OzSin/CihAl «Хроники страсти»

***

Синем проснулась от собственного дыхания. Она лежала на кровати в своём номере — рядом, на другой половине, посапывал Берк. Она смотрела в потолок, чувствуя, как внутри неё пульсирует тишина. Её тело всё ещё помнило его руки, его губы, его голос, который шептал её имя в темноте. Она закрыла глаза, и перед ней снова возник он — Озан, лежащий на кровати, глядящий на неё с той уязвимостью, которую она не ожидала увидеть. — Ты не пожалеешь? — спросила она тогда. — Никогда, — ответил он. Она открыла глаза и медленно села. Берк пошевелился, пробормотал что-то и перевернулся на другой бок. Она выдохнула, чувствуя, как внутри всё дрожит. Она знала, что не может больше притворяться, знала, что тот момент изменил всё. Но она не знала, как жить дальше. Синем тихо встала, прошла в ванную, закрыла дверь. В зеркале она увидела своё лицо — бледное, с лёгкими тенями под глазами, но в глазах горела та же искра, которую он видел в ней. Она прикоснулась к губам, вспоминая его поцелуй, и почувствовала, как внутри разливается тепло. Она привела себя в порядок, оделась и вышла. Берк ещё спал, и она оставила ему записку: «Я на съёмки. Приходи, когда проснёшься». Через час она уже стояла на площадке. Солнце только начинало подниматься над Мардином, окрашивая старые камни в золотистый цвет. Она взяла чашку кофе и села в своё кресло, глядя на суету вокруг. И почти сразу почувствовала его присутствие. Озан вышел из трейлера — в простой футболке, с влажными волосами, и она заметила, как он сразу нашёл её взглядом. Их глаза встретились на мгновение, и в этом взгляде было всё. Он улыбнулся ей, и она увидела, что его улыбка не была той профессиональной, которую он дарил всем. Она была настоящей. Для неё. Он подошёл к ней, остановился рядом и сказал тихо, чтобы никто не слышал: — Ты не спала? — Нет, — ответила она, и её голос был ровным, но он слышал в нём дрожь. — Я тоже, — сказал он. Синем смотрела на него, и он видел, как её глаза блестят. Они не говорили о том, что было ночью. Это было между ними, в этой тишине, которая была громче любых слов. — Сегодня сложные сцены, — сказала она, отводя взгляд. — Я знаю, — ответил он. — Но мы справимся. Они стояли, и она чувствовала, как его присутствие согревает её. Знала, что этот день будет долгим. Но она также знала, что, что бы ни случилось, она не будет одна. Съёмки начались. Они играли сцены, которые были полны боли и отчаяния. Он был Джиханом, который терял Алью. Она была Альей, которая боролась за него. Но между строк, между репликами, они говорили друг другу то, что не могли сказать вслух. Они говорили о любви, которую теряют. О боли, которая остаётся. Он смотрел на неё, и его глаза были влажными. Она смотрела на него, и её голос дрожал. Они не думали о камерах, о режиссёре, о Берке, который мог появиться в любой момент. Они были только вдвоём, в этом моменте, который был их. В этот момент раздался голос, который разрушил всё. — Синем! Берк стоял на краю площадки, с чашкой кофе в руках и улыбкой, которая не касалась глаз. Он выглядел так, будто только что проснулся, но его взгляд был слишком острым для человека, который ещё не до конца пришёл в себя. Синем замерла. Её рука, которая только что касалась плеча Озана, медленно опустилась. Она повернулась к Берку, и на её лице появилась та самая улыбка, которую он научился распознавать — слишком широкая, слишком яркая, слишком ненастоящая. — Привет, — сказала она, и её голос звучал слишком ровно. — Ты проснулся? — Да, — ответил он, подходя ближе. — Я думал, мы позавтракаем вместе. Но ты уже здесь. Озан стоял неподвижно. Он смотрел на Берка, и внутри него всё сжалось. Он видел, как Синем делает шаг к нему, как её рука ложится на его плечо, как она улыбается ему. И он чувствовал, как между ними снова появляется то, что он хотел разрушить. — Я оставила тебе записку, — сказала она. — Я не люблю записки, — ответил Берк, и его улыбка стала шире. — Я люблю, когда ты рядом. Озан перевёл взгляд на Берка, встретился с ним глазами. Он ничего не сказал, но в его взгляде было всё. Он смотрел на Берка, как смотрит мужчина, который знает то, чего не знает другой. — Мы почти закончили, — сказала она, и её рука скользнула по руке Берка. — Подожди меня. — Я подожду, — сказал Берк, и его голос был спокойным. Он отошёл в сторону, сел в кресло, которое освободил ассистент, и, достав телефон, начал что-то просматривать. Синем снова повернулась к Озану, и её лицо изменилось. Улыбка исчезла, и он увидел ту же боль, что и вчера. Он ничего не сказал. Он просто посмотрел на неё, и в этом взгляде было обещание. Они снова начали сцену. Но теперь каждый их взгляд был наполнен чем-то другим. Озан знал, что Берк смотрит. Он знал, что она знает это. Но они не могли остановиться. Они были как два магнита, которые притягивались друг к другу, несмотря на всё. День тянулся бесконечно, как плёнка, заевшая в проекторе. Свет софитов резал глаза, слова сценария давно выветрились из головы, остались только лица — её лицо, искажённое болью Альи, и его собственное, которое он уже не контролировал. Между дублями они почти не разговаривали — только смотрели. Этого было достаточно, чтобы воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Когда режиссёр крикнул «Снято!», все начали медленно расходиться. Озан стоял у камеры, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как пустота внутри него становится всё больше. Он хотел подойти к ней, коснуться её руки, сказать ей что-то, что останется между ними. Но он не мог. Рядом был Берк, и она стояла слишком далеко. Он отошёл к своему трейлеру, взял бутылку воды, прислонился к стене и закрыл глаза. В голове всё ещё звучал её голос, её шёпот, её дыхание. Он чувствовал её запах на своей коже, и это сводило его с ума. В кармане завибрировал телефон. Он достал его, посмотрел на экран. Имя жены, Букет, высветилось на дисплее, и он почувствовал, как внутри всё сжимается. Озан знал, что должен ответить. Он знал, что она ждёт его голоса, его слов, его обещаний. Но он не мог заставить себя нажать на кнопку. Телефон продолжал вибрировать, и он смотрел на экран, чувствуя, как внутри него разрывается что-то важное. Озан знал, что не может избежать этого разговора. Он знал, что должен быть мужем, отцом, тем, кем его привыкли видеть. Он нажал «принять». — Озан! — голос Букет звучал звонко, почти радостно, но в нём слышалась та же тревога, которая всегда появлялась, когда он был далеко. — Привет, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, слишком ровно. — Ты не звонил два дня. Я волновалась. — Прости, — ответил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Съёмки были сложные. Долгие дни. — Я знаю, — сказала она, и в её голосе послышалась мягкость. — Но я скучаю по тебе. Сын спрашивает, когда ты вернёшься. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри него всё сжимается. Он думал о сыне, о его маленьких руках, о его смехе. И он чувствовал себя предателем. — Я скоро вернусь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ещё пара недель. — Мы ждём тебя, — сказала Букет. — Я люблю тебя. Он молчал, смотрел на дверь трейлера, на свет, пробивающийся через щель, и чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное. — Я тоже, — сказал он, и эти слова обожгли его горло. Он убрал телефон в карман и долго стоял, глядя в стену трейлера. Озан чувствовал себя предателем. Перед ней, перед сыном, перед всем, что строил. Но внутри него уже жила другая правда. И она была сильнее. Он вышел из трейлера и сразу увидел их. Синем стояла у столика с водой, а Берк — рядом, касался её локтя. Она слушала, наклонив голову, и улыбалась той самой улыбкой, которую он уже научился расшифровывать — слишком тёплой для посторонних, слишком идеальной, чтобы быть настоящей. Он знал: она играет. Она играет для Берка, для Сахры, для всей площадки. Но не для него. Его бесило это. Синем знала, что он смотрит. Она чувствовала его взгляд. Но она не оборачивалась. Она продолжала слушать Берка, касаться его руки, поправлять его воротник, делать всё, чтобы казаться той, кем она была до той ночи. Но он знал, что это ложь. И она тоже знала. Озан подошёл к своему стулу, сел, взял бутылку воды, и смотрел на неё, на то, как она прячет глаза, как на мгновение задерживает дыхание, когда Берк наклоняется к ней. Ей было страшно. Она боялась, что он подойдёт, боялась, что сорвётся, боялась, что она сама сорвётся. Он усмехнулся, откинулся на спинку и прошептал почти беззвучно: — Ты моя. Ты всегда будешь моей. Просто ты ещё не знаешь. Озан не торопился. Он знал, что её сопротивление — это вопрос времени. И он был готов ждать. Потому что, когда она наконец перестанет убегать, она придёт к нему. Как уже было. И будет снова. Все разошлись по машинам и своим планам на вечер. Площадка опустела, свет погас, и Мардин снова стал тихим, древним, равнодушным к их суете. Синем уехала с Берком. Он видел, как она садится в машину, как её рука касается его, как она поворачивает голову, и на мгновение их взгляды встречаются через стекло. Она не улыбнулась. Просто смотрела, и он знал — она знает, что это их последняя ночь перед его отъездом. Берк должен был уехать завтра ночью. Озан стоял у своего трейлера и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное и жаркое. Он знал, что сегодня она будет с ним. Что он будет касаться её, целовать её, что она позволит ему всё, что он захочет. — Брат, ты идёшь? — Атакан хлопнул его по плечу, выводя из оцепенения. — Мы с Барышем и Альпером собираемся поесть, выпить. По-мужски. Ты с нами? Он повернулся, посмотрел на Атакана, на его широкую улыбку, и внутри что-то отпустило. — Да, — сказал он. — Я с вами. Они сели в машину Атакана, и Мардин медленно поплыл за окнами. Альпер рассказывал что-то смешное про съёмки, Барыш смеялся, Атакан поддакивал, но он почти не слышал их. Он смотрел на огни города, на старые каменные дома, и думал о том, что она сейчас делает. Представлял её руки, её дыхание, её глаза, которые смотрели на него сквозь стекло машины. Они приехали в небольшой ресторанчик на окраине города. Заказали мясо, ракы, несколько закусок. Альпер рассказывал байки из своей жизни, Барыш пил и кивал, Атакан то и дело поглядывал на Озана, но молчал. — Брат, ты какой-то молчаливый, — сказал Барыш, поднимая стакан. — Думаю, — ответил он, улыбнувшись уголками губ. — О чём? Он перевёл взгляд на тёмное небо за окном и сказал тихо, почти про себя: — О том, что самое важное иногда случается, когда ты не планируешь. Атакан нахмурился, но ничего не сказал. Альпер поднял тост за «женщин, которые сводят нас с ума», и они чокнулись. Озан поднёс стакан к губам, но не пил. Он чувствовал, как время уходит. И он знал, что сегодня не сможет спать. Пока не увидит её. Он откинулся на спинку стула и сделал первый нормальный глоток за весь вечер. Ракы обжёг горло, разлился теплом внутри, и Озан почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Альпер рассказывал что-то про вчерашнюю ночь, Барыш подливал всем и хохотал, а Атакан перебивал их, размахивая руками. — Кстати, — вдруг сказал Атакан, хитро прищурившись, — Дилин, похоже, на меня глаз положила. Не знаю, как так вышло, но она вчера сама подошла, сказала, что я ей нравлюсь. И я, типа, решил не отказываться. Пару раз встретились. Вроде всё путём. Все засмеялись. Барыш хлопнул Атакана по спине. — Да ты нашёл свою женщину! А я думал, ты до старости будешь один. — Я тоже так думал, — усмехнулся Атакан. — Но, видимо, Мардин меняет людей. Он перевёл взгляд на Альпера, который всё это время молчал и помешивал свой стакан. — А ты чего такой хмурый? — спросил Атакан. Альпер вздохнул, отпил ракы и поставил стакан с глухим стуком. — Сахра меня отшила. Все замолчали на мгновение, потом Барыш прыснул со смеху, но быстро взял себя в руки. — Серьёзно? — спросил Озан, приподняв бровь. — Серьёзно, — ответил Альпер. — Вчера подошёл к ней, всё как положено: цветы, слова красивые. А она мне: «Ты хороший парень, Альпер, но я в тебе вижу только друга». Друга! Я, блин, не на дружбу настраивался. Атакан засмеялся, Альпер обиженно стукнул кулаком по столу. — Да не переживай ты! — успокоил его Озан. — Её потеря. — Ага, потеря. Кто она мне теперь? Актриса, с которой я каждый день вижусь и каждый день страдаю. Они снова засмеялись, и разговор плавно перешёл на съёмки. Озан начал рассказывать, как в Карсе они снимали сцену на крепости, как ветер чуть не сдул декорации, как режиссёр кричал на осветителей, а те делали вид, что не слышат. Он увлёкся, жестикулировал, копировал голоса коллег, и все смеялись, забывая о своих проблемах. Мужская компания была шумной, развязной, наполненной стаканами, историями и лёгкой горечью, которую запивали ракы. Озан ловил себя на мысли, что впервые за два дня чувствует себя почти нормально. Через пару часов они вышли на улицу — тёплую, ночную, пахнущую камнем и пылью. Звёзды висели низко, почти касались крыш. И они стояли у машин, курили и молчали, слушая тишину Мардина. — Ладно, — сказал Атакан, затушивая сигарету. — Завтра рано вставать. Поехали, спать. Автомобиль мягко покачивался на ночных улицах Мардина. Барыш вёл уверенно, чуть прищурившись, сосредоточенно вглядываясь в дорогу. Озан сидел на переднем сиденье, откинувшись на спинку, и чувствовал, как алкоголь приятно разливается внутри. Сзади Атакан и Альпер уже начали подкалывать друг друга. — Альпер, ты сегодня с Сахрой даже не поздоровался, — сказал Атакан, толкая соседа локтем. — Думаешь, она заметит твою обиду? — Не твоё дело, — буркнул Альпер. — Ты лучше расскажи, как у тебя с Дилин. Она уже поняла, что ты спишь с открытым ртом? — Я не сплю с открытым ртом! — Спорим, что спишь? Я как-то зашёл к тебе в трейлер, а ты лежишь... Барыш прыснул за рулём. — Атакан, это правда? — Правда, что лежал, — ответил Атакан. — А то, что он наплел — он сам придумал. — Да вы оба хороши, — усмехнулся Озан, оборачиваясь к ним. — Альпер, ты обижаешься на Сахру, а сам вчера Дилин два раза обнял на площадке. Не думал, что она заметит? Альпер покраснел. — Это было случайно! Мы просто стояли рядом! — Конечно, случайно, — протянул Атакан. — Как и то, что ты забыл, где у неё талия, и дважды нечаянно прикоснулся к другому месту, я еще не спросил у тебя за это! Они заржали. Барыш качал головой, вытирая слёзы. — Брат, ты за руль-то смотри, а то сейчас мы тоже случайно в стену въедем, — сказал Озан, похлопывая его по плечу. — Не боись, я профессионал, — ответил Барыш, но руль всё-таки сжал чуть крепче. Альпер пытался оправдаться, Атакан рассказывал, как Альпер вчера на вопрос режиссёра «что ты делал в выходные?» сказал «думал», и все поверили, что он работал, а он на самом деле лежал и слушал грустные песни. — Правда? — удивился Озан. — Чистая правда, — подтвердил Атакан. — Я сам видел плейлист. Они снова засмеялись. Машина плавно вписалась в поворот, и Озан на мгновение замолчал, глядя на огни отеля, которые уже показались впереди. Сердце сжалось. Он знал, что она там. И он знал, что не может просто лечь спать. — Слушай, Озан, — сказал Атакан, наклоняясь вперёд. — А ты чего сегодня такой задумчивый? Ты с нами, но твои мысли где-то далеко. — Просто устал, — ответил он. — День был длинный. Они подъехали к отелю. Барыш заглушил двигатель, и все вышли из машины, разминая ноги. Атакан потянулся, хрустнув шеей. — Завтра в семь на площадке, брат, — сказал он Озану. — Не опаздывай. — Я не опаздываю, — ответил тот. — Ты сегодня опоздал на двадцать минут. — Это было вчера. — Сегодня тоже будет, если не ляжешь сейчас. Озан кивнул, похлопал Атакана по плечу, и все разошлись по номерам. Он зашёл в лифт, поднялся на свой этаж, прошёл по коридору и остановился у двери. Он смотрел на неё, сжимая ключ в руке, и чувствовал, как внутри него нарастает что-то, что он не мог контролировать. Он достал телефон, открыл чат с Синем, и написал коротко: «Я у двери. Открой». Он ждал. Тишина. Он посмотрел на экран, увидел, что сообщение доставлено. Но она не отвечала. — Чёрт, — выдохнул он и прислонился лбом к прохладной двери. Озан уже собрался отойти, сжал ключ в кармане и выдохнул — медленно, тяжело, принимая поражение. Но на втором шаге за спиной раздался тихий щелчок. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась она. Босая, в той самой футболке, которую он оставил на стуле в её номере несколько дней назад. Она смотрела на него, и в её взгляде было всё: усталость, желание, страх и что-то другое, чему он не мог дать имя. Её голос был почти беззвучным, когда она прошептала: — Ты нормальный вообще? Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и шагнул к ней. Его рука скользнула по её шее, пальцы запутались в волосах, и он поцеловал её, заткнув этим поцелуем все вопросы, все сомнения, все «почему» и «зачем». Всё, что она хотела сказать, растворилось в этом движении, в его дыхании, в его губах, которые не давали ей опомниться. — Если я сумасшедший, — сказал он, отрываясь на секунду и касаясь лбом её лба, — то мы в одной лодке. Она прижалась лбом к его плечу и выдохнула с таким отчаянием, что он сначала не понял. — Озан, — сказала она почти в его кожу. — Берк в номере. Он уснул, но он там. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Его лицо медленно расплылось в улыбке — дерзкой, почти мальчишеской, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Ну и идём ко мне, — сказал он, не разрывая зрительного контакта. — У меня никого нет. Обещаю, тихо и пусто. Она шлёпнула его по груди, но беззлобно, скорее для порядка. — Ты ненормальный. — А ты только сейчас поняла? Он рассмеялся, убирая руки с её плеч, но тут же потянул её за руку. — Пойдём покурим. Я хочу дышать с тобой одним воздухом. Она замерла, всё ещё стоя в проёме. Он опустил взгляд на её ноги — босые, стройные, длинные, скрытые только краем его футболки. Она проследила за его взглядом и молча скрестила руки на груди. — Чего уставился? — Да так, — он улыбнулся, не отрываясь. — Смотрю на то, что теперь моё. — Озан… — Ладно, — он сделал шаг назад, но глаза его всё ещё блуждали по её ногам. — Ты права, я слишком много спрашиваю. Даже не знаю, зачем. Ты же всё равно не устоишь. Она хотела возразить, но он не дал. Он подхватил её за бёдра, перекинул через плечо, и она охнула, упёршись ладонями в его спину. — Опусти меня! — Неа, — его голос был приглушённым, и он уже шёл по коридору, поднимаясь по лестнице. Она чувствовала, как его руки сжимают её бёдра, как он легко несёт её, словно она весит не больше пуха. А потом он наклонился и поцеловал её ляжку — открытую, тёплую, чуть дрожащую под его губами. — Ты с ума сошёл, — прошептала она, но не сопротивлялась. — Возможно, — ответил он, поднимая голову и глядя на неё снизу вверх с той же дерзкой улыбкой. — Но ты любишь этот бред. Озан поднимался по ступеням, чувствуя, как её пальцы впиваются в его спину, как она тихо смеётся, уткнувшись носом в его плечо. В темноте коридора их шаги почти не слышны — только её дыхание и его собственное, сбитое от того, как близко она сейчас, как её бёдра касаются его рук, как она дрожит, когда он сжимает её крепче. Он вышел на террасу, и ночной Мардин распахнулся перед ними — золотистый, тихий, укутанный звёздами. Он аккуратно опустил её на ноги, но не сразу отпустил: его руки задержались на её талии, пальцы чуть сжали край футболки. — Ну что, — сказал он, чуть запыхавшись, — я принёс тебя к звёздам. Синем стояла босиком на прохладном камне, и ветер трепал её волосы. Она подняла голову, посмотрела на небо и улыбнулась уголками губ. — Ты просто хотел побыть со мной без свидетелей. — Ну, ты меня раскусила. Он достал сигарету, но не зажёг. Просто смотрел на неё — на то, как она стоит в его футболке, на её голые ноги, на то, как она заправляет волосы за ухо. Ему хотелось запомнить этот момент. Каждую секунду. — Ты знаешь, — сказал он, — я ведь не думал, что встречу тебя. В этом городе, в этом проекте, в этой жизни. Она повернулась к нему, и её глаза блестели в свете фонарей. — А я не думала, что позволю себе такую глупость. — Это не глупость, — сказал он, делая шаг к ней. — Нет, — она покачала головой, но в голосе не было уверенности. — Это именно глупость. И я не знаю, когда она закончится. — Она не закончится, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Если ты не хочешь, чтобы она заканчивалась. Она смотрела на него, и между ними не было больше ни страха, ни игры. Только ночь, звёзды и эта терраса, которая казалась им маленьким миром, где никто не мог их найти. — Иди ко мне, — сказала она, и её голос дрогнул. Он не ждал. Он шагнул к ней, обнял, и они стояли так, глядя на ночной Мардин, чувствуя, как тишина становится их убежищем. Им не нужно было слов. Им нужно было только это — быть рядом, чувствовать друг друга, знать, что этот момент принадлежит только им. Озан сделал глубокую затяжку, выпустил дым в ночное небо и несколько секунд смотрел на огонёк сигареты, будто собирался с мыслями. Потом спросил — медленно, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Куда вы пошли после съёмок? С Берком. Он не смотрел на неё. Он смотрел на огни города, на тёмные силуэты крыш, на звёзды. Но она чувствовала, как он напрягся. Как его пальцы чуть сильнее сжали сигарету, как он задержал дыхание, когда она начала говорить. — В ресторан, — ответила она, глядя на него. — Он хотел попробовать местную кухню. Мы поужинали, потом гуляли по старому городу. Он всё говорил про Стамбул, про то, как скучает по дому. Почти не замолкал. Он кивнул, но не расслабился. Пальцы всё ещё сжимали сигарету, хотя он почти не затягивался. — И что потом? Она сделала паузу, и он почувствовал, как внутри всё сжимается. Ему казалось, что он не хочет знать ответа. Но он не мог перестать спрашивать. — Потом мы вернулись в отель, — сказала она тихо. — Он пытался меня поцеловать. Он замер. Сигарета застыла в пальцах, он медленно перевёл взгляд на неё. — И? Она посмотрела на него, и её глаза были тёплыми, даже в темноте террасы. — Я сказала, что устала. Что у меня завтра сложные съёмки. Что я хочу отдохнуть. — А он? — Он спросил, всё ли в порядке. Я сказала, что да. И он не настаивал. Он не отвечал. Он смотрел на неё, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает его. Он затушил сигарету о каменные перила и шагнул к ней. — А если бы он не отступил? — Он отступил, — сказала она, и её голос был ровным. — А если бы нет? — Тогда я бы сказала «нет». Как сказала сейчас, когда ты спросил. Озан смотрел на неё долго, так, что она могла видеть всё — и его страх, и его желание, и то, как он боится потерять её. Она подошла к нему, коснулась его руки, и он почувствовал, как её пальцы дрожат. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я с ним, когда думаю о тебе, — сказала она. — Я знаю, — ответил он, и его голос был хриплым. — Я просто не могу перестать бояться, что ты... Синем смотрела на него, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который он видел только в моменты, когда она переставала играть. — Озан, — сказала она, и голос её был твёрдым, почти режущим, — я на шлюху похожа, чтобы сразу с двоими спать? Он опешил. Слова застряли в горле, он на мгновение замер, глядя на неё, чувствуя, как его собственная ревность ударяет по нему бумерангом. — Нет, — сказал он быстро, — нет, я не это имел в виду… — А что ты имел в виду? — спросила она, и в её голосе больше не было злости, только усталость и та правда, которую она так долго прятала. Озан молчал. Он не знал, что ответить. Она сделала шаг к нему, и он почувствовал, как её рука касается его груди, как она смотрит на него снизу вверх. — Берк перестал меня привлекать ровно в тот день, когда я увидела тебя на читке, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я не знала, кто ты, не знала, что ты женат, не знала ничего. Но я знала, что никогда не смогу смотреть на него так же, как смотрела на тебя. Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри него разрывается что-то важное. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Она улыбнулась — той улыбкой, которую он запомнил навсегда, — и провела пальцами по его щеке. Озан потянулся к ней и поцеловал — не так, как целовал до этого. Не жадно, не отчаянно, не чтобы заглушить ревность или доказать себе что-то. Он поцеловал её так, будто у них было всё время мира. Медленно, почти невесомо, пробуя её губы на вкус, вбирая её дыхание, и она почувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Его язык коснулся её губ, проник внутрь, и она выдохнула, чувствуя, как ноги становятся ватными. Мир поплыл, звёзды закружились, и она бы упала, если бы его руки не обхватили её талию, притягивая ближе, не давая ей потерять равновесие. Он держал её крепко, но нежно, и она чувствовала, как его пальцы впиваются в её кожу, как он дышит в такт с ней. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая его голову ближе, и углубила поцелуй, чувствуя, как внутри разливается жар. Он ответил, и она почувствовала, как его язык исследует её рот, как его руки скользят по её спине, прижимая к себе. Она забыла о Берке, о съёмках, о том, что завтра будет новый день. Она была только здесь, в этом моменте, в его руках. Когда Озан оторвался от её губ, она смотрела на него, и её дыхание было сбитым, глаза блестели в темноте. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептала она. — Представляю, — ответил он, и его голос был хриплым, почти сломанным. — Потому что ты делаешь то же самое со мной. Она улыбнулась, и он поцеловал её снова — ещё нежнее, ещё глубже, чувствуя, как её тело прижимается к нему, как её пальцы сжимают его рубашку. Озан оторвался от неё, тяжело дыша, и его лоб коснулся её лба. Глаза горели, пальцы всё ещё сжимали её талию. Она смотрела на него снизу вверх, и её дыхание было таким же сбитым, как и его. — Милая, — сказал он, и голос его был хриплым, почти шёпотом, но в нём слышалась та самая мольба, которую она ни разу не слышала от него. — Идём ко мне. Я хочу тебя. Синем не ответила сразу. Её пальцы всё ещё лежали на его груди, и она чувствовала, как его сердце бьётся так же сильно, как и её. Она смотрела на него, и в её взгляде не было сомнений. Только желание, которое она больше не хотела прятать. — А если кто-то увидит? — спросила она, и голос её дрожал. — Мне всё равно, — сказал он, и в его голосе звучала та же решимость, что и в ту ночь, когда он пришёл к ней. — Я хочу быть с тобой. Я хочу чувствовать тебя. Она улыбнулась — той улыбкой, которую он запомнил навсегда, — и взяла его за руку. — Тогда веди меня, — сказала она. Он не ждал. Он сжал её пальцы и повёл её через тёмный коридор, мимо дверей, мимо тишины, которая обволакивала их. Она шла за ним, чувствуя, как его рука сжимает её ладонь, как он оглядывается на неё, будто проверяя, что она всё ещё здесь. Он открыл дверь своего номера, пропустил её внутрь, и когда дверь за ними закрылась, он прижал её к стене, целуя так, будто они не виделись вечность. Она ответила, обвивая его шею руками, и чувствовала, как его руки скользят по её спине, прижимая к себе. — Я хочу тебя, — прошептал он, не отрываясь от её губ. — Я хочу тебя каждый раз, когда вижу тебя, каждый раз, когда думаю о тебе. — Я тоже, — ответила она, и в этом признании было всё. Озан вжимал её в стену всем телом, и она чувствовала, как его дыхание обжигает её шею, как его руки сжимают её ягодицы, приподнимая, притягивая к себе. Ткань его футболки уже не принадлежала ей — он стянул её через голову, и она осталась стоять перед ним в одной тонкой кружевной ткани, которая почти ничего не скрывала. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он ей в губы, и его пальцы скользнули по её ключицам, спускаясь по груди, задерживаясь на каждом изгибе. Он наклонился, и его губы коснулись её кожи — сначала у основания шеи, потом ниже, к центру груди, где билось её сердце. Его пальцы расстегнули застёжку, и кружево упало, открывая её тело свету, проникающему сквозь шторы. — Я хочу запомнить каждую секунду, — прошептал он и припал губами к её груди. Его язык скользил по чувствительной коже, обводя сосок, пока она не выгнулась, прижимаясь к нему. Её пальцы запутались в его волосах, и она чувствовала, как он целует, прикусывает, как его руки скользят по её бёдрам, сжимая их, притягивая ближе. Он опустился перед ней на колени, и она замерла, глядя на него сверху вниз. В его глазах горело что-то первобытное, и он не отводил взгляда, когда его губы коснулись её живота. Он целовал каждую линию, каждый сантиметр, спускаясь ниже, касаясь её бёдер, внутренней стороны колен, ладонями гладил её ноги, запоминая тепло её кожи. — Озан… — прошептала она, и её голос был прерывистым. Она чувствовала, как его губы касаются её бедра, как он целует внутреннюю сторону колена, оставляя влажные следы, как его пальцы сжимают её икры, притягивая к себе. Он поднимался всё выше, но медленно, так медленно, что каждый сантиметр её тела отзывался дрожью. Синем подняла его за руку, рывком поднимая с колен, и толкнула на кресло. Он не сопротивлялся, только смотрел на неё снизу вверх, сбитый с толку, но заворожённый тем, как она двигалась, как в её глазах горело что-то решительное и одновременно нежное. Она нависла над ним, поцеловала в губы, и он почувствовал, как её пальцы уже расстёгивают его ремень, соскальзывая на пуговицу джинсов. — Синем, — выдохнул он, когда она оторвалась от его губ, и в голосе его послышалось удивление, смешанное с волнением. Она ничего не ответила. Просто скользнула вниз, опускаясь перед ним на колени, и он замер, чувствуя, как её дыхание касается его кожи через ткань. Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде не было неуверенности — только желание попробовать, узнать, сделать так, как она хотела. Он помог ей, приподнимаясь, чтобы стянуть брюки и боксеры. Его член освободился, твёрдый, пульсирующий, и она увидела его вблизи, ощутила его тепло, почувствовала, как он напряжён. Она не отводила взгляда, но он заметил, как её пальцы дрожат. — Синем, — сказал он, наклоняясь к ней и касаясь её подбородка, чтобы она подняла голову, — ты уверена? Если не хочешь, не делай. Тебе не нужно… Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула та же уязвимость, которую он видел в ней в первую ночь. — Я хочу, — сказала она, и голос её дрогнул, но не от страха. — Я никогда не делала этого раньше. Но с тобой… я хочу попробовать. Озан смотрел на неё, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Он не мог поверить, что она предлагает ему нечто такое, что она никогда не делала. Ему хотелось остановить её, сказать, что всё в порядке, что не нужно, но она уже наклонилась, и её дыхание коснулось его члена. Он зажмурился, чувствуя, как её язык касается головки, робко, пробуя. Он застонал, не сдержавшись, и его пальцы сжали подлокотники кресла. Она двигалась медленно, неуверенно, но он чувствовал, как она учится, как приноравливается к его дыханию, как его тело отзывается на каждое её движение. — Синем… — простонал он, и его голос был хриплым, почти сломанным. Она не останавливалась. Она смотрела на него снизу вверх, и он видел в её глазах удовлетворение от того, что делает. Его член был внутри её губ, и она чувствовала его вкус, его тепло, его дрожь. Ей казалось, что она делает что-то запретное, но она делала это с ним, и это было правильно. Синем поймала ритм — неловкий, но всё более уверенный с каждым движением. Её голова двигалась быстрее, язык обводил, вбирал, касался, и она чувствовала, как он напрягается под её пальцами, как его дыхание становится прерывистым. Каждое её движение, каждая попытка ускориться отдавалась в нём глухим, сдавленным стоном, который вырывался из груди. Он откинул голову на спинку кресла, пальцы впились в её волосы, не направляя, а просто держась за них, будто она была его якорем. Его глаза закрылись, дыхание сорвалось, и он чувствовал, как внутри него нарастает что-то, что он не мог сдержать. — Боже… — выдохнул он, и это слово было похоже на молитву. Она ускорилась, чувствуя, как его член пульсирует на её языке, как он становится всё более твёрдым, как его тело начинает дрожать под её руками. Она видела, как его грудь вздымается, как его пальцы сжимаются в её волосах, как его лицо искажается от удовольствия, которое он не мог контролировать. — Синем, я… — не договорил он, потому что волна накрыла его с головой. Он кончил, чувствуя, как его тело содрогается от разрядки, как она принимает его, не останавливаясь, продолжая двигаться, пока он не затих. Она подняла голову, облизнув губы, и увидела его лицо — расслабленное, почти беззащитное, с глазами, которые смотрели на неё с обожанием. Его дыхание было тяжёлым, и он не мог произнести ни слова. Она улыбнулась, поднялась и села к нему на колени, обнимая за шею. — Ну что, — сказала она, касаясь губами его уха, — я справилась? Озан обхватил её за талию, приподнял, усаживая на край кровати. Его пальцы скользнули по её спине, по плечам, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Он смотрел на неё так, будто видел впервые, будто она была не женщиной, с которой он провёл эту ночь, а чем-то большим, чем просто желание. — Ты не представляешь, — сказал он, и голос его был низким, почти хриплым, — как сильно я хочу быть с тобой. Не только сейчас. Каждую минуту. Она смотрела на него, чувствуя, как его ладони сжимают её бёдра, как он придвигается ближе. — Ты прекрасна, — сказал он, и это слово прозвучало не как комплимент, а как признание. — Ты не просто красивая. Ты — всё, что я хотел, но не знал. Она улыбнулась, и он наклонился, целуя её в уголок губ, потом в шею, касаясь губами ключицы. Она выдохнула, чувствуя, как его руки скользят по её телу, как он медленно укладывает её на спину, нависая над ней. Его глаза были тяжёлыми, расслабленными, почти сонными, но в них горел огонь. Он провёл пальцами по её животу, чувствуя, как она дрожит под его прикосновениями, и улыбнулся. — Теперь моя очередь, — сказал он, и его голос звучал как обещание. — Ты хотела доставить мне удовольствие. Теперь позволь мне сделать то же самое для тебя. Он опустился ниже, касаясь губами её живота, целуя каждый сантиметр кожи, и она чувствовала, как его дыхание обжигает её. Его пальцы скользнули по её бёдрам, раздвигая их, и он задержался на мгновение, глядя на неё снизу вверх. — Синем, — сказал он, и его голос был почти шёпотом, — я хочу, чтобы ты чувствовала каждое мгновение. Каждое прикосновение. Каждое слово. Я хочу, чтобы ты знала, что это не просто ночь. Это начало. И я не позволю этому закончиться. Синем смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы. Она не знала, что сказать. Она просто провела пальцами по его волосам, притягивая его к себе. — Я тоже, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я тоже хочу, чтобы это не заканчивалось. Он медленно стянул с неё трусики, касаясь пальцами её бёдер, оставляя дорожку мурашек. Её кожа горела под его ладонями, и она чувствовала, как его дыхание становится глубже, когда он опускал взгляд, изучая её тело. Ткань скользнула вниз по ногам, он отбросил её в сторону, и она осталась перед ним полностью открытой. Он не торопился. Его глаза скользили по её изгибам, и она видела, как он задерживается на каждом сантиметре, запоминая. Он наклонился, коснулся губами её живота, спускаясь ниже, и она почувствовала, как его дыхание обжигает внутреннюю сторону бедра. Её тело напряглось в ожидании, и она задержала дыхание, когда его язык наконец коснулся её — сначала легко, почти невесомо, как пробу. Она выгнулась, её пальцы сжали простыню, когда он провёл языком по влажной складке, медленно, пробуя её на вкус. Он не спешил, не надавливал, он изучал, касаясь её снова и снова, обводя кругами, задерживаясь на самом чувствительном месте, от которого её дыхание срывалось. Она почувствовала, как его язык скользит глубже, надавливает, отступает, возвращается, дразня и возбуждая её до дрожи. Её пальцы запутались в его волосах, она приподняла бёдра, прижимаясь к его лицу, и он принял это, не останавливаясь. Он менял темп, то ускоряясь, то замедляясь, и она чувствовала, как его язык проникает внутрь, как его губы накрывают её, посасывая, прикусывая, касаясь самых чувствительных точек. Она уже не могла молчать — тихие стоны вырывались из её груди, сбивчивые, отрывистые, и он слышал их, и они подстёгивали его продолжать. Её бёдра дрожали, она выгибалась, прижимаясь к нему, и чувствовала, как его пальцы гладят её, проникая внутрь, двигаясь в такт языку. Она почти не дышала, когда он ускорился, надавливая сильнее, втягивая, обводя, и она кончила, содрогаясь от удовольствия, крикнув его имя в тишине ночи. Он поднял голову, облизнув губы, и смотрел на неё сверху вниз, видя, как её тело всё ещё дрожит, как её глаза закрыты, а дыхание сбито. Он улыбнулся и поднялся, целуя её в лоб, в висок, в губы, давая ей почувствовать свой вкус на своих губах. Озан наклонился к её губам, поцеловал — медленно, вбирая её вкус, смешанный с собственным, и она почувствовала, как его язык касается её губ, проводя по ним, прежде чем он отстранился. Его руки легли на её бёдра, переворачивая её на живот, и она послушно прогнулась, упираясь коленями в матрас. Её лицо уткнулось в подушку, а его пальцы уже скользили по её позвоночнику, спускаясь вниз, к ягодицам, сжимая их, раздвигая, оголяя её перед ним. Он прижался к ней, чувствуя, как его член касается её входа, и на мгновение замер, давая ей почувствовать его присутствие. Головка скользнула по влажным складкам, собирая её возбуждение, и она выдохнула, ожидая. Он вошёл медленно, толкаясь внутрь, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как её тело раскрывается ему навстречу, как она сжимается вокруг него, принимая его в свою глубину. Она вдохнула, прикусив губу, когда он заполнил её до конца, и он замер на мгновение, привыкая к её теплу, к тому, как её мышцы обхватывают его. Он начал двигаться медленно, почти лениво, выходя и входя, чувствуя, как она отвечает на каждое его движение. Его руки сжимали её бёдра, притягивая к себе, и он видел, как её спина выгибается, как она прикусывает край подушки, чтобы сдержать стоны. Её кожа была влажной от пота, он наклонился, целуя её между лопаток, спускаясь ниже, к пояснице, и она вздрагивала от каждого касания его губ. Он ускорился, набирая темп, его бёдра ритмично ударялись о её ягодицы, и с каждым толчком она чувствовала, как он проникает глубже, касаясь тех мест, которые заставляли её тело извиваться. Стонать было уже невозможно — звуки вырывались сами, перемежаясь с его хриплым дыханием. Он наклонился к её уху, шепча её имя, и она чувствовала, как его руки скользят по её груди, сжимая, пощипывая, добавляя остроты каждому его движению. — Синем… — выдохнул он, и его голос дрожал, — я не могу остановиться. — Не останавливайся, — ответила она, поворачивая голову, чтобы встретить его взгляд. Озан ещё больше ускорился, и их движения стали более резкими, почти неистовыми. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её тело напрягается, приближаясь к разрядке, и он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он замедлился, давая им обоим перевести дыхание, уткнувшись лбом в её плечо, и она почувствовала, как он целует её шею, спускаясь к ключицам. Он вошёл в неё снова, глубже, и она вскрикнула, чувствуя, как его член касается её самой чувствительной точки. Наращивал темп, дразня и углубляя толчки, и она чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение, как её тело начинает дрожать, предвосхищая финал. Его пальцы скользнули по её клитору, и она не выдержала — волна удовольствия накрыла её, и она закричала, выгибаясь под ним, сжимая его внутри себя. Озан почувствовал, как её тело содрогнулось под ним, как она выгнулась, принимая его в себя, и в этот момент он уже не мог контролировать себя. Волна удовольствия накрыла его с головой, и он кончил, чувствуя, как его семя вырывается из него, заполняя её, тёплое и обильное, пульсируя внутри неё волнами. Он не выходил — оставался внутри, чувствуя, как она сжимается вокруг него, принимая его, как её тело дрожит, переживая финал. — Синем… — выдохнул он, и его голос был сломанным, почти шёпотом, и он уткнулся лицом в её плечо, чувствуя, как его дыхание сбивается. Синем лежала неподвижно, чувствуя, как его семя наполняет её, как оно стекает по внутренней стороне бедра, и это ощущение было странным и одновременно интимным. Она знала, что у неё овуляция, знала, что это может иметь последствия, но в этот момент она не хотела думать об этом. Она хотела чувствовать его, чувствовать, как он принадлежит ей, как она принадлежит ему. Он медленно вышел из неё, и она почувствовала, как его семя вытекает из неё, тёплое и влажное, и это вызвало в ней дрожь. Он лёг рядом, притягивая её к себе, и она уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его руки обнимают её. Они лежали молча, слушая, как бьются их сердца, как дыхание постепенно выравнивается. Но через несколько минут она подняла голову и посмотрела на него, и в её глазах мелькнула та же тревога, которая появлялась каждый раз, когда она думала о том, что происходит за пределами этой комнаты. — Мне нужно идти, — сказала она, и её голос был тихим, почти виноватым. — Чтобы не было проблем. Если Берк проснётся, он не должен понять, что меня не было. Он нахмурился, как ребёнок, у которого отбирают любимую игрушку. Его брови сошлись к переносице, губы сжались, и он смотрел на неё снизу вверх, всё ещё держа её за руку. Его пальцы сжали её запястье, не давая встать. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он, и в его голосе послышалась та же обида, которую она уже видела раньше. — Ты только пришла. Ещё даже не рассвело. Она улыбнулась, проводя пальцами по его щеке, заправляя прядь волос за ухо. Её прикосновение было мягким, но он не отпускал её. — Если я не вернусь до того, как он проснётся, он поймёт, что меня не было. Я не хочу проблем. — Ты же знаешь, что я не хочу делить тебя ни с кем, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ни с ним, ни с кем-то ещё. Ты — моя. Она наклонилась, поцеловала его в лоб и сказала, касаясь губами его кожи: — Я знаю. Я тоже не хочу делить тебя. Но сейчас мне нужно идти. Он вздохнул, как ребёнок, который понимает, что спорить бесполезно, и медленно отпустил её руку. Она выскользнула из его объятий, тихо оделась, и он смотрел на неё, чувствуя, как внутри него разрастается пустота. — Ты вернёшься? — спросил он, когда она уже стояла у двери. Она обернулась, улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что он почувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое. — Я вернусь, — сказала она. — Как только смогу. Она выскользнула за дверь, и он остался лежать, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как пустота заполняет комнату. Он знал, что она вернётся. Но он также знал, что эти минуты, когда она не с ним, будут тянуться вечно. Озан лежал в темноте, чувствуя, как её запах всё ещё остаётся на подушке, как его тело помнит её тепло, её дыхание, её пальцы, которые сжимали его плечи. Он закрыл глаза, но перед ними снова возникала она — её улыбка, её шёпот, её взгляд, когда она смотрела на него перед уходом. Он не мог уснуть. Он даже не пытался. Через два часа он встал, принял душ, но вода не смыла её присутствия. Он оделся, вышел из номера, и ночной коридор отеля встретил его тишиной. Мардин уже просыпался, он уже шёл по пустым улочкам к площадке, чувствуя, как усталость смешивается с тем странным теплом, которое она оставила внутри него. На площадке было пусто. Только осветители готовили свет, а ассистенты разбирали сценарии. Он сел в своё кресло, взял чашку кофе, которую ему протянула девушка из реквизита, и уставился в одну точку. Кофе был горьким, почти холодным, но он не замечал этого. Через полчаса к нему подошёл Атакан, сонный, с чашкой чая в руках, и хлопнул его по плечу. — Доброе утро, брат. Ты чего не спал, что ли? Озан повернулся к нему, усмехнулся и сделал ещё один глоток кофе. — Спал. Немного. Атакан прищурился, разглядывая его лицо, и покачал головой. — У тебя глаза красные, как у кролика. И выглядишь так, будто всю ночь провёл на съёмках. Или не на съёмках. Озан фыркнул, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. Атакан сел рядом и продолжил с той же лёгкой усмешкой: — Ты же знаешь, я умею молчать. Если у тебя там кто-то есть, я тебя прикрою. Озан посмотрел на него, и на его лице появилась та же улыбка, которую он прятал всю ночь. — Я помню, — сказал он. — Ты умеешь молчать. Особенно когда тебя об этом не просят. Атакан рассмеялся и хлопнул его по плечу. — Ладно, брат. Я не лезу. Но если что — я рядом. Атакан зевнул, потянулся, хрустнув шеей, и откинулся на спинку кресла. Скука явно начинала его одолевать. Он покрутил в руках пустую чашку, посмотрел на сонную площадку и вдруг оживился. — Слушай, брат, — сказал он, хитро прищурившись, — я тут вспомнил одну историю. Прямо показательная. Помнишь, как мы снимали тот сериал в Анталии? Ну, года три назад. Озан поднял бровь, но ничего не сказал. Атакан уже улыбался, предвкушая собственный рассказ. — Там был один осветитель, Мустафа. Такой серьёзный дядька, всегда ходил с важным видом, будто он режиссёр, а не свет ставит. И вот однажды мы снимали ночную сцену. Всё серьёзно, камеры, софиты, Мустафа командует, как генерал. И вдруг — бац! — он спотыкается о кабель, летит вперёд, и прямо в декорации, которые мы два дня строили. Всё рухнуло. Натуральный апокалипсис. Он лежит посреди обломков, поднимает голову и говорит: «Это было задумано». Озан не сдержал улыбки. Атакан уже хохотал, вспоминая. — Все молчат. Режиссёр стоит с открытым ртом. А он встаёт, отряхивается и повторяет: «Это было задумано». И никто так и не понял, шутит он или реально верит, что это был художественный ход. Озан усмехнулся и сделал глоток уже совсем холодного кофе. — Это ещё что, — сказал Атакан, входя в раж. — Однажды я сам чуть не сжёг декорации. Был у нас один эпизод с костром. Меня попросили поджечь, чтобы эффектнее было. Я поджёг, но забыл, что рядом лежит куча сухих листьев. Всё загорелось так быстро, что пришлось тушить огнетушителем. Режиссёр потом сказал, что этот кадр не войдёт в сериал, но зато запомнится всем. Он уже смеялся над своей же историей, и Озан не выдержал — улыбнулся шире, чувствуя, как напряжение отпускает. — А помнишь, как ты на съёмках упал с лестницы, потому что смотрел на девушку, а не под ноги? — спросил Озан, наконец включаясь в разговор. — Ой, только не напоминай! — Атакан закрыл лицо ладонями, но было видно, что он продолжает