пропитано любовью и благодарностью за то, что она приехала. За стенкой, в соседнем номере, сидела Гонджа. Она уже легла спать, когда услышала смех и приглушённые голоса за стеной. Сначала она подумала, что это телевизор, но потом отчётливо различила женский голос, а следом — низкий, хрипловатый смех Озана. Она приподнялась на локте, прислушалась. Сомнений не было — Озан не один. Гонджа знала, что он женат, что у него семья в Стамбуле. Она видела его жену на нескольких мероприятиях — красивую, элегантную женщину. Но этот женский голос, этот смех, этот шёпот — всё это звучало слишком интимно, слишком по-домашнему. Гонджа нахмурилась. Ей не нравились сплетни, но она чувствовала себя неловко, понимая, что происходит что-то, что не должно быть на виду. Она не хотела вмешиваться, но любопытство взяло верх. Она тихо встала, подошла к двери, приоткрыла её и выглянула в коридор. Никого. Голоса стихли, но через тонкие стены она слышала приглушённый женский смех, а потом тихий мужской голос — Озан что-то нашёптывал. Гонджа вернулась в свой номер, тихо прикрыла дверь и снова легла. Посмотрела в потолок, прислушалась. Голоса за стеной стихли — или стали тише. Она просто закрыла глаза, натянула одеяло до подбородка и решила, что завтра она будет самой невинной женщиной в мире, которая ничего не слышала и ничего не знает. А в номере Озана Синем мягко отстранилась от него, взяла его за руку и усадила на край кровати. Он послушно сел, глядя на неё снизу вверх, с любопытством и предвкушением в глазах. — Что ты задумала? — спросил он хрипло. — Тише, — она приложила палец к его губам. — Просто смотри. Она включила музыку на телефоне — тихую, плавную мелодию с восточными нотками. Свет в номере был приглушённым, только ночник и лунный свет из окна. Она встала перед ним, медленно, плавно начала двигаться в такт музыке. Её бёдра покачивались, руки скользили по телу, глаза смотрели только на него — жарко, завораживающе. Она была в его рубашке — на пару размеров больше, свободной, расстёгнутой на пару пуговиц, открывающей ключицы и ложбинку. Она провела пальцами по воротнику, потом медленно начала расстёгивать пуговицы одну за другой. Первая — взгляд. Вторая — лёгкая улыбка. Третья — её пальцы касаются груди, на секунду задерживаются, дразня. Четвёртая — и рубашка приоткрывается, показывая кружево лифчика. Озан замер, смотрел на неё, не дыша. Его глаза темнели с каждым движением. — Ты… — выдохнул он, но слова застряли в горле. — Тш-ш-ш, — прошептала она, подходя ближе. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот вечер. Только нас. Только сейчас. Она села к нему на колени, обвила шею руками и поцеловала — легко, в уголок губ. Рубашка сползла с плеч, открывая плечи, ключицы, грудь. Она почувствовала, как его руки легли ей на бёдра, сжали, притянули ближе. Они целовались медленно, почти лениво, смакуя каждое прикосновение, каждое дыхание. Её губы скользили по его, она прикусывала его нижнюю губу, чуть надавливая зубами, и он тихо стонал в ответ. Рубашка уже почти полностью сползла с её плеч, открывая грудь, и он не мог отвести глаз. Он подхватил её под бёдра, приподнял и плавно уложил на спину, нависая сверху. Его тело накрыло её, горячее, сильное, и она почувствовала, как его член упирается сквозь ткань брюк в её промежность, твёрдый и требовательный. Она приподняла бёдра, прижимаясь к нему, и он тихо выдохнул ей в губы. Он наклонился, целуя её шею, спускаясь ниже, к ключицам, к ложбинке между грудью. Он терся об неё, двигаясь ритмично, создавая трение, от которого у неё перехватывало дыхание. Она выгнулась, вцепилась пальцами в его волосы, закусила губу, чтобы не застонать слишком громко. — Стены тонкие, — напомнила она шёпотом, и он усмехнулся. — Знаю, — сказал он, не отрываясь от её кожи. Он стянул с неё рубашку полностью, освобождая грудь. Его губы нашли сосок, и она выдохнула, прижимая его голову к себе. Он ласкал её медленно, вбирая, покусывая, и она извивалась под ним. Его руки скользили по её