улыбаться. — Я тогда себе чуть шею не сломал. И всё ради того, чтобы она улыбнулась. Знаешь, она даже не заметила, что я упал. Они оба засмеялись. Атакан рассказывал ещё пару историй, каждая была смешнее предыдущей. Озан пил кофе, уже почти допивая его, и чувствовал, как усталость отступает. Атакан как раз рассказывал историю о том, как он однажды перепутал реквизит с настоящим оружием и чуть не выстрелил в режиссёра, когда смех прервали голоса. Громкие, резкие, они врезались в утреннюю тишину площадки, заставляя всех обернуться. Синем шла быстрым шагом, почти бежала, её лицо было напряжённым, глаза сверкали, а губы сжаты в тонкую линию. За ней почти бежал Берк, его рука тянулась к ней, чтобы схватить за локоть. — Синем, стой! — крикнул он, и его голос был жёстким, требовательным. — Не позорь меня, — бросила она через плечо, не сбавляя шага. — Не здесь. Берк догнал её, схватил за руку и резко развернул к себе. Её рука дёрнулась, но он не отпускал. — Ты что, не слышишь меня? — сказал он, и его голос был низким, злым. — Я задал тебе вопрос, а ты уходишь, делаешь вид, что ничего не слышишь? Ты вчера где была, Синем? На площадке повисла тишина. Атакан перестал смеяться, его улыбка застыла на лице. Озан медленно поставил чашку на стол и поднялся, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Берк, отпусти, — сказала она, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко. — Мы не дома, здесь люди. — Пусть смотрят, — сказал он, и его голос был стальным. — Мне плевать, кто видит. Ты вчера где была? Синем дёрнула руку, пытаясь освободиться, но Берк сжал пальцы так, что на её запястье выступили белые пятна. Она стиснула зубы, не издав ни звука, но по тому, как дрогнули её плечи, было видно — ей больно. — Отпусти, — сказала она тихо, почти шёпотом, и в голосе её больше не было злости — только усталость. — Ты делаешь мне больно. Он не отпустил. Он смотрел на неё, и в его глазах горела та же смесь ярости и обиды, что и минуту назад. Он что-то хотел сказать, но в этот момент Озан шагнул вперёд. Его голос прозвучал ровно, но в нём слышалась сталь: — Отпусти её. Берк медленно повернул голову, и на его лице появилась усмешка — кривая, почти дружелюбная, но в ней чувствовалась угроза. — Родной, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти как у старого друга, — не лезь. Мы разберёмся сами. Он снова повернулся к Синем, но Озан не отступил. — Я не лезу, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Я прошу тебя отпустить её. Это не просьба. Берк замер. Он перевёл взгляд с Озана на Синем, потом снова на него. Тишина между ними была как натянутая струна, которая могла лопнуть в любой момент. Он медленно разжал пальцы. Синем отступила на шаг, прижимая руку к груди, и он видел, как её запястье покраснело от его хватки. Берк вдруг обнял Синем за плечи — легко, почти по-свойски, будто и не было этой хватки, этих злых слов, этого напряжения, которое только что висело в воздухе. Он улыбнулся Озану той же кривой, дружелюбной улыбкой, и его голос стал мягким, почти примирительным: — Озан, ты чего? Всё нормально у нас. Правда. Просто утро тяжёлое, не выспались. Синем, скажи ему, что всё хорошо. Она замерла в его руках. Её тело было напряжённым, она не прижималась к нему, как обычно, а скорее терпела его объятия. Её взгляд на мгновение скользнул к Озану — и в нём было столько, сколько нельзя выразить словами. Он видел её — она не хотела, чтобы он вмешивался, но она не хотела и того, чтобы он уходил. Она была между ними, и это разрывало её. — Всё хорошо, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, но Озан знал её голос. Он знал, что это ложь. Берк похлопал её по плечу, улыбнулся шире и посмотрел на Озана с той же натянутой дружелюбностью. — Просто эмоции, брат. Ты же понимаешь? Мы все люди. — Он перевёл взгляд на Синем, и его голос стал мягче, почти нежным. — Пойдём, любимая, попьём кофе. Успокоимся. Она не ответила. Она просто позволила увести себя, но на пороге гримёрки она обернулась. На мгновение. Только на мгновение. И Озан увидел в её глазах то, что не смог бы забыть — благодарность и страх. И просьбу — не идти за ней. Он остался стоять, сжимая пустую чашку, и чувствовал, как внутри него закипает что-то, чему он не мог дать выхода. Атакан подошёл, положил руку ему на плечо и сказал тихо: — Брат, не лезь. Они сами разбирутся. Парочка же, у всех бывает. Озан посмотрел на Атакана. Долго. Так, что тот на мгновение замолчал, чувствуя, как в этом взгляде читается что-то тяжёлое, почти чужое. Атакан хотел добавить что-то ещё, но слова застряли у него в горле, когда Озан молча развернулся и пошёл прочь — к трейлеру, к машине, куда угодно, только не оставаться здесь, не смотреть на эту дверь, за которой она сейчас стоит с ним. Он прошёл мимо техников, мимо осветителей, мимо режиссёра, который что-то крикнул ему вслед, но он не обернулся. Он дошёл до своего трейлера, открыл дверь, зашёл внутрь и закрыл её за собой. Внутри было тихо. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза и выдохнул — медленно, с усилием, пытаясь сбросить с себя тяжесть, которая давила на грудь. Озан сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он знал, что не должен был вмешиваться. Она просила его не делать этого. Но он не мог смотреть, как её держат. Как она молчит. Как она терпит. Он не мог. Он провёл рукой по лицу, открыл глаза и уставился в одну точку. Он не знал, что делать, не знал, сможет ли сдержаться, когда увидит её снова. Но он знал одно — он не позволит ему прикоснуться к ней. Даже если это будет стоить ему всего. Озан вышел из трейлера, сделал несколько быстрых шагов по направлению к гримёрке, и как раз в тот момент, когда она открыла дверь, чтобы выйти, он оказался прямо перед ней. Она вздрогнула, увидев его, но он не дал ей опомниться. — Режиссёр всех зовёт, — сказал он ровно, но так, чтобы Берк, который уже направлялся к выходу, услышал. — Срочно. Она моргнула, но поняла мгновенно. Не задавая вопросов, она быстро прошла мимо него, оставляя за собой лёгкий запах духов, смешанный с напряжением. Берк шагнул следом, но Озан не сдвинулся с места. Он загородил проход своим телом, встал прямо перед ним и посмотрел в глаза. — Сценарий, — сказал он, и голос его был спокойным, но стальным, — информация конфиденциальная. Только для своих. Берк замер на мгновение, и на его лице мелькнула тень усмешки, но он ничего не сказал. Озан не отвёл взгляда, давая ему понять, что он не отступит. Берк фыркнул, отступил на шаг и, пожав плечами, развернулся обратно в гримёрку. — Ну, если конфиденциальная, — бросил он через плечо с лёгкой иронией, — не смею мешать. Озан не обернулся. Он пошёл за ней, чувствуя, как внутри нарастает что-то, чему он не мог дать выхода. Его шаги были быстрыми, уверенными, когда он догнал её и взял за руку, увлекая за угол декорации, подальше от чужих глаз. Он смотрел на неё в упор, и его голос был низким, почти шёпотом, но в нём слышалась та же сталь, что и минуту назад. — Он ударил тебя? Синем замерла, и на мгновение ему показалось, что она сейчас отведёт взгляд. Но она не отвела. Она посмотрела на него, и в её глазах была усталость, смешанная с чем-то тёплым, что она пыталась скрыть. — Нет, — сказала она. — Не ударил. Просто схватил за руку. Больно, но не ударил. Озан видел, как она прижимала руку к груди, когда выходила из гримёрки. Он видел, как она сжалась. — Он сжал так, что остались следы, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я изуродую его, сукин сын. Синем напряглась, и в её глазах мелькнул страх — не перед Берком, а перед ним, перед тем, что он мог сделать. — Не смей, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Ты слышишь? Не смей. — Он не имеет права трогать тебя, — сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. — Никто не имеет права. Она подошла к нему, положила ладонь на его грудь, и он почувствовал, как её пальцы дрожат. — Остановись, — сказала она. — Я прошу тебя. Не делай этого. Не ради меня, не ради него. Ради себя. Он смотрел на неё, чувствуя, как ярость внутри него борется с её голосом, с её прикосновением. Его кулаки всё ещё были сжаты, но она не убирала руку. — Ты не знаешь, что он способен сделать, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не позволю ему причинить тебе боль. — Он не причинит, — сказала она. — Потому что я не позволю. И ты не должен стать таким же, как он. Ты не такой. Её слова проникли в него, и он почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Он смотрел на неё, и в её глазах была та же твёрдость, что и в его. Четыре недели спустя Они работали как одержимые. Сцены шли одна за другой, съёмки затягивались до ночи, и в этой бесконечной суете они почти не оставались наедине. Почти. Но между ними всё ещё была та нить, которую никто не мог разорвать. Взгляды, короткие касания, тихие слова в перерывах — этого было достаточно, чтобы держаться. Прошло четыре недели с той ночи, когда Берк уехал. Он улетел, и Синем вздохнула с облегчением, но в её глазах всё ещё была тень. Озан видел это, но не спрашивал. Он знал, что она скажет, когда будет готова. Он ждал. В пятницу, перед долгожданными выходными, он стоял на площадке, когда к нему подошёл ассистент и сказал, что его ждут в холле отеля. Он удивился, но пошёл, не задавая вопросов. А когда он вошёл в холл, у него перехватило дыхание. — Папа! — закричал маленький мальчик, бросаясь к нему. Он присел на корточки, и сын обнял его за шею, смеясь, прижимаясь, и он почувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое и одновременно тяжёлое. Он поднял глаза и увидел Букет. Она стояла у стойки, улыбалась, сжимая сумку, и выглядела так, будто приехала на праздник. — Сюрприз! — сказала она. — Мы решили навестить тебя. Ты же не против? Он поднялся, держа сына на руках, и подошёл к ней, обнимая её одной рукой. Она поцеловала его в щёку, и он почувствовал запах её духов — привычный, домашний, который напомнил ему о другой жизни. О той жизни, в которой не было Синем. — Я не ожидал, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Мы хотели сделать тебе сюрприз, — сказала Букет. — Ты так долго не был дома. Мы соскучились. Он посмотрел на сына, который гладил его по щеке, и улыбнулся. Но в его голове уже мелькнула мысль о ней. О Синем, которая сейчас, наверное, стоит на площадке, ждёт его, и не знает, что его семья здесь. На площадке Синем сидела в своём кресле и чувствовала, как её тошнит. Она пыталась сосредоточиться на тексте, но слова расплывались перед глазами. Она уже несколько дней замечала, что что-то не так — слабость, странный вкус во рту, и эта тошнота, которая приходила волнами. — Синем, ты бледная, — сказала Сахра, подходя к ней с чашкой чая. — Ты опять не завтракала? — Я ела, — ответила она, но голос её дрожал. — Просто, наверное, отравилась. Вчера мы сидели в том кафе, помнишь? Может, что-то не то съели. Сахра посмотрела на неё, и в её глазах мелькнула тень. — Синем, — сказала она тихо, — ты думала, что это может быть? — Что именно? Сахра наклонилась к ней и прошептала почти в самое ухо: — Может, ты беременна? Синем замерла. Её дыхание перехватило, и она почувствовала, как мир вокруг неё начинает плыть. Она смотрела на Сахру, не веря своим ушам. — Беременна? — переспросила она, и голос её был почти беззвучным. — Я не хочу тебя пугать, — сказала Сахра, — но симптомы похожи. Ты уже давно не говорила о месячных. И эта тошнота… Синем, ты должна провериться. Она сидела, сжимая край кресла, и чувствовала, как внутри неё разрастается паника. Она знала, что это возможно. Она знала, что та ночь, когда он кончил в неё, могла иметь последствия. Она знала, что у неё была овуляция. Но она гнала от себя эти мысли, надеясь, что это просто совпадение. — Я не знаю, — сказала она, и голос её дрожал. — Я не знаю, что делать. — Сделай тест, — сказала Сахра. — Сегодня. Я куплю тебе. Мы проверим. Она кивнула, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле. Она знала, что должна узнать правду. Но она боялась того, что может её ждать. Синем не видела Озана весь день. Она слышала, что у него гости, но не спрашивала, кто. Она боялась. Когда она наконец вышла из трейлера, чтобы пойти в отель, она увидела его. Он стоял у входа, держа на руках маленького мальчика, рядом стояла женщина. Его жена. Его сын. Она замерла, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. Её дыхание перехватило, и она быстро отвернулась, чтобы он не увидел её лица. Она прошла мимо, не глядя на него, и он тоже не обернулся. Она пошла к себе, и в голове её звенел голос Сахры: «Может, ты беременна?» Она знала, что должна сказать ему. Но сейчас, когда он стоял там, с женой и сыном, она не могла. Она не могла разрушить его мир. Синем вошла в номер, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дрожат ноги. Руки тряслись, дыхание сбилось, и она смотрела в одну точку, пытаясь осознать то, что только что увидела. — Ну что? — раздался голос Сахры, которая уже сидела на кровати с телефоном в руках. — Я купила тест. Он у меня в сумке. Синем не ответила. Она медленно прошла в комнату и села на край кровати, чувствуя, как внутри неё всё пульсирует. Сахра подошла к ней, села рядом и положила руку ей на плечо. — Ты его видела? — спросила она тихо. — С женой? Синем кивнула, не поднимая головы. — Да, — сказала она, и голос её дрожал. — Они приехали. Он держал сына на руках. Она стояла рядом. Они выглядели так… по-семейному. — И что ты чувствуешь? — спросила Сахра, и её голос был мягким. — Я не знаю, — сказала Синем. — Я не знаю, что я чувствую. Я знаю только, что я боюсь. — Ты боишься теста? Или того, что он может быть положительным? Синем подняла голову, и в её глазах блестели слёзы. — Я боюсь всего, — сказала она. — Я боюсь, что беременна. Я боюсь, что он уйдёт, если узнает. Я боюсь, что он не уйдёт, если узнает. Я боюсь, что его жена узнает. Я боюсь, что я останусь одна. Сахра сжала её руку и сказала: — Ты не одна. Я здесь. И что бы ни случилось, мы справимся. Но сначала ты должна узнать правду. Она встала, подошла к своей сумке и достала маленькую коробочку. Протянула её Синем. — Иди, — сказала она. — Сделай это. Мы всё решим потом. Синем взяла тест, и её пальцы дрожали, когда она держала его в руках. Она встала и пошла в ванную. Сахра осталась сидеть, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее. Через несколько минут Синем вышла. Она была бледной, и её руки всё ещё дрожали. Она села на кровать, и они смотрели на тест, который лежал на столике. — Сколько ждать? — спросила она тихо. — Три минуты, — сказала Сахра. — Мы просто подождём. Они сидели молча, чувствуя, как время тянется бесконечно. Тишина в комнате была тяжёлой, почти осязаемой. И в этой тишине каждая секунда казалась вечностью. Они смотрели на тест, который лежал на столике, и каждая секунда тянулась бесконечно. Тишина в комнате была тяжёлой, почти осязаемой. Синем сжимала пальцы в кулаки, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле. Сахра сидела рядом, глядя на неё с тревогой, но молчала, давая ей пространство. Когда три минуты прошли, Синем медленно взяла тест в руки. Её пальцы дрожали, она перевернула его, и на экране появилась та самая линия. Вторая линия. Яркая, чёткая, не оставляющая сомнений. Положительно. Она замерла, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. — Синем? — тихо спросила Сахра, но она не отвечала. Синем смотрела на тест, и внутри неё всё рухнуло. Она знала, что это возможно. Она знала, что та ночь могла иметь последствия. Но