обнажённым ногам, гладили внутреннюю сторону бёдер, сжимали, притягивали ближе. Она чувствовала, как его пальцы оставляют горячие следы на её коже, и каждый сантиметр её тела отвечал дрожью. Она запустила пальцы в его волосы, прижимая его голову к своей груди, и тихо выдохнула, когда он втянул сосок в рот. Её руки сами потянулись к его рубашке. Она расстегнула пуговицы — одну, вторую, третью — и ткань разошлась, открывая его горячую грудь. Она провела ладонями по его плечам, по ключицам, спустилась к животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под её пальцами. — Ты такой… — прошептала она, не находя слов. — Какой? — спросил он, поднимая голову и глядя на неё сквозь полумрак. Она замолчала, когда её пальцы скользнули по его груди, по твёрдым мышцам, которые стали ещё более чёткими, рельефными, чем раньше. Она подняла на него удивлённый взгляд, провела ладонью по его животу, чувствуя каждый напряжённую мышцу. — Ты… подкачался, — выдохнула она. — Съёмки, — усмехнулся он, чуть смутившись. — Тут работы много, времени на спорт почти нет, но я пару раз в день отжимался. Думал о тебе. Это придавало сил. — За пару дней? — она не верила своим рукам. — Ты стал как камень. — Нравится? — Безумно, — она провела пальцами по его груди, задержалась на сосках, потом спустилась вниз, очерчивая каждый мускул, — Ты невероятный. Он наклонился, поцеловал её в шею, и она почувствовала, как его напряжённое тело прижимается к её мягкой коже — контраст, от которого у неё закружилась голова. Она обхватила его ногами, притягивая ближе. Он отстранился на мгновение — только чтобы снять с себя штаны и бельё, освобождая член, уже твёрдый, пульсирующий, горячий. Синем смотрела на него, затаив дыхание, на его сильное, поджарое тело, на мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Он снова навис над ней, и она почувствовала, как головка его члена коснулась её влажного входа — но он не вошёл. Он провёл им по складкам, дразня, собирая её влагу, обводя клитор круговыми движениями, от которых она выгнулась и закусила губу. — Не мучай меня, — прошептала она. — Я хочу чувствовать тебя, — ответил он хрипло, продолжая свои медленные, сводящие с ума движения. — Каждую секунду. Каждый твой вздох. Он наклонился и поцеловал её, а рукой направил член к её входу. И вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, позволяя ей чувствовать каждую его частицу, каждую мышцу, каждый толчок, который заполнял её до краёв. Она выдохнула ему в губы, обхватила его ногами, притягивая глубже, и он замер на мгновение, полностью внутри неё, давая ей привыкнуть к его размерам, к его присутствию. — Ты чувствуешь? — спросил он шёпотом. — Да, — ответила она, глядя ему в глаза. — Я чувствую тебя всего. Он начал двигаться. Не быстро, но с глубоким, уверенным ритмом, который заставлял её выгибаться в ответ на каждое его движение. Он выходил почти полностью, оставляя только кончик внутри, а затем медленно погружался обратно, наполняя её до основания, касаясь самой глубокой точки, от которой у неё перехватывало дыхание. Каждый его толчок был выверенным, целенаправленным, как будто он хотел запомнить каждую секунду этого момента. Синем закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Она чувствовала, как его член скользит внутри неё, как его головка касается её стенок, как его бёдра ударяются о её ягодицы с каждым толчком. Она чувствовала, как его дыхание становится глубже, как его руки скользят по её телу, сжимая бёдра, гладя живот, касаясь груди. Он ласкал её соски, пощипывая, круговыми движениями, и она стонала, не в силах сдерживаться. — Тш-ш-ш, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Ты же знаешь, стены тонкие. — Мне всё равно, — выдохнула она, сжимая его ногами. — Я хочу, чтобы ты знал, как хорошо мне с тобой. Он улыбнулся в темноте и ускорился. Теперь его движения стали более резкими, глубокими, ритмичными. Он вбивался в неё с каждым толчком, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как её тело отвечает на каждое его движение. Синем вцепилась в его плечи, прикусила губу, чтобы не закричать, но тихие стоны всё равно вырывались из её груди. — Я близко, — прошептала она. — Я тоже, — ответил он, ускоряясь ещё больше. Он чувствовал, как её внутренние мышцы начинают сжиматься вокруг него, как её дыхание становится прерывистым, как её тело напрягается в ожидании разрядки. Он сделал несколько последних, глубоких толчков, и она кончила с тихим, протяжным стоном, выгибаясь под ним, сжимаясь вокруг него горячими волнами. Он последовал за ней, кончая глубоко внутри неё, с хриплым выдохом, прижимаясь к ней всем телом. Они застыли, обнявшись, тяжело дыша. Он лежал на ней, не выходя из неё, и чувствовал, как её сердце бьётся в такт с его. Она провела руками по его спине, по мокрой от пота коже, и прошептала: — Это было невероятно. — Это было возвращение домой, — поправил он, целуя её в плечо. Он медленно вынул, перекатился на бок и притянул её к себе, укрывая одеялом. Она уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как её тело всё ещё дрожит от пережитого удовольствия. Ночь тянулась медленно и сладко. Они лежали обнявшись, переплетённые ногами, её голова покоилась у него на плече, его рука гладила её по спине — лениво, успокаивающе. В номере было тихо, только за окном шумел ветер, да где-то далеко лаяла собака. За стеной было тихо — Гонджа наверняка уже спала, и они могли говорить свободно, почти не понижая голоса. — Расскажи мне про завтра, — попросила Синем, проведя пальцем по его ключице. — Что у тебя за день? — Завтра снимаем в старой крепости, — ответил Озан, чуть приподнимаясь на локте, чтобы видеть её лицо в полумраке. — Там есть закрытая внутренняя территория, куда обычно не пускают посторонних. Только свои: съёмочная группа, актёры, несколько местных, кто помогает. Ты можешь прийти. Никто не будет задавать вопросов. — Правда? — она приподняла голову, глаза блеснули в темноте. — Я могу быть рядом с тобой? — Ты будешь не просто рядом, — он улыбнулся, погладив её по щеке. — Ты будешь сидеть в моём кресле, пить мой чай и смотреть, как я работаю. — А Гонджа? — тихо спросила Синем, поднимая на него взгляд. — Она же в соседнем номере. Она знает, что ты… что у тебя семья. Что она подумает, увидев меня завтра на площадке? Озан на секунду задумался, потом провёл пальцами по её щеке, убирая прядь волос. — Гонджа, Гонджа. — Он чуть приподнялся, заглядывая ей в глаза. — Я поговорю с ней завтра. И вообще её не касается. — Ты уверен? — Абсолютно. — Он поцеловал её в лоб. — Не переживай. Я всё решу. Она кивнула, успокаиваясь, но внутри ещё теплилась лёгкая тревога. Он заметил это и притянул её ближе, шепча: — А знаешь, что будет после съёмок? Я покажу тебе моё самое любимое место в Карсе. Туда я бегал после школы, когда был маленьким. Там есть маленький чайный домик, где продают самый вкусный чай в мире. И вид на горы, от которого захватывает дух. Я уверен, что тебе понравится. Она улыбнулась, представляя эту картину — маленького Озана, бегающего по этим улочкам, его любимые места, его детство. — Я хочу увидеть это, — сказала она тихо. — Увидишь, — он поцеловал её в макушку. — И это будет только наш день. Никаких звонков, только ты, я и Карс. Она закрыла глаза, прижимаясь к нему. Ей было тепло и спокойно, как будто они всегда были здесь, вместе, в этом маленьком номере, вдали от всего мира. — Тогда давай уже засыпать, — прошептала она, — чтобы утро наступило быстрее. — Давай, — ответил он, улыбнувшись в темноте. Они уснули, обнявшись, слушая ветер за окном. И этой ночью им снились одни и те же сны — о горах, старой крепости и тихом чайном домике, где они будут сидеть вдвоём, глядя на закат. Утро началось с мягкого света, пробивавшегося сквозь шторы, и тихого звона посуды. Синем открыла глаза, ещё не до конца проснувшись, и увидела Озана, который стоял у кровати с подносом в руках. На подносе были две чашки горячего чая, свежие булочки с маслом, мёд, местный сыр и виноград. Он улыбался, глядя на её сонное лицо. — Доброе утро, — сказал он тихо, ставя поднос на край кровати. — Завтрак в постель для моей любимой. Синем приподнялась, опираясь на локти, и посмотрела на него. Его волосы ещё были влажными после душа, он уже успел одеться в простую футболку и джинсы, но его взгляд был таким тёплым и родным, что у неё защемило сердце. — Ты приготовил это? — спросила она, улыбаясь. — Я попросил принести, — он сел на край кровати, протягивая ей чашку чая. — Но выбрал всё сам. Я знаю, что ты любишь — мёд вместо сахара, булочки без начинки, виноград. Угадал? Она взяла чашку, отпила глоток и кивнула. — Идеально. Спасибо. — Ты давай кушай, а я… — начал Озан, но договорить не успел. В дверь постучали. Три коротких, вежливых стука. Озан взглянул на Синем, та чуть напряглась, но он мягко сжал её ладонь и встал. — Всё хорошо, — прошептал он. — Это, наверное, Гонджа. Он подошёл к двери, открыл. На пороге стояла Гонджа — в простом платье, с тёплой улыбкой на лице. — Доброе утро, Озан, — сказала она негромко. — Я иду на площадку, Барыш уже ждёт в машине. Мы подумали, может, поедем вместе? Он кивнул, сохраняя невозмутимость. — Доброе утро, Гонджа-ханым. Я тоже скоро выйду, буквально через десять минут. Вы езжайте,я сам подъеду. Она мельком взглянула поверх его плеча в номер, но ничего не сказала, только чуть заметно улыбнулась, словно поняла всё без слов. — Хорошо. Не спеши, завтрак должен быть съеден с удовольствием. Она развернулась и неторопливо пошла к лестнице. Озан прикрыл дверь и обернулся к Синем. Та сидела на кровати с чашкой в руках, чуть смущённая, но спокойная. Через полчаса они вышли из гостиницы. Карс встретил их свежим утром, прохладным ветром и ярким солнцем, которое уже золотило верхушки старых зданий. Озан открыл перед Синем дверцу машины, и пока она садилась, наклонился и чмокнул её в щёку — быстро, но с такой теплотой, что она улыбнулась. — Поехали, — сказал он, садясь за руль. — Покажу тебе свою крепость. Дорога заняла около двадцати минут. Они петляли по узким улочкам, мимо старых каменных домов, мимо рынка, где уже вовсю торговали местные. Синем смотрела в окно, впитывая каждый вид, каждый уголок, где когда-то бегал маленький Озан. Она чувствовала, как этот город, его воздух, его запахи становились ей чуточку родными. Когда они подъехали к крепости, площадка уже кипела. Техники настраивали свет, операторы проверяли камеры, ассистенты бегали с бумагами. Барыш стоял у входа с чашкой чая, обсуждая что-то с оператором. Увидев машину Озана, он отложил чашку, подошёл и расплылся в улыбке, когда Синем вышла из машины. — Синем! — он обнял её, по-дружески, легко. — Какими судьбами? Ты же в Стамбуле должна быть! Она смущённо улыбнулась, но Озан опередил её, положив руку ей на плечо. — Природу захотела увидеть, — сказал он спокойно, глядя на Барыша. — А Карс — лучшее место для этого. Я порекомендовал. Вот она и прилетела. Барыш перевёл взгляд с Озана на Синем, потом обратно, и в его глазах мелькнуло понимание. Он слегка ухмыльнулся, но быстро взял себя в руки. — Ну, природа — это святое, — сказал он, подмигнув Синем. — Хорошо, что приехала. Погода сегодня отличная, виды — сказка. Пока Озан будет работать, я покажу пару секретных мест, если захочешь конечно. — Спасибо, Барыш, — ответила Синем, чувствуя, как её щёки слегка порозовели оттого, что он всё понял, но не подал виду. Они зашли внутрь крепости, и Синем увидела Гонджу. Та стояла у стены с чашкой чая и что-то читала в телефоне, но когда подняла голову, увидела Синем, и её лицо на мгновение застыло. Взгляд метнулся к Озану, потом снова к ней, и на лице появилась натянутая, но профессионально-вежливая улыбка. — Синем… моя хорошая, — сказала она, подходя ближе и делая вид, что удивлена. — Ты как здесь? Я думала, ты в Стамбуле. Синем переглянулась с Озаном, но тот сохранял каменное выражение лица, хотя в глазах плясали искорки. Он слегка сжал её плечо, давая понять — всё под контролем. — Да, прилетела, — ответила Синем, стараясь говорить легко и непринуждённо. — Захотелось отдохнуть от Стамбула, сменить обстановку. Озан говорил, что здесь красиво, и я решила проверить. — И как? Проверила? — Гонджа продолжала улыбаться, но её глаза изучали, оценивали, искали истину. — Проверила, — кивнула Синем с лёгкой улыбкой. — Очень красиво. И тихо. Это именно то, что мне было нужно. Гонджа посмотрела на Озана, и он встретил её взгляд без тени смущения. — Что ж, отличный выбор, — сказала она, возвращая взгляд к Синем. — Если хочешь, я могу показать тебе несколько мест. Ну а пока — наслаждайся видами. Она развернулась, делая вид, что идёт к своим делам, но на секунду задержалась, взглянув на Озана с таким выражением, которое означало: «Мы ещё поговорим». Озан только улыбнулся ей в ответ, ничего не говоря. Когда она отошла, Барыш тихо сказал: — Держись, брат. Она может быть подозрительной, но сплетничать не станет. — Знаю, — ответил Озан, обнимая Синем за плечи. — Поэтому я и не боюсь. Синем выдохнула, чувствуя, как уходит напряжение. — Ну что, — улыбнулся Озан. — Готова? — Готова, — ответила она, и он повёл её вглубь крепости, туда, где их ждал новый день, полный работы, смеха и маленьких тайн, которые знали только они. Озан работал. Он был в своей стихии — сосредоточенный, собранный, отдающийся процессу. Он двигался по площадке, жестикулировал, что-то объяснял оператору, поправлял свет. И при этом — каждые несколько минут его взгляд скользил в сторону кресла, где сидела Синем. Её улыбка, её глаза, её присутствие — это давало ему силы и уверенность. Синем смотрела на него, не скрывая восхищения. Она видела его другим здесь — не тем уставшим мужчиной, который приезжал к ней поздно вечером, а профессионалом, который знал своё дело и делал его с любовью. Она чувствовала гордость, что он — её. Но в какой-то момент к ней подсела Гонджа. Она пустилась в соседнее кресло, поправила платье и приветливо улыбнулась. — Синем, дорогая, — начала она мягко, — как у тебя дела? Давно не виделись. Синем слегка напряглась, но ответила вежливо: — Всё хорошо, Гонджа-ханым. А у вас? — О, у меня всё прекрасно, — она вздохнула с лёгкой театральностью. — Карс, воздух, съёмки. Здесь хорошо. Особенно когда рядом такие люди, как Озан. Он замечательный актёр. И мужчина. Ты знаешь, я видела его жену на премьере. Очень красивая женщина. И сын у него хороший. Синем сжала чашку с чаем чуть крепче, но улыбнулась. — Да, он замечательный. Гонджа помолчала, словно собираясь с мыслями, и продолжила, уже тише: — Синем, я не молодая, и я не глупая. Я вижу, зачем ты здесь. — Она взяла её за руку, и в этом жесте была скорее материнская забота, чем осуждение. — Озан — хороший мужчина. Муж. У него хорошая семья. И я знаю, что ты не из тех, кто разрушает чужие дома. Но ты здесь, в чужом городе, рядом с ним. Это не случайность. Синем почувствовала, как внутри закипает смесь неловкости и лёгкой обиды, но она не отвела взгляда. — Я не собираюсь ничего разрушать, — тихо сказала она. — Я понимаю, — перебила Гонджа мягко. — Чувства — они не выбирают. Но ты тоже должна думать о себе. И о других. Гонджа мягко сжала её ладонь, и её голос стал чуть тише, почти доверительным: — Синем, я не осуждаю тебя. Я была молодой, и я тоже любила не тех мужчин. И знаешь, что я поняла? Любовь — это не всегда про счастье. Иногда это про боль, которую ты выбираешь сама. — Она помолчала, глядя на неё с грустной улыбкой. — Я не знаю, что у вас с Озаном. Но я знаю, что у него есть жена и ребёнок. И если вы двое строите что-то на руинах чужой семьи, то рано или поздно эти руины обрушатся на вас. Синем почувствовала, как внутри всё сжалось. Она хотела сказать что-то резкое, защитить себя, но сдержалась и ответила ровно: — Иногда жизнь просто случается, Гонджа-ханым. И мы не выбираем, когда она нас настигает. Гонджа вздохнула, покачала головой: — Ты молодая, ты думаешь, что любовь всё победит. Но любовь не всегда побеждает. Иногда она просто оставляет шрамы. Я не хочу, чтобы ты осталась с ними. В этот момент Озан, который как раз закончил обсуждать с оператором план следующего дубля, заметил их — Гонджу, сидящую вплотную к Синем, её серьёзное лицо, и бледность Синем, которая не могла скрыть напряжения. Он нахмурился, сделал несколько быстрых шагов и подошёл к ним. — Гонджа-ханым, — сказал он тихо, но с металлом в голосе, — можно вас на минуту? Гонджа подняла на него взгляд, и в нём не было ни тени неловкости. Она медленно поднялась. — Конечно, Озан. Он отошёл в сторону, чтобы никто не слышал. Но Синем видела, как он говорит — сдержанно, но жёстко. Она видела, как Гонджа сначала подняла бровь, потом покачала головой, потом улыбнулась и похлопала его по плечу. Через минуту они разошлись. Гонджа направилась к своему месту, а Озан вернулся к Синем. Он сел на корточки перед её креслом, взял её руки в свои. — Ты в порядке? — спросил он тихо, и в его глазах горела тревога. Она кивнула, сжала его ладони в ответ и постаралась улыбнуться. — Всё хорошо, правда. — Ты уверена? — он всё ещё не отпускал её рук, вглядываясь в глаза. — Уверена, — она погладила его по руке. — Иди, работай. Я посижу здесь, подышу воздухом. Он колебался секунду, потом поцеловал её в лоб, быстро поднялся и сказал: — Я скоро вернусь. Если что — зови. — Иди, — она мягко подтолкнула его. Он отошёл, но всё ещё оборачивался, пока не скрылся за камерами. Синем посидела ещё немного в кресле, глядя на съёмочную суету, но внутри неё всё ещё бурлил осадок от разговора с Гонджой. Ей нужно было побыть одной. Она поднялась, тихо, чтобы никто не заметил, вышла через боковой выход на небольшую террасу, где было прохладно и пусто. Она достала сигарету из сумочки, закурила, глядя на горы, которые серой стеной поднимались за крепостью. Дым уносился ветром, смешиваясь с холодным утренним воздухом. Она думала о словах Гонджи: «Любовь не всегда побеждает. Иногда она просто оставляет шрамы». Она знала, что Гонджа права в одном — она здесь, в Карсе, не для того, чтобы разрушить чужую семью, а чтобы быть рядом с тем, кого любит. Но шрамы… они были у неё уже есть. И она боялась, что их станет ещё больше. Ветер трепал её волосы, она выдохнула дым и почувствовала, как становится чуть легче. Через несколько минут к ней кто-то подошёл. Она обернулась — это был Озан. Он стоял в дверях террасы, глядя на неё с беспокойством. — Я знал, что ты здесь, — сказал он тихо, делая шаг вперёд. — Ты не куришь, если всё хорошо. Что случилось? Она не ответила. Просто улыбнулась и отбросила сигарету, затушив её о край перил. — Всё хорошо. Просто дышу. Карс — это не Стамбул. Здесь воздух другой, и мысли тоже приходят другие. Он подошёл ближе, обнял её со спины, положил подбородок ей на плечо. — Я не хочу, чтобы ты думала о том, что она сказала. — Я не думаю, — соврала она. — Ты плохо врёшь, — он улыбнулся в её волосы. — Но я люблю тебя за это. Она повернулась в его объятиях, обняла за шею и прошептала: — Я тоже тебя люблю. И я никуда не уйду, Озан. Ты — мой выбор. Он посмотрел на неё, и в его глазах зажглось то самое тепло, которое согревало её даже в самые холодные дни. — Ты — мой выбор, — повторил он. — Всегда. Они стояли на террасе, обнявшись, и ветер, казалось, утихал, чтобы не мешать им. Карс был холодным и древним, но внутри них горел огонь, который согревал сильнее любого солнца. Съёмки закончились ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены крепости в тёплый золотистый свет. Всю вторую половину дня Синем чувствовала на себе взгляд Гонджи — не злой, скорее изучающий, будто та пыталась разгадать её. Синем не отводила взгляд, когда их глаза встречались, но и не искала конфликта. Когда режиссёр сказал «Снято!», площадка ожила: техники начали сворачивать оборудование, актёры потянулись к гримёркам, ассистенты забегали с бумагами. Озан обменялся парой фраз с оператором, что-то уточнил у помощника, а потом, сделав вид, что проверяет телефон, быстро и незаметно подошёл к Синем. Схватил за руку, притянул к себе и поцеловал — быстро, но так, чтобы она почувствовала всю