теперь, когда это стало реальностью, она не знала, что делать. Она чувствовала, как внутри неё разрастается паника, страх, отчаяние. — Я беременна, — сказала она, и голос её был почти беззвучным. — Я беременна. Сахра подошла к ней, обняла и прижала к себе. — Тихо, тихо, — сказала она, поглаживая её по спине. — Мы справимся. Всё будет хорошо. — Как? — спросила Синем, и её голос сорвался. — Как это может быть хорошо? У него жена. У него сын. Он не может быть со мной. Он не может оставить их. — Ты ещё не знаешь, что он сделает, — сказала Сахра, но её голос был неуверенным. — Я знаю, — сказала Синем. — Я знаю, что он не может оставить их. И я не могу просить его об этом. Она вытерла слёзы и посмотрела на Сахру. — Я не скажу ему, — сказала она. — Я не могу. — Что? — переспросила Сахра. — Ты не можешь не сказать ему. — Могу, — сказала Синем, и её голос стал твёрже. — Это моя проблема. И я решу её сама. Сахра хотела возразить, но Синем подняла руку, останавливая её. — Пожалуйста, — сказала она. — Не сейчас. Дай мне время подумать. Сахра кивнула, но в её глазах была тревога. Она знала, что Синем приняла решение, которое может разрушить её жизнь. Но она также знала, что сейчас не может ничего изменить. Она могла только быть рядом. Телефон завибрировал на столике — как всегда, в одно и то же время. Каждый вечер, в десять, он звонил ей. Этот ритуал стал их маленькой тайной, их точкой опоры, их обещанием, что даже в разлуке они остаются связанными. Но сегодня этот звонок был как удар под дых. Она смотрела на экран, и имя «Озан» горело на нём, обжигая глаза. Она не могла ответить. Не могла говорить с ним, когда внутри неё уже росла новая жизнь, о которой она пока не знала, как сказать. — Ответь, — сказала Сахра, но Синем покачала головой. — Я не могу, — прошептала она. — Я не знаю, что сказать ему. Я не знаю, как сказать ему это. — Ты должна, — сказала Сахра. — Ты не можешь скрывать это от него. Синем закрыла глаза, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с вибрацией телефона. Она знала, что Сахра права. Она не могла скрывать это от него. Но она не знала, как сказать ему. Не сейчас, когда его жена и сын были здесь. Не сейчас, когда он был с ними. Телефон замолчал. На мгновение в комнате повисла тишина. Но через несколько секунд он зазвонил снова. Озан не сдавался. Он всегда звонил ей в одно и то же время, и она всегда отвечала. Она знала, что если она не возьмёт трубку, он придет. Он будет искать её. Она взяла телефон, дрожащими пальцами нажала «принять» и поднесла к уху. — Алло, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно слышалась дрожь. — Ты не взяла трубку, — услышала она его голос, такой знакомый, такой родной, и он сразу насторожился. — С тобой всё в порядке? — Да, — сказала она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я просто… я была в душе. — Ты звучишь странно, — сказал он, и она слышала в его голосе тревогу. — Что случилось? Ты плакала? Она прикусила губу, чтобы не заплакать. — Нет, — сказала она. — Всё в порядке. Просто устала. День был тяжёлым. — Я знаю, — сказал он, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Я тоже устал. Но я думал о тебе. Я всегда думаю о тебе. Она закрыла глаза, чувствуя, как его слова разрывают её сердце. Она не могла сказать ему. Не сейчас. — Мы можем поговорить завтра? — спросила она, и её голос дрогнул. — Я правда очень устала. — Конечно, — сказал он, но в его голосе слышалась та же тревога. — Но, Синем… — Да? — Я люблю тебя, — сказал он. Она замерла на мгновение, и её дыхание прервалось. Она знала, что он говорит это искренне, что он не играет, не притворяется. И это делало всё ещё сложнее. — Я тоже, — сказала она, и её голос был почти беззвучным. Она положила телефон на столик, и её руки всё ещё дрожали. Сахра обняла её, и они долго сидели молча, пока тьма за окном не стала совсем густой. Ночь прошла в тяжёлых, тревожных снах, полных обрывков голосов, детского смеха и его глаз, которые смотрели на неё с той же теплотой, что и в ту ночь. Она просыпалась несколько раз, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, и снова проваливалась в беспокойную дрёму. Утром она не встала. Сахра принесла ей чай, но она отставила его в сторону, не в силах сделать глоток. Голова гудела, перед глазами всё плыло, и внутри неё, где-то глубоко, уже начинало зарождаться новое чувство — странное, пугающее, но уже ощутимое. Сахра посидела с ней ещё час, потом заставила её выпить воды и ушла на площадку, пообещав, что если Озан спросит, она скажет, что Синем плохо себя чувствует и отдыхает. Она осталась одна в тишине номера, где каждый звук казался слишком громким. Она взяла телефон и открыла контакты. Пальцы сами нашли имя «Гизем». Её сестра. Та, кто всегда была рядом, даже когда мир рушился. Она нажала вызов и поднесла трубку к уху. — Синем? — голос Гизем был звонким, удивлённым. — Ты чего звонишь в такую рань? У тебя всё в порядке? — Нет, — сказала она, и голос её сорвался. — Гизем, мне нужна твоя помощь. — Что случилось? — в голосе сестры послышалась тревога. — Ты плачешь? — Я… я не знаю, как сказать это, — сказала Синем, и слёзы снова потекли по её щекам. — Я беременна. И я не знаю, что делать. Тишина. Потом Гизем выдохнула и сказала тихо, но твёрдо: — Я сейчас в аэропорт, и быстро к тебе. Дай мне адрес. — Ты не должна… — Синем, я сказала, я прилечу. Дай адрес. Она продиктовала адрес отеля, и Гизем сказала, что будет скоро. Она положила телефон и снова осталась одна, чувствуя, как внутри неё разливается странное облегчение. Она не знала, что скажет сестра. Но она знала, что теперь она не одна. И это было всё, что ей было нужно. Гизем прилетела в Мардин через четыре часа. Она была той, кто не задавала лишних вопросов, когда чувствовала, что сестре нужна поддержка. Она просто собрала сумку, взяла билет на ближайший рейс и оказалась здесь, в этом древнем городе, где ветер пах камнем и пылью, а её сестра сидела в номере отеля и боялась сделать следующий шаг. Она зашла в холл, быстро нашла нужный этаж, постучала в дверь и, когда Синем открыла, обняла её так крепко, что та на мгновение забыла, как дышать. — Я здесь, — сказала Гизем, и её голос был тёплым, но твёрдым. — Ты не одна. Синем хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она просто кивнула и позволила сестре провести её обратно в комнату. Они сели на кровать, и Гизем взяла её за руки, глядя прямо в глаза. — Рассказывай, — сказала она. — Всё. С самого начала. И Синем рассказала. О читке, о Мардине, о том, как она увидела его впервые, как почувствовала, что что-то меняется. О той ночи, о Берке, о том, как она пыталась убежать от себя. И о том, как она поняла, что беременна. Гизем слушала молча, не перебивая. Когда Синем замолчала, она сжала её руки и сказала: — Ты любишь его? Синем подняла глаза, и в них блестели слёзы. — Да, — сказала она. — Я люблю его. Но у него есть семья. Жена. Сын. И я не могу разрушить их жизнь. — А как же твоя жизнь? — спросила Гизем. — Ты собираешься просто уйти? Скрыть от него, что ты беременна? — Я не знаю, — сказала Синем, и её голос дрогнул. — Я не знаю, что делать. Гизем обняла её и прошептала: — Ты не должна принимать решение сейчас. Но ты должна знать, что я всегда буду рядом. Что бы ты ни решила, я поддержу тебя. Гизем отпустила сестру, услышав настойчивый стук, и направилась к двери. Она не спрашивала, кто это, просто открыла, и на пороге стоял он. Высокий, взволнованный, с телефоном в руке, на котором горел её номер. Он смотрел мимо Гизем, ища взглядом Синем, и когда увидел её на кровати, сделал шаг вперёд. — Синем, ты не брала трубку, — сказал он, и его голос был хриплым, почти сбившимся. — Сахра сказала, что ты плохо себя чувствуешь. Что случилось? Гизем шагнула в сторону, закрывая ему проход, и посмотрела на него с той смесью любопытства и настороженности, которая была у неё всегда, когда она видела мужчину, способного разбить сердце её сестре. — Ты, наверное, Озан, — сказала она, и её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Я Гизем, её сестра. Он перевёл взгляд на неё, и на мгновение его лицо смягчилось, но напряжение не ушло. — Простите, — сказал он. — Я просто волновался. Она не отвечала на звонки. Синем поднялась с кровати, чувствуя, как её ноги дрожат. Она подошла к двери и встала рядом с сестрой, встречая его взгляд. — Я в порядке, — сказала она, но её голос дрожал. — Просто устала. — Ты не в порядке, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я вижу. Что-то случилось. Скажи мне. Она смотрела на него, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь, как его глаза ищут ответ в её взгляде. Она не могла сказать ему правду. Не сейчас, когда его жена и сын были в этом же отеле. Она откашлялась, приложила руку к груди и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Я, наверное, просто простыла. Сахра вчера говорила, что я бледная. Наверное, ветер и кондиционеры. Он нахмурился, но не отпустил её руки. — Я отвезу тебя в больницу, — сказал он, и в его голосе была твёрдость. — Нельзя оставлять это без внимания. Она покачала головой, освобождая руку из его хватки. — Не надо, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я уже принимаю лекарства. Мне нужно просто отдохнуть. — Ты уверена? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты выглядишь так, будто… — Я уверена, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Мне нужно просто поспать. И остаться одной на несколько часов. Он смотрел на неё, и она видела, как его глаза пытаются прочитать её, как он хочет верить, но что-то мешает ему. Он кивнул, но в его взгляде осталась тревога. — Если тебе что-то понадобится, — сказал он, — я рядом. — Я знаю, — сказала она, и её голос дрогнул. — Спасибо. Вечером Синем решила выйти из номера. Ей нужно было подышать, почувствовать себя живой, отвлечься от мыслей, которые душили её. Гизем поддержала её, и они спустились в холл, а оттуда — в небольшой ресторанчик при отеле. Они сели за столик у окна, заказали чай, и Синем смотрела на улицу, чувствуя, как тишина между ними становится тяжелее. — Ты хочешь рассказать ему? — спросила Гизем, нарушая молчание. — Я не знаю, — ответила Синем, отводя взгляд. — Я не знаю, что делать. — Ты должна подумать о себе, — сказала Гизем. — О ребёнке, ему нужен отец. — Я думаю, — сказала Синем, и её голос дрогнул. — Я постоянно думаю. Она замолчала, и в этот момент она увидела их. Они вошли в ресторан — он, его жена и сын. Озан держал мальчика за руку, и малыш что-то рассказывал, жестикулируя, а он слушал с той улыбкой, которую Синем знала так хорошо. Букет шла рядом, поправляя волосы, и вся эта картина была до боли идеальной — семья, которая выглядела счастливой, целой. Она почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Она смотрела, как он поднимает сына на руки, как мальчик обнимает его за шею, как он смеётся, когда Озан целует его в щёку. Она видела, как Букет касается его плеча, и он улыбается ей в ответ. Всё это было так естественно, так привычно, и она чувствовала себя лишней, как будто она была тенью, которая не имеет права вторгаться в этот мир. — Синем, — тихо сказала Гизем, заметив её взгляд. Она смотрела, как они садятся за стол, как Озан помогает сыну сесть на стул, как Букет смеётся над чем-то. Она видела его счастливым — по-настоящему, по-другому. И она понимала, что он не может оставить их. Он не может разрушить то, что построил. Она отвела взгляд и почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Она считала, что скрыть правду от него, это правильное решение. Но оно разрывало её сердце на части. Она видела, как он смеётся с сыном, как он гладит его по голове, как он смотрит на жену с той теплотой, которая была у него и для неё. Она видела, как он счастлив. И она знала, что не может встать между ними. — Я уеду, — сказала она. — Я уеду в Стамбул, как только съёмки закончатся. Я не скажу ему. И я буду жить дальше. Гизем взяла её за руку и сжала её пальцы. — Я буду рядом, — сказала она. — Что бы ты ни решила, я буду рядом. Синем кивнула, но её взгляд всё ещё был прикован к ним. Она смотрела, как он поднимает сына на руки, как мальчик смеётся, как его глаза сияют, когда он смотрит на отца. Она знала, что это правильно. Но это не делало боль меньше. Она стала холодной. Сначала он не замечал — списывал на усталость, на сложные сцены, на то, что она просто вымотана. Но дни шли, а её взгляд, который раньше искал его, теперь скользил мимо. Она перестала задерживаться рядом, перестала улыбаться ему одними глазами, перестала оставлять те короткие, почти случайные касания, которые держали его на плаву. Он пытался подойти, спросить, но она всегда находила причину. «Я устала», «У меня голова болит», «Мне нужно готовиться к сцене». Он слышал её голос — ровный, спокойный, почти безразличный. И это разрывало его сильнее, чем любая ссора. Он звонил ей вечером. Она не брала трубку. Писал — она отвечала через час короткими, сухими сообщениями. Он не понимал, что произошло, но чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. За три дня до конца съёмок он не выдержал. Он поймал её в коридоре, когда она возвращалась в номер. Она шла быстро, опустив голову, и, когда он встал перед ней, остановилась, но не подняла взгляда. — Синем, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём звучала та же боль, которую он носил в себе несколько дней. — Что происходит? Она молчала. Её руки сжимали сумку, но она не смотрела на него. — Я прихожу к тебе, звоню, но ты всегда занята, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Ты не отвечаешь, ты избегаешь меня. Я должен знать, почему. Она медленно подняла голову, и он встретил её взгляд. Её глаза были пустыми, но в них он увидел ту же боль, которая была в нём. И он понял, что она тоже страдает. — Озан, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Я не люблю тебя. Он замер. Слова ударили по нему, как пощёчина. Он смотрел на неё, не веря своим ушам. — Что? — спросил он, и его голос был почти беззвучным. — Ты слышал меня, — сказала она, и её голос не дрогнул. — Это был просто… адреналин. Игра. Сценарий. Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри него рушится всё, что он строил в своём сердце. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. — Ты врёшь, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я знаю, что ты врёшь. — Я не вру, — сказала она, и её голос был ровным. — Мне жаль, если я причинила тебе боль. Но я не хочу продолжать это. Давай просто закончим. Он стоял перед ней, чувствуя, как слова застревают в горле. Внутри него всё дрожало — от гнева, от боли, от того, что он не мог ничего сделать. Её голос был ровным, почти безразличным, но он знал её. Он знал, что она лжёт. — Синем, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я знаю, что ты врёшь. Я вижу это. Она подняла на него глаза, но в них уже не было той искры, которую он так любил. Только усталость и твёрдое решение. — Озан, — сказала она, и её голос был мягким, но в нём звучала та же сталь, что и в его. — Мне пора идти. Она шагнула в сторону, чтобы обойти его, но он взял её за руку. Не сильно, не навязчиво — просто остановил её. — Я не могу так просто уйти, — сказал он, и его голос дрогнул. — Не могу просто поверить в то, что ты говоришь. Она смотрела на него, и он видел, как её глаза становятся влажными, как она борется с собой. Она освободила руку и сделала шаг назад. — Прости, — сказала она, и её голос был почти шёпотом. — Прости, Озан. Он отпустил её, чувствуя, как внутри него всё рушится. Она развернулась и пошла к своей двери, не оглядываясь. Он стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, как его сердце разрывается на части. Тишина была такой плотной, что он слышал, как бьётся его сердце — глухо, тяжело, словно пыталось пробить грудную клетку. Он не мог двинуться с места. Он не мог дышать. — Синем, — прошептал он, и его голос был почти беззвучным, словно он просил ветер вернуть её. Он сделал шаг к двери, но остановился. Он знал, что она не откроет, знал, что если постучит, она не ответит, знал, что она приняла решение, и он не мог его изменить. Он развернулся и пошёл по коридору, чувствуя, как его ноги становятся ватными. Дошёл до своего номера, открыл дверь, зашёл внутрь и закрыл её за собой. Он не включил свет, просто стоял в темноте, чувствуя, как внутри него всё рушится. Озан сел на кровать, опустил голову на руки и почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Он не плакал много лет, не позволял себе этой слабости. Но сейчас он не мог сдержать их. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. Он позволял себе чувствовать эту боль, потому что она была единственным, что осталось от неё. Озан прошёл к бару, налил себе виски, выпил залпом. Затем ещё один. Он не хотел думать, не хотел чувствовать, хотел просто исчезнуть, лёг на кровать, глядя в потолок, и позволил алкоголю сделать своё дело. Он отключился, провалившись в тяжёлый, пустой сон, в котором не было ничего — ни её лица, ни её голоса, ни той боли, которая разрывала его на части. Синем проснулась с первыми лучами солнца. Она почти не спала, ворочалась, думала, перебирала в голове те слова, которые сказала ему. Она знала, что не сможет повторить их снова, знала, что если увидит его, то сломается. Она быстро собрала чемодан, оделась в то, что было под рукой. Договорилась с режиссёром — сказала, что ей нужно срочно вернуться в Стамбул по личным причинам. Он удивился, но не стал спрашивать. Она попрощалась с Сахрой, обняла её, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты уверена, что не хочешь попрощаться с ним? — спросила Сахра, и её голос был мягким. — Я не могу, — сказала Синем, и её голос дрогнул. — Я не смогу, если увижу его. Она взяла такси в аэропорт и всю дорогу смотрела на убегающий город. Мардин оставался позади — его древние стены, его ветер, его запах, и он. Она знала, что больше никогда не вернётся сюда. И она знала, что оставляет здесь часть себя, которую уже не сможет вернуть. Когда самолёт оторвался от земли, она смотрела в иллюминатор на горы, которые становились всё меньше, и чувствовала, как внутри неё разливается пустота. Она не плакала. Просто смотрела вперёд, зная, что её жизнь изменилась навсегда. И что она должна жить дальше, даже если это значит жить без него. Озан очнулся от резкого, пронзительного света, пробивавшегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Голова гудела, во рту было сухо, и несколько секунд он не мог понять, где находится. Потом память вернулась — ударом, от которого перехватило дыхание. Он резко сел на кровати, чувствуя, как пустота внутри него снова заполняет всё пространство. Взял телефон, набрал её номер. Гудки. Долгие, пустые. Сбросил, набрал снова. Тот же механический голос: «Абонент недоступен». Он попытался написать ей, но сообщение не доставлялось, Синем отключила телефон. Он встал, пошатываясь, и прошёл в ванную, плеснул холодной водой в лицо. В зеркале увидел своё отражение — красные глаза, осунувшееся лицо, несколько дней щетины. Озан не узнавал себя. Он оделся, вышел в коридор и направился к её номеру. Постучал. Тишина. Постучал снова, громче, но никто не ответил. — Синем! — крикнул он, и голос его сорвался. Тишина. Он спустился в холл и подошёл к стойке администратора. Девушка подняла голову и улыбнулась той же профессиональной улыбкой, что и всегда. — Госпожа Синем выписалась сегодня утром, — сказала она. — Она уехала в аэропорт около шести утра. Он замер. Шесть утра. Она уехала, пока он спал, пока он пытался заглушить боль виски. Она уехала, не попрощавшись, не оставив записки, ничего. Она просто исчезла. Озан достал телефон, снова набрал её номер. «Абонент недоступен». Он сжал телефон в руке, чувствуя, как внутри него разрастается пустота. Он не знал, что делать, знал только одно — она ушла. И он не знал, сможет ли он когда-нибудь пережить это. Прошли недели. Синем поселилась в своей старой квартире в Стамбуле, но Гизем была с ней почти постоянно. Сестра взяла на себя всё — готовку, походы в магазин, разговоры по ночам, когда Синем не могла уснуть. Она не задавала лишних вопросов, не пыталась давить, просто была рядом, и это было главное. Синем старалась жить дальше. Она работала над новыми проектами, но без того огня, который был раньше. Она избегала новостей о «Далёком городе» и о нём. Она не искала его имени в интернете, не смотрела его фотографии, не читала о том, что происходит на съёмках. Она просто жила, стараясь не вспоминать. Но иногда, по ночам, когда город за окном затихал, она клала руку на живот и чувствовала, как внутри неё растёт новая жизнь. Она знала, что это девочка. Она чувствовала это. И это давало ей силы двигаться дальше. На семнадцатой неделе они поехали на УЗИ. Гизем держала её за руку, пока врач водила датчиком по её животу. На экране появилось маленькое тельце — уже сформированное, с крошечными ручками и ножками, с бьющимся сердцем, которое было слышно в динамике. — Поздравляю, — сказал врач, улыбаясь. — У вас будет девочка. Синем замерла, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое. Она смотрела на экран, на маленькое существо, которое росло внутри неё, и чувствовала, как её глаза наполняются слезами. — Девочка, — прошептала она, и голос её дрогнул. Гизем сжала её руку и улыбнулась. — Племяшка будет,— сказала она. — Как я счастлива! Синем кивнула, чувствуя, как внутри неё разливается странное спокойствие. Она не знала, как сложится её жизнь, но знала, что она будет любить этого ребёнка. Она будет любить её больше, чем что-либо в этом мире. — У меня будет девочка, — сказала она, глядя на экран. — У меня будет доча. Гизем обняла её, и они сидели так, глядя на маленькое чудо на экране. Синем знала, что всё будет хорошо. Она знала, что у неё есть всё, что ей нужно — сестра, поддержка, любовь к ребёнку. И она знала, что, что бы ни случилось, она справится. Ради дочери. У Синем уже была 23 неделя. Живот стал заметным, каждый день чувствовался всё тяжелее. Ходить было трудно, спать — неудобно, и она всё чаще ловила себя на мысли, что устаёт быстрее, чем раньше. Гизем взяла на себя почти всё — готовку, уборку, походы в магазин. Иногда приезжала мама, привозила домашнюю еду, гладила её по голове и говорила: «Ты справишься, дочка». Отец тоже помогал — привозил продукты, забирал Гизем, когда та оставалась на ночь, молчаливо поддерживал её, не задавая вопросов. Синем знала, что родители догадываются. Они не спрашивали, кто отец ребёнка, но смотрели на неё с той тихой тревогой, которая была громче любых слов. Берк появился через месяц после того, как она вернулась в Стамбул. Он заявился к ней домой, без звонка, с перекошенным лицом. Она открыла дверь, и его взгляд сразу упал на её живот. Он замер, потом усмехнулся — криво, зло. — Ты беременна, — сказал он, и в голосе не было вопроса. — Да, — ответила она, и голос её был ровным. — От меня? Она молчала. Секунду, другую. Он всё понял. — Ясно, — сказал он, и его голос стал ледяным. — Ясно, Синем. Он развернулся и ушёл. Хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла. Он не спросил, как она, не спросил, нужна ли помощь, не спросил, чей это ребёнок. Он просто ушёл в закат, оставив её стоять в прихожей, чувствуя, как внутри неё разрастается пустота и облегчение одновременно. — Хорошо, что он ушёл, — сказала Гизем, когда Синем закрыла дверь. — Ты заслуживаешь лучшего. — Я знаю, — сказала Синем, но в её голосе не было уверенности. Она не плакала. Она просто пошла на кухню, налила воды, выпила и села на стул, чувствуя, как внутри неё шевелится маленькая жизнь. Она положила руку на живот и прошептала: — Мы справимся. В один из тёплых вечеров она решила выйти в парк. Гизем пошла с ней, но отвлеклась на киоск с мороженым, и Синем осталась сидеть на скамейке под старой липой, глядя на играющих детей. Вдруг в плечо прилетел мячик. На скамейке рядом с ней лежал яркий мячик, а по траве к ней уже бежал мальчик — запыхавшийся, с растрёпанными волосами и смеющимися глазами. — Извините! — крикнул он, подбегая, и протянул руки, чтобы забрать мяч. — Я не хотел в вас попасть! Она улыбнулась, подняла мяч и протянула ему. Но когда их пальцы встретились, она замерла. Она узнала его — этот разрез губ, этот взгляд, этот смех, который она слышала в тот вечер в ресторане, когда он держал своего отца за руку. Это был Озан-Али. Сын Озана. — Ой, а у вас тоже будет ребёночек, — сказал Озан-Али,и его глаза загорелись. — А как вас зовут? — Синем, — сказала она, чувствуя, как внутри неё разливается странное тепло. — Приятно познакомиться, — сказал он, забирая мяч. — Я Озан-Али. Мальчик сел на скамейку рядом с ней, свесив ноги, и с любопытством уставился на её округлившийся живот. Его глаза сияли, и в них было то самое детское любопытство, которое не знает границ. — А кто у вас там? — спросил он, показывая пальцем на её живот. — Мальчик или девочка? Она улыбнулась, чувствуя, как внутри неё разливается странное тепло. Она не ожидала, что этот разговор будет таким лёгким, но с ним было просто. — Девочка, — ответила она. — У меня будет дочка. — Ого! — его глаза расширились. — А как её назовут? Она задумалась на мгновение, потом сказала, почти не раздумывая: — Я ещё не придумала. Может быть, ты поможешь мне выбрать имя? — Я знаю! — закричал он, подпрыгивая на скамейке. — Назовите её Элиф! Это красивое имя. У меня в садике была девочка Элиф, она умела прыгать через скакалку лучше всех! Она рассмеялась — впервые за долгое время, искренне, легко. — Элиф, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Мне нравится. Я подумаю. Он снова посмотрел на её живот и протянул руку, но остановился, глядя на неё с вопросом. — Можно потрогать? — спросил он. — Мой папа говорит, что там малыш шевелится. Я хочу почувствовать. Она кивнула, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое. Он осторожно положил ладошку на её живот, и в этот момент малышка внутри неё шевельнулась, будто почувствовала его прикосновение. — Ой! — закричал он, отдергивая руку, но потом снова приложил её. — Она шевелится! Она меня чувствует! — Да, — сказала Синем, и голос её дрогнул. — Она тебя чувствует. Он засмеялся, и этот смех был таким чистым, что у неё защипало в глазах. Она смотрела на него, на его светлые волосы, на его улыбку, и думала о том, что этот мальчик — часть Озана. Часть того, что она оставила позади. — Озан-Али! — раздался голос откуда-то сбоку. — Озан-Али, ты где? Она узнала этот голос. Она узнала его с первого звука. Сердце пропустило удар, и она почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Голос был низким, хриплым, немного встревоженным — голос Озана. Мальчик поднял голову и закричал в ответ: — Папа! Я здесь! Тут тётя, у неё будет девочка! Я уже придумал ей имя! Она замерла. Она не могла дышать. Её руки задрожали, и она смотрела в ту сторону, откуда доносился голос, зная, что через секунду он появится. Озан вышел из-за деревьев, и их взгляды встретились. Он замер на месте, словно его парализовало. Его глаза расширились, когда он увидел её, когда он увидел её живот. Её рука лежала на животе, и он смотрел на это, переваривая, осознавая, чувствуя, как мир рушится и строится заново. Он подошёл ближе, и каждый его шаг отдавался у неё в груди. Он остановился в шаге от скамейки, и его взгляд снова скользнул по её округлившемуся животу, по тому, как её рука лежала на нём, защищая, оберегая. Он не мог оторвать глаз. — Папа! — закричал Озан-Али, подпрыгивая рядом. — Это Синем! Я случайно мячиком в неё попал, но она не злится! И у неё в животике девочка! Я уже придумал имя — Элиф! Правда, красиво? Он перевёл взгляд на сына, потом снова на неё. Его голос был хриплым, когда он заговорил: — Привет, Синем. — Привет, Озан, — ответила она, и её голос звучал ровно, но внутри неё всё дрожало. Он не знал, что сказать. Она не знала, что ответить. Мальчик бегал вокруг них, что-то рассказывал про мяч и про друзей, но они не слышали его. Они смотрели друг на друга, и между ними висело всё — невысказанное, недосказанное, то, что они оба прятали так долго. — Ты… — начал он, но запнулся, снова посмотрев на её живот. — Ты беременна. Она кивнула, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле. Она не знала, что скажет он. Она не знала, что она сама скажет. Озан задержал взгляд на её животе, потом перевёл его на её лицо, и на его губах появилась лёгкая, почти неуверенная улыбка. — Я рад за тебя, — сказал он, и его голос был мягким, но в нём слышалась та же боль, которую она чувствовала в себе. — Правда. Я рад, что у тебя всё хорошо. Она замерла. Синем не ожидала этого. Она думала, что он спросит, что он догадается, что он поймёт. Но он не понял. Он просто смотрел на неё и говорил, что рад за неё. — Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул. — Это много для меня значит. Он кивнул, но его взгляд всё ещё был прикован к ней, и в нём было что-то, что она не могла прочитать. Он хотел что-то сказать, но в этот момент Озан-Али подбежал к ним и схватил его за руку. — Папа, пойдём, там качели! — закричал он, дёргая его за руку. Он посмотрел на сына, потом снова на неё, и его голос стал тише. — Мы поговорим позже, — сказал он. — Хорошо? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Озан-Али, уже стоявший рядом с отцом, вдруг отпустил его руку и подбежал к Синем. Он посмотрел на неё снизу вверх, потом перевёл взгляд на её живот и протянул руку, но остановился, ожидая разрешения. — Можно я попрощаюсь с Элиф? — спросил он, и в его глазах был тот же свет, который она видела у Озана, когда он смотрел на неё в Мардине. Она не могла отказать ему. Она кивнула, и он осторожно положил ладошку на её живот, наклонился и прошептал почти в самую кожу: — Привет, Элиф. Меня зовут Озан-Али. Ты ещё маленькая, но когда вырастешь, я научу тебя играть в мяч. И кататься на качелях. И не бояться собак. Договорились? Она почувствовала, как внутри неё всё сжимается, как слёзы подступают к глазам. Малышка внутри неё шевельнулась, будто отвечая ему, и он засмеялся, отдернув руку. — Она меня слышит! — сказал он, глядя на неё с восторгом. — Она правда меня слышит! — Да, — сказала она, и голос её дрогнул. — Она тебя слышит. Он ещё раз погладил её живот, потом поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. — До свидания, Синем, — сказал он. — До свидания, Элиф. Он развернулся и побежал к отцу, который стоял в нескольких шагах и смотрел на них. Озан взял сына за руку, но перед тем как уйти, он снова посмотрел на Синем. Его взгляд был тяжёлым, и она не могла прочитать его — там была боль, вопрос, что-то ещё, чего она не могла назвать. Он ничего не сказал. Он просто развернулся и пошёл к выходу из парка, уводя сына. Она сидела на скамейке, глядя им вслед, и чувствовала, как внутри неё разливается пустота и надежда одновременно. Она знала, что он вернётся. Она знала, что не сможет скрывать это вечно. И она знала, что когда он узнает правду, всё изменится. Но сегодня она просто сидела и смотрела, как они уходят, и позволяла себе дышать.