его нежность. — Всё, я свободен, — сказал он, глядя ей в глаза с довольной улыбкой. — Ты не представляешь, как я хотел остаться с тобой наедине. — Я представляю, — ответила она, сжимая его ладонь. — Я тоже. Он обернулся к команде, махнул рукой всем сразу, крикнул: — Всем спасибо, завтра в восемь! — потом подошёл к Барышу, пожал ему руку. Барыш улыбнулся, глядя на них обоих: — Слушай, брат, а может, завтра посидим все вместе? У меня есть одно место, недалеко от города. Там тихо, и местные готовят так, что пальцы оближешь. Синем тоже будет интересно — настоящий Карс, без камер. Озан посмотрел на Синем, и она кивнула. — Конечно, — ответил он. — Мы будем. — Отлично! — Барыш хлопнул его по плечу. — Тогда завтра в семь. Я позвоню. Они попрощались, и Озан повёл Синем к выходу. У ворот они остановились, чтобы поправить ей шарф — ветер с гор был прохладным, хотя солнце ещё грело. — Ну что, — спросил он. — Готова увидеть моё детство? — Готова, — ответила она, и он увёл её в узкие улочки Карса, где каждый камень помнил его шаги. Они вышли за ворота крепости, и Озан взял её за руку, переплетая пальцы. Карс открылся перед ними — не туристический, не съёмочный, а настоящий, каким он запомнил его с детства. Узкие улочки, старые каменные дома с резными ставнями, запах дыма и свежего хлеба из пекарни за углом. — Смотри, — сказал он, останавливаясь у двухэтажного здания с облупившейся краской и кованым балконом. — Здесь жила моя бабушка. Каждое лето я проводил у неё. Она пекла такие пирожки с картошкой, что я до сих пор помню их вкус. А на этом балконе я сидел и читал книги. Она ругалась, что я порчу зрение, но я всё равно читал до темноты. Синем подошла ближе, посмотрела на балкон, потом на него. — Какой ты был маленький. Я бы хотела увидеть тебя тогда. — Ты бы увидела серьёзного мальчика с вечно взлохмаченными волосами, — усмехнулся он. — Мама говорила, я был очень самостоятельным. Уже в пять лет ходил в магазин один и покупал всё для бабушки. — А сейчас ты самостоятельный, но иногда забываешь купить хлеб, — поддела она. Он рассмеялся, притянул её к себе и поцеловал в висок. — Ладно, пойдём дальше. Они прошли мимо старой мечети, мимо маленького рынка, где уже сворачивали торговцы. Он рассказывал, где они с друзьями ловили голубей, где однажды упал с забора и разбил коленку, где впервые поцеловал девочку — в пятом классе, за углом школы. — И что это была за девочка? — спросила Синем с притворной ревностью. — Я даже не помню её имени, — честно ответил он. — Но помню, что после того поцелуя я неделю ходил с красными ушами. Друзья дразнили. Синем засмеялась. — А сейчас тебя не дразнят? — Сейчас у меня есть ты. Кого мне бояться? Они подошли к маленькой чайхане — деревянному домику с низкой крышей и белыми пластиковыми стульями на улице. Внутри играла тихая музыка, и пахло жареным мясом и чабрецом. — Здесь я любил сидеть после школы, — сказал Озан, усаживая её за столик. — У хозяина был чёрный кот, который всегда терся у моих ног. Я заказывал чай и смотрел на горы. И представлял, что однажды уеду отсюда в большой мир. И что я смогу показать это место тому, кого полюблю. — И ты показал, — тихо сказала Синем, накрывая его ладонь своей. — Да, — он сжал её пальцы. — Я мечтал об этом. Просто не знал, что мечта станет реальностью. Они заказали чай и сидели, глядя на горы, пока солнце медленно опускалось за горизонт. Ветер был прохладным, но им было тепло — потому что они были вместе. — А где твоё самое любимое место в Карсе? — спросила она, когда чайник опустел. — Пойдём, — он встал, протянул ей руку. — Я покажу тебе его. Он повёл её через старый район, мимо домов с садами, мимо колодца, где когда-то брали воду, и вывел к небольшому холму, который возвышался над городом. Оттуда был виден весь Карс — крыши, минареты, горы на горизонте. — Я приходил сюда, когда мне было плохо, — сказал он, садясь на траву и усаживая её рядом. — Когда хотелось убежать от всего. И здесь я всегда понимал, что жизнь продолжается. Она положила голову ему на плечо, и они сидели молча, глядя на закат. — Спасибо, что поделился этим со мной, — прошептала она. — Ты — часть меня, — ответил он. — И я хочу, чтобы ты знала всё. Даже то, что скрыто от других. Они сидели так, пока небо не стало тёмно-синим, и первые звёзды не зажглись над горами. Карс был холодным и красивым, а их любовь — такой же вечной, как эти горы. Он смотрел на неё, и ветер играл её волосами, разметывая их по плечам. Свет заката мягко очерчивал её профиль, делая её похожей на видение из сна. Вокруг не было ни души — только они, холм, горы и тишина, которая казалась бесконечной. — Ты замёрзла? — спросил он, притягивая её ближе, обнимая за плечи и укрывая от холодного ветра своим теплом. — Немного, — призналась она, прижимаясь к нему. — Но с тобой тепло. Он улыбнулся, провёл рукой по её волосам, убирая прядь с лица. Его взгляд скользнул по её губам, потом поднялся к глазам. Он смотрел на неё долго, внимательно, будто запоминая каждую черту, каждое дыхание. Она чувствовала, как его пальцы чуть сжали её плечо, как он наклонился чуть ближе — медленно, почти неслышно, как будто боялся спугнуть момент. Его дыхание коснулось её губ. Он замер на мгновение, глядя ей в глаза, как будто спрашивая разрешения. Она чуть приоткрыла губы, подаваясь вперёд, и он приблизился, касаясь её губ — легко, едва ощутимо. Поцелуй был невесомым, как прикосновение ветра. Он отстранился на секунду, глядя в её глаза, затем снова наклонился, чуть глубже, мягче, смакуя каждое мгновение. Их дыхание смешалось. Её руки поднялись к его плечам, пальцы скользнули по шее, запутались в волосах. Поцелуй стал глубже, но оставался медленным, наполненным нежностью и тихой благодарностью. Где-то далеко внизу, в городе, зажглись первые огни. Звёзды начали проступать на тёмном небе, но они не замечали ничего, кроме друг друга. Когда они оторвались, Озан прижал её к себе, уткнувшись лицом в её волосы. — Любимая, — прошептал он, и слова утонули в ветре, но она услышала их сердцем. Они ещё долго сидели на холме, обнявшись, глядя на огни Карса, которые зажигались один за другим, как маленькие звёзды, упавшие на землю. Ветер стих, будто устав мешать им, и только их дыхание нарушало тишину. Синем закрыла глаза, чувствуя, как его рука гладит её по спине, как его сердце бьётся ровно и спокойно рядом с её. — Мне не хочется возвращаться, — сказала она тихо. — Мы вернёмся в гостиницу, и я снова сделаю тебе чай, — пообещал он, целуя её в висок. — И мы снова будем говорить о чём-то важном и не очень, пока не уснём. — Это звучит как идеальный вечер. — Это будет идеальный вечер. Потому что ты здесь. Он помог ей подняться, поправил её шарф, и они медленно пошли вниз по тропинке, держась за руки. Город встречал их тишиной и редкими фонарями, которые отбрасывали тёплые пятна света на старые камни. Они не говорили ни слова — это было не нужно. Каждый шаг, каждый взгляд говорил сам за себя. В гостинице было тихо. Они поднялись в номер, и Озан, как и обещал, заварил чай. Они сидели на кровати, обнявшись, и говорили о всякой ерунде, смеялись, пока сон не начал смыкать глаза. И засыпая, Синем чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Но она не знала, что в соседнем номере Гонджа не спала. Она сидела у окна, глядя на тёмный город, и в её голове созревал план. Она не собиралась звонить Букет — это было бы слишком жестоко, слишком театрально. Она решила действовать иначе. Завтра утром, когда Озан уедет на съёмки, она найдёт Синем наедине. И скажет ей всё, что должна сказать. Не как враг, а как женщина, которая видела, как любовь разрушает жизни, как она оставляет шрамы. Гонджа была старше и мудрее. Она знала, что иногда спасти — значит сказать правду, какой бы горькой она ни была. Она закрыла глаза и прошептала в темноту: — Завтра мы поговорим, девочка. По-женски. Без криков и скандалов. А в соседней комнате Синем спала, прижавшись к Озану, и не знала, что утро приготовило ей испытание, о котором она даже не догадывалась.