***

Несколько недель спустя. Она сидела на диване, перелистывая книгу, когда почувствовала первый укол. Сначала она подумала, что это просто ложная тревога, то, о чём предупреждали врачи — тренировочные схватки, которые бывают на последних неделях. Она положила руку на живот, погладила его, прошептала: — Тише, малышка. Ещё рано. Но через десять минут боль вернулась, сильнее, глубже, и она почувствовала, как что-то тёплое стекает по ногам. Она опустила голову и увидела воду на полу. — Гизем! — крикнула она, но в квартире было тихо. Гизем вышла в магазин за продуктами, сказав, что вернётся через полчаса. Она встала, чувствуя, как ноги дрожат, и сделала несколько шагов к телефону, лежавшему на столике. Каждый шаг был тяжелее предыдущего, и она чувствовала, как боль нарастает, сжимая её живот. Она взяла телефон, её руки тряслись, и она набрала номер скорой помощи. Голос на том конце был спокойным, ровным, но она едва слышала его — её собственное дыхание было слишком громким. — Скорая помощь, слушаю вас. — У меня... у меня начались схватки, — сказала она, и голос её сорвался. — Воды отошли. Я одна. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь. — Успокойтесь, — сказал голос. — Назовите ваш адрес. Она продиктовала адрес, чувствуя, как боль нарастает, как схватка сжимает её тело, заставляя дышать чаще. — Всё будет хорошо, — сказали ей. — Скорая уже выехала. Постарайтесь не паниковать. Лягте на бок и ждите. Она положила телефон, чувствуя, как слёзы текут по её щекам. Она смотрела на дверь, надеясь, что Гизем вернётся раньше, но её не было. — Гизем, — прошептала она, и её голос дрожал. — Пожалуйста, вернись. Она попыталась лечь на бок, как советовал голос, но боль была слишком сильной, чтобы она могла двигаться. Она сжимала подушку, чувствуя, как её тело работает, как оно готовится к тому, что должно произойти. Она не знала, сколько времени прошло — минута, пять, десять. Но когда она услышала звук сирены, она почувствовала, как внутри неё разливается облегчение. — Они приехали, — прошептала она, глядя в потолок. — Они приехали. Она закрыла глаза, чувствуя, как боль снова накрывает её, и в этом потоке боли и страха она думала только об одном: о своей дочери, которая скоро появится на свет. Она знала, что должна держаться ради неё. И она держалась. Гизем забежала в подъезд с пакетами в руках, когда увидела машину скорой помощи у входа. Сердце ушло в пятки. Она бросила пакеты на асфальт и рванула вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки. Дверь квартиры была открыта, внутри суетились врачи. — Синем! — крикнула она, врываясь в комнату. Синем лежала на носилках, бледная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, её рука сжимала край подушки. Увидев сестру, она выдохнула с облегчением. — Гизем… — прошептала она, и её голос дрожал. — Я здесь, — сказала Гизем, подбегая к ней и хватая за руку. — Я здесь, я с тобой. — Вы родственница? — спросил врач, уже поднимая носилки. — Да, я её сестра. Я поеду с вами. — Хорошо, быстрее, у неё активная родовая деятельность. Они вынесли Синем из квартиры, спустили по лестнице и аккуратно загрузили в машину скорой. Гизем забралась следом, не отпуская её руки. Сирена включилась, машина рванула с места, и Синем почувствовала, как боль снова накрывает её, сильнее, чем раньше. — Дыши, — сказала медсестра, кладя руку на её плечо. — Глубоко, ровно. Ты справишься. — Слышишь? — сказала Гизем, сжимая её руку. — Ты справишься. Ты сильная. Синем кивнула, чувствуя, как слёзы текут по её щекам. Она сжала зубы, когда следующая схватка накрыла её, и она почувствовала, как её тело работает, как оно готовится к тому, что должно произойти. В больнице всё произошло быстро. Её перевели в родильную палату, и Гизем не отходила от неё ни на шаг. Синем сжимала её руку, когда схватки становились всё сильнее, и тихо молилась, чтобы всё прошло хорошо. Она не знала, сколько времени прошло — часы, минуты, но когда она услышала первый крик, мир остановился. — Поздравляем, — сказала акушерка, поднимая маленькое тельце. — У вас девочка. Синем заплакала, чувствуя, как слёзы облегчения текут по её щекам. Она протянула руки, и ей положили на грудь тёплый, дрожащий комочек. Маленькая девочка, с тёмными волосами, сжатыми кулачками, открыла глаза на мгновение — и посмотрела на неё. — Здравствуй, Элиф, — прошептала Синем, и голос её дрожал. — Доченька. Гизем плакала рядом, сжимая её плечо. — Она прекрасна, — сказала она. — Ты сделала это. Элиф закричала громче, и Синем прижала её к себе, чувствуя, как внутри неё разливается что-то новое — любовь, которая была сильнее всего, что она когда-либо чувствовала. Прошли недели. Маленькая Элиф росла, и каждый день приносил Синем что-то новое. Она просыпалась среди ночи от её крика, кормила, укачивала, пела тихие песни, и в этом бесконечном ритме была её жизнь. Она почти не спала, почти не ела, но каждый раз, когда Элиф смотрела на неё своими большими глазами, всё становилось на свои места. Но была одна вещь, которую она не могла игнорировать. Элиф росла, и её черты становились всё отчётливее. Те же тёмные глаза, тот же разрез губ, тот же лёгкий изгиб бровей, который она помнила по его лицу. Она была точной копией Озана. Она сидела на кровати, держа дочь на руках, и смотрела на неё, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое и одновременно болезненное. Элиф улыбнулась ей — той же улыбкой, которую она видела у него, когда он смотрел на неё в Мардине. — Ты похожа на него, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Ты так похожа на него. Элиф засмеялась, и этот смех был таким же чистым, как у Озан-Али в парке. Синем закрыла глаза и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она знала, что не может скрывать это вечно. Она знала, что однажды он увидит её. И тогда всё изменится. Гизем зашла в комнату и увидела сестру, сидящую с ребёнком на руках, и её заплаканное лицо. Она подошла, села рядом и положила руку ей на плечо. — Ты думаешь о нём? — спросила она. — Я не могу перестать, — сказала Синем, и голос её дрожал. — Она так похожа на него. Я вижу его в ней каждый день. Я не могу скрывать это. — Ты не должна скрывать, — сказала Гизем. — Ты должна сказать ему правду. — Я не могу, — сказала Синем. — Я не могу разрушить его жизнь. — А что насчёт твоей жизни? — спросила Гизем. — Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой. И Элиф заслуживает знать своего отца. Синем посмотрела на дочь, которая уже засыпала у неё на руках. Она чувствовала, как её сердце разрывается на части. — Я подумаю об этом, — сказала она тихо. Гизем не стала настаивать. Она просто обняла её и прошептала: — Я рядом. Что бы ты ни решила, я рядом.

***

Прошло несколько недель с тех пор, как Элиф появилась на свет. Синем привыкала к новой жизни — к бессонным ночам, к кормлениям, к тихим прогулкам по району, когда девочка засыпала в коляске. Иногда она выходила в тот самый парк, где встретила Озан-Али. Она не знала, зачем идёт туда — может, чтобы снова увидеть его, может, чтобы доказать себе, что она может быть там, где всё началось, и не сломаться. В тот день было солнечно, и она катила коляску по тенистой аллее, наклоняясь к дочке и что-то тихо напевая. Элиф гулила, сжимала кулачки и смотрела в небо своими большими, тёмными глазами. — Смотри, какие птицы, — сказала Синем, показывая на стаю, пролетающую над головой. — Видишь? Они летят высоко-высоко. Элиф засмеялась, и её смех был похож на колокольчик. Синем улыбнулась и остановилась, чтобы поправить ей одеяло. И в этот момент она подняла голову. Озан сидел на той самой скамейке, где она тогда встретила Озан-Али. Он был один, смотрел куда-то вдаль, и в его руках не было телефона, не было книги — ничего. Он просто сидел, и его лицо было задумчивым, почти потерянным. Она замерла. Он не видел её. Она могла развернуться и уйти. Она должна была развернуться и уйти. Но ноги приросли к земле. Элиф запищала, привлекая его внимание. Озан повернул голову — и увидел их. Увидел её. И коляску. И маленькую девочку внутри. Он медленно встал, и она видела, как его глаза расширились, как он смотрел на ребёнка, на её лицо, на её тёмные волосы. Она не двигалась с места. — Синем, — сказал он, и голос его был почти беззвучным. Она молчала. Он подошёл ближе, и его взгляд не отрывался от коляски. Он остановился в шаге от неё, и когда он посмотрел на Элиф, его лицо изменилось. Она видела это — как внутри него что-то переворачивается, как он узнаёт, как он понимает. Элиф улыбнулась ему той же улыбкой, которую он видел в её матери — и в себе. — Это… — начал он, но не закончил. — Это Элиф, — сказала она, и её голос дрогнул. — Моя дочь. Он смотрел на девочку, на её глаза, на её улыбку, и его дыхание стало прерывистым. Он подошёл ближе, и она чувствовала, как его руки дрожат, когда он наклоняется к коляске. — Синем, — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Это мой ребёнок? Синем кивнула, и слёзы потекли по её щекам. Она не могла говорить, не могла дышать. Озан поднял голову и посмотрел на неё. Долго. Так, что она почувствовала, как его взгляд проходит сквозь неё, забирая всё — страх, боль, надежду, которую она прятала так долго. В его глазах стояли слёзы, и она видела, как он сглатывает, пытаясь справиться с тем, что накрыло его. — Синем, — сказал он, и его голос был хриплым, почти сломанным. — Почему ты не сказала мне? — Я так боялась, — сказала она, и её голос сорвался. — Я так боялась, что ты не захочешь её. Что ты не захочешь нас. Он поднял голову и посмотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что она почувствовала, как её сердце сжимается. — Как ты могла так думать? — спросил он, и его голос дрогнул. — Как ты могла подумать, что я не захочу свою дочь? Она вытерла слёзы, но они всё текли и текли. — Я не хотела разрушать твою жизнь, — сказала она. — Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя обязанным. Я думала, что так будет лучше. — Лучше? — переспросил он, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — Ты думала, что мне будет лучше жить, не зная о ней? Озан смотрел на неё, чувствуя, как внутри него всё рушится и собирается заново. Слова застревали в горле, и он не мог вымолвить ни звука. Он просто перевёл взгляд на Элиф, которая смотрела на него своими большими, тёмными глазами, и в этом взгляде было всё — и он, и она, и то, что соединяло их навсегда. Он медленно, почти боясь спугнуть, протянул руки к ней. Синем кивнула, и он осторожно поднял девочку с коляски. Элиф была лёгкой, тёплой, пахла молоком и чем-то детским, таким хрупким, что он боялся дышать. Он прижал её к груди, чувствуя, как её маленькое сердечко бьётся рядом с его, и внутри него что-то оборвалось. Он закрыл глаза, когда его нос коснулся её макушки. Она пахла так, как пахнет только то, что ты любишь больше жизни. Она пахла домом, которого у него никогда не было. Он поцеловал её в лоб, и слёзы потекли по его щекам — горячие, быстрые, которые он не мог сдержать. — Доченька, — прошептал он, и голос его сорвался. — Моя маленькая девочка... моя Элиф. Он прижал её к себе ещё крепче, и она зашевелилась, приоткрыла глаза, посмотрела на него и улыбнулась — беззубой, доверчивой улыбкой, которая разбила его сердце на тысячи кусочков и собрала заново. Он улыбнулся ей в ответ, чувствуя, как слёзы смешиваются с этой улыбкой, как внутри него разливается что-то новое — что-то, что он никогда не чувствовал раньше. Синем стояла рядом, глядя на них, и её руки дрожали. Она видела, как он держит их дочь, как он плачет, как он улыбается, как он шепчет ей те слова, которые она так долго боялась услышать. Она чувствовала, как её сердце разрывается от любви к ним обоим. Он поднял голову и посмотрел на неё. Его глаза были мокрыми, но в них было столько света, что она не могла отвести взгляда. Он аккуратно, с той же благоговейной осторожностью, опустил Элиф обратно в коляску. Девочка загулила, помахала ручкой, будто прощаясь с ним, и он улыбнулся ей сквозь слёзы. Он выпрямился, вытер мокрое лицо тыльной стороной ладони и повернулся к Синем. Он смотрел на неё — на её заплаканное лицо, на её дрожащие руки, на её глаза, в которых была надежда и страх одновременно. Он сделал шаг к ней, и его голос дрогнул, когда он заговорил: — Я не ожидал такого от тебя, Синем. Я не ожидал, что ты сможешь носить это в себе так долго. Что ты решишь всё за нас двоих. Она хотела что-то сказать, но он покачал головой, останавливая её. Озан стоял перед ней, и его голос дрогнул, но в нём появились стальные нотки, которых она раньше не слышала. Его взгляд стал жёстче, губы сжались, и он отступил на шаг, не давая ей приблизиться к себе. Он не хотел слушать её оправданий. Он не хотел слышать её голос, потому что знал — если она скажет что-то, он может не выдержать. — Я не ожидал такого от тебя, — повторил он, и его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты решила всё за нас. За меня. За нашу дочь. Ты даже не дала мне шанса. — Озан, я... — Не надо, — сказал он, поднимая руку, останавливая её. — Не сейчас. Он повернулся к коляске, взялся за ручку, и его голос, когда он заговорил, был ровным, но внутри него слышалась та же сталь: — Я отвезу вас домой. Сейчас. Она хотела возразить, но он уже покатил коляску к выходу из парка, не оборачиваясь. Она пошла за ним, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. Он не смотрел на неё, не говорил ни слова. Он просто шёл вперёд, ведя коляску, и она знала, что он зол. Она знала, что он не простил её. Но она также знала, что он не оставит их. Когда они дошли до машины, он остановился, открыл заднюю дверь и, не глядя на неё, сказал: — Садись. Синем кивнула и села в машину, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Он аккуратно поставил коляску в багажник, сел за руль и завёл двигатель. Они ехали молча, и тишина между ними была тяжёлой, как никогда. Он смотрел на дорогу, она — на мелькающие за окном огни города. И каждый из них думал о том, что они могли бы сказать, но не решались. Они подъехали к дому, когда вечер уже начал опускаться на город. Озан заглушил двигатель и несколько секунд сидел молча, глядя на подъезд. Синем не двигалась. Она держала Элиф на руках, прижимая к себе. Девочка спала, её дыхание было ровным и тихим, и она выглядела такой беззащитной, что у него сжалось сердце. Он вышел из машины, обошёл её, открыл дверцу и взял коляску из багажника. Она вышла следом, и они вместе направились к подъезду. Он не смотрел на неё, но держался рядом, и она чувствовала, как его молчание давит на неё сильнее, чем любые слова. Они поднялись на лифте, и когда она открыла дверь своей квартиры, он шагнул внутрь. Она прошла в комнату и положила Элиф в кроватку, поправила одеяльце и долго стояла, глядя на неё, прежде чем повернуться к нему. Он стоял у входа, держа ручку коляски, и смотрел на неё. Его лицо было напряжённым, но в глазах она видела ту же боль, что и в парке. — Ты хочешь чаю? — спросила она, и голос её дрожал. — Я хочу, чтобы ты объяснила мне, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём слышалась та же сталь, что и в машине. — Я хочу знать, почему ты решила, что я не имею права знать о своей дочери. Она опустила голову, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Я не хотела разрушать твою семью, Озан, — сказала она. — Я видела тебя с женой, с сыном. Я видела, как вы счастливы. Я не хотела вставать между вами. — Ты не встаёшь между нами, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты — часть меня. Она — часть меня. Вы не разрушаете мою жизнь. Вы — моя жизнь. Она смотрела на него, чувствуя, как её сердце разрывается на части. — Прости меня, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не знала, что делать. Он подошёл к кроватке, где спала Элиф, и замер, глядя на неё. Её маленькая грудь поднималась и опускалась в ровном ритме, кулачки были сжаты, и она выглядела такой беззащитной, что у него сжалось сердце. Он протянул руку и поправил одеяльце, коснулся её щеки кончиками пальцев, чувствуя, как её кожа тёплая и мягкая. Он постоял так несколько минут, а потом развернулся и пошёл к выходу, даже не взглянув на Синем. — Я завтра приду, — сказал он, не оборачиваясь, и вышел за дверь. Это продолжалось дни. Он приходил каждый вечер, смотрел на дочь, иногда держал её на руках, но с Синем почти не говорил. Он был вежлив, но холоден, и эта холодность ранила её сильнее, чем если бы он кричал. Она чувствовала, как расстояние между ними растёт, и не знала, как его сократить. В один из вечеров он пришёл, как обычно. Элиф уже спала, и Синем только что уложила её в кроватку. Она закрыла дверь спальни, повернулась, чтобы пройти в гостиную, и вдруг почувствовала, как мир поплыл перед глазами. Комната закружилась, ноги подкосились, и она начала падать. — Синем! — услышала она его голос, и в тот же миг его руки подхватили её, не давая упасть. Он держал её, прижимая к себе, и она чувствовала, как его руки дрожат. Он поднял её на руки, и понёс в спальню. Она не сопротивлялась, не могла. Она просто закрыла глаза, чувствуя, как его шаги отдаются в её теле. Он опустил её на кровать, и она открыла глаза. Он стоял над ней, и его лицо было бледным, а в глазах горела тревога. — Ты в порядке? — спросил он, и его голос дрогнул. — Да, — сказала она, чувствуя, как её руки дрожат. — Просто голова закружилась. Он сел на край кровати и взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, и она почувствовала, как его холодность начинает таять. — Ты не ела сегодня? — спросил он, и в голосе его слышалась забота. — Я не успела, — сказала она. — Элиф капризничала. Он вздохнул и покачал головой. — Ты должна заботиться о себе, — сказал он, и его голос был мягче, чем она слышала за последние дни. — Если ты упадёшь, кто будет заботиться о ней? Она стояла перед ним, и её голос был тихим, но в нём чувствовалась та же твёрдость, что и раньше. — Если я упаду, — сказала она, глядя ему в глаза, — папа позаботится о ней. Папа всегда рядом. Она встала с кровати, и он поддержал её, помогая подняться. Его руки задержались на её плечах дольше, чем нужно, и они оказались так близко, что она чувствовала его дыхание на своём лице. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах было всё — и боль, и надежда, и любовь, которую она прятала так долго. Он смотрел на неё, на её глаза, в которых он тонул каждый раз, когда видел их. Он смотрел на её губы, которые он помнил, которые он целовал так много раз в Мардине, и он не мог больше ждать. — Синем, — сказал он, и его голос дрогнул. — Озан, — ответила она, и её голос был почти шёпотом. Он наклонился и поцеловал её. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою боль, всё, что он чувствовал к ней. Она ответила, её руки обвили его шею, и он почувствовал, как её тело прижимается к нему, как она дрожит в его руках. Он целовал её так, будто хотел наверстать все те дни, недели, месяцы, что они были в разлуке. Его губы были настойчивыми, но не грубыми, и она чувствовала, как его язык скользит по её губам, проникая внутрь, вбирая её дыхание. Его руки скользнули по её спине, прижимая к себе, и она чувствовала, как его пальцы впиваются в её кожу, словно он боялся, что она исчезнет. Её руки запутались в его волосах, притягивая его голову ближе, и она отвечала на поцелуй с той же страстью, которая копилась в ней все эти месяцы. Она чувствовала, как его дыхание становится глубже, как его тело прижимается к ней, как он шепчет её имя, не отрываясь от её губ. Она услышала тонкий, требовательный плач из соседней комнаты, и мир вокруг них мгновенно рухнул. Синем отпрянула, будто очнулась от сна, и её руки, которые только что сжимали его плечи, безвольно опустились. Она посмотрела на дверь, откуда доносился голосок Элиф, и её лицо стало виноватым. — Элиф, — сказала она, и её голос дрогнул. — Она проснулась. Она быстро высвободилась из его рук и почти побежала в комнату, оставляя его стоять с протянутыми руками. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как внезапная пустота заполняет то место, где только что была она. Через открытую дверь он видел, как она берёт дочку на руки, как прижимает её к себе, укачивая, шепча что-то успокаивающее. Он зашёл в комнату и остановился у порога. Она стояла у кроватки, и её плечи слегка вздрагивали. Он подошёл ближе и увидел, как она прижимает Элиф к себе, как её руки гладят маленькую спинку. — Всё хорошо, — прошептала она, обращаясь к дочке. — Мама здесь. Он стоял рядом, чувствуя, что его присутствие не нужно. Чувствуя, что он чужой в этой картине. Синем повернулась к нему, и её глаза были влажными. — Озан, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Иди домой. Тебя, наверное, там жена ждёт. Он замер, и его дыхание перехватило. Он смотрел на неё, на её лицо, которое снова стало закрытым, на её глаза, которые прятали боль. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. — Синем, — начал он. — Пожалуйста, Озан, — сказала она, и голос её дрогнул. — Не сейчас. Он сделал шаг назад, чувствуя, как между ними снова вырастает стена. Элиф перестала плакать и смотрела на него своими большими глазами. Он посмотрел на неё, потом снова на Синем. Озан развернулся и направился к выходу, но у двери остановился и обернулся. Она стояла, прижимая дочь к себе, и не смотрела на него. Он открыл дверь и вышел. Когда дверь закрылась, Синем прислонилась к стене и закрыла глаза. Элиф загулила, коснувшись её щеки маленькой ручкой. Она открыла глаза, посмотрела на дочь, на её тёмные глаза, и прошептала: — Мы справимся, малышка. Мы справимся.

***

Элиф уже исполнился годик. Она уже уверенно стояла на ножках, делала первые шаги, держась за мебель, и её смех звенел по всей квартире, заставляя всё вокруг оживать. Её волосы стали гуще, темнее, а глаза — такими же большими и тёплыми, как у отца. Она была его копией, и каждый раз, когда Озан смотрел на неё, его сердце сжималось от любви. За этот год многое изменилось. Озан был рядом почти каждый день. Он приходил после съёмок, утром, когда Элиф просыпалась, и даже ночью, когда она плакала. Он менял подгузники, купад её, кормил кашей, и делал это с такой нежностью, что Синем иногда замирала, глядя на них. Он стал частью их жизни — не как гость, а как кто-то, кто должен быть здесь. Букет знала о его дочери. Они не разговаривали об этом, но она чувствовала, что Озан всё больше времени проводит не дома. Она не задавала вопросов, но в их доме стало тише, холоднее. Он пришёл в этот вечер, как всегда. Элиф сидела на ковре, пытаясь собрать пирамидку, и Синем сидела рядом, помогая ей. Когда она увидела его, её лицо осветилось улыбкой. — Папа пришёл! — сказала она, глядя на дочку. Элиф подняла голову, и её глаза загорелись. Она попыталась встать, но потеряла равновесие и упала на мягкий ковёр. Озан рассмеялся, подошёл и поднял её на руки. — Моя маленькая принцесса, — сказал он, целуя её в щёку. — Ты уже почти ходишь. — Почти, — сказала Синем, улыбаясь. — Ещё немного, и она будет бегать за тобой. Он сел на ковёр, усадив Элиф на колени, и она сразу же схватила его за палец, пытаясь встать. — Она сильная, — сказал он, глядя на Синем. — Как её мама. Она улыбнулась, но отвела взгляд. Между ними всё ещё была та дистанция, которую они не могли преодолеть. Он был рядом, он был отцом Элиф, но они не говорили о том, что было между ними. Они не говорили о своих чувствах. Элиф засмеялась, и он отвлёкся, поднимая её выше, делая вид, что она летит. Она визжала от восторга, и её смех заполнил комнату. — Ты у нас самая лучшая, — сказал он. — Самая красивая девочка в мире. Он поставил её на пол, и она сделала несколько неуверенных шагов к Синем. Она упала в её объятия, и Синем обняла её, чувствуя, как её сердце наполняется теплом. Он сидел рядом, и она чувствовала его взгляд на себе. Она подняла голову, их глаза встретились, и в этом взгляде было столько недосказанного, что она не могла дышать. Через несколько дней после того разговора, когда Элиф уже засыпала у него на руках, он посмотрел на Синем и сказал: — Я хочу, чтобы Озан-Али познакомился с ней. Она замерла, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. Она знала, что этот день настанет, но всё равно боялась. Боялась, что мальчик не поймёт, боялась, что он почувствует себя забытым, боялась, что всё пойдёт не так. — Ты уверен? — спросила она, и голос её дрожал. — Он должен знать свою сестру, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Я не хочу, чтобы они росли отдельно. Она кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Тогда приведи его, — сказала она. Он пришёл через два дня. Дверь открылась, и она увидела его — и рядом с ним маленького мальчика, который держал его за руку и смотрел на неё своими большими, любопытными глазами. Озан-Али был в светлой футболке, с растрёпанными волосами, и он смотрел на неё так, будто пытался вспомнить, где он её видел. — Привет, Синем, — сказал он, и его голос был робким, но тёплым. — Привет, Озан-Али, — сказала она, улыбаясь сквозь слёзы. Он отпустил руку отца и подошёл ближе, глядя на маленькую девочку, которая сидела на ковре и играла с кубиками. Элиф подняла голову и посмотрела на него своими большими глазами. Она улыбнулась ему — той же беззубой улыбкой, которая разбила сердце Озана в парке. — Это Элиф, — сказал Озан, присаживаясь рядом с ними. — Твоя сестра. Озан-Али подошёл ближе и сел на ковёр, глядя на девочку с любопытством. — Она маленькая, — сказал он, и в его голосе слышалось удивление. — Она ещё маленькая, — сказала Синем, улыбаясь. — Но она скоро вырастет. И вы сможете играть вместе. Озан-Али осторожно протянул руку и коснулся руки Элиф. Она схватила его за палец и засмеялась, и он засмеялся в ответ. — Она смешная, — сказал он, и его глаза загорелись. — Она похожа на тебя, — сказал Озан, глядя на сына. — У вас одинаковые глаза. Озан-Али повернулся к отцу, и его лицо было серьёзным. — Папа, она моя сестра? — Да, — сказал Озан, и его голос дрогнул. — Она твоя сестра. Озан-Али посмотрел на Элиф, которая всё ещё держала его за палец, и улыбнулся. — Я буду защищать её, — сказал он, и в его голосе была та же твёрдость, что и у отца. Синем почувствовала, как слёзы текут по её щекам. Она смотрела на них — на Озана, на Озан-Али, на Элиф — и чувствовала, как её сердце разрывается от любви. — Спасибо, — прошептала она, глядя на Озана. Он посмотрел на неё, и в его глазах было столько тепла, что она не могла отвести взгляда. Элиф росла быстро. С каждым днём она становилась всё более любопытной, хваталась за всё, что попадалось под руку, и её смех заполнял квартиру. Озан-Али приходил почти каждый день — сначала с отцом, потом стал проситься сам. Он садился на ковёр рядом с Элиф, давал ей игрушки, пытался научить её складывать пирамидку, и она слушала его с таким вниманием, будто понимала каждое слово. — Элиф, смотри, это кубик, — говорил он, показывая ей красный кубик. — Кладём его на синий. Вот так. Она смотрела на него и улыбалась, а потом неловко хватала кубик и бросала его на пол. Озан-Али терпеливо поднимал его и пробовал снова. — Она ещё маленькая, — говорил он, глядя на Синем. — Но она умная. Она всё понимает. Синем смотрела на них, чувствуя, как внутри неё разливается тепло. Она видела, как Озан-Али привязался к Элиф, как он заботится о ней, как он защищает её. Когда она плакала, он подбегал к ней и говорил: — Не плачь, Элиф, я здесь. Однажды, когда Синем кормила её кашей, Элиф посмотрела на Озан-Али, который сидел рядом, и вдруг сказала: — Али. Синем замерла. Её сердце пропустило удар. Она посмотрела на дочь, которая смотрела на брата и улыбалась. — Она сказала «Али», — прошептала она. Озан-Али повернулся к ней и засмеялся. — Она сказала моё имя! Она сказала моё имя! Он обнял Элиф, и она засмеялась, похлопывая его по плечу. Синем смотрела на них и чувствовала, как слёзы текут по её щекам. Озан пришёл вечером и узнал об этом. Он посмотрел на дочь, на сына и сказал: — Она сказала его имя. Она знает, кто он. — Она знает, — сказала Синем, и её голос дрогнул. Озан развёлся с Букет. Они не говорили об этом долго, но когда он сказал ей, она почувствовала, как внутри неё разливается облегчение. Он пришёл к ней и сказал: — Я развёлся,Синем. Они не бросились друг к другу сразу. Не было ни громких признаний, ни ночей страсти, ни обещаний, которые могли бы разбиться о быт. Они просто были рядом — день за днём, неделя за неделей. Озан приходил каждое утро, чтобы отвезти Озан-Али в школу, а потом заезжал к Синем, чтобы позавтракать с ней и Элиф. Иногда он оставался на обед, иногда уходил на съёмки и возвращался поздно, чтобы просто посидеть на кухне, пока она кормила дочку. — Сегодня она сказала «мяу», — говорила Синем, когда он заходил. — Я показывала ей кота на картинке, и она повторила. Он улыбался, садился рядом и смотрел на дочь, которая уже тянула к нему руки. — Моя умница, — говорил он, беря её на руки. — Ты у нас самая умная девочка на свете. Синем смотрела на них и чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, что она не могла объяснить. Он был рядом. Он был здесь. И это было главное. Они не говорили о будущем. Они не строили планов. Они просто жили, наслаждаясь тем, что у них есть. И это было лучше, чем любые слова. Однажды вечером, когда Элиф уже спала, они сидели на кухне и пили чай. Озан-Али играл в гостиной с игрушками, и тишина в доме была тёплой и уютной. — Я думаю, нам стоит переехать, — сказал он, и её сердце пропустило удар. — Переехать? — переспросила она, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. — Да, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — В дом. С садом. Чтобы дети могли бегать, играть. Чтобы у нас было своё пространство. Она смотрела на него, чувствуя, как её глаза наполняются слезами. — Ты серьёзно? — спросила она, и голос её дрогнул. — Я никогда не был серьёзнее, — сказал он, и его голос стал мягче. — Я хочу, чтобы мы жили вместе. Я хочу, чтобы ты была моей женой, Синем. Она замерла, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле. Она не ожидала этого. Она не думала, что он скажет это так скоро, так просто. — Озан, — сказала она, и голос её дрожал. — Синем, у нас с тобой уже есть дочь, сын, я хочу чтобы они росли в правильной семье, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я хочу, чтобы ты знала: я хочу быть с тобой. Я хочу быть с вами. Она протянула руку и коснулась его ладони, чувствуя, как его пальцы сжимают её. — Я тоже, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я тоже хочу быть с тобой. Он улыбнулся, и она чувствовала, как его рука сжимает её ладонь, как он смотрит на неё с той же любовью, что и в Мардине. Она знала, что они справятся. Что они пройдут через всё вместе, знала, что этот момент станет началом чего-то нового. Они сидели на кухне, и в этой тишине было больше обещаний, чем в любых словах.

***

Через год они жили в большом доме на окраине Стамбула. Сад утопал в зелени, посреди двора стояла детская площадка — с горкой, качелями и песочницей, а за домом блестел на солнце небольшой бассейн, в котором по выходным плескались дети. Озан каждый день просыпался рано, делал кофе и выходил на террасу, откуда открывался вид на сад, на качели, где уже качалась Элиф с братом, и на жену, которая стояла на пороге с маленькой Айлой на руках. Айла родилась через девять месяцев после их свадьбы. Маленькая, тёмноволосая, с глазами отца и улыбкой матери. Она появилась в их жизни неожиданно, но Озан был счастлив, когда узнал о беременности. Он держал Синем за руку в родзале и плакал, когда впервые взял дочку на руки. — Ещё одна девочка, — сказал он, глядя на Синем. — Ты подарила мне ещё одну дочку. Озан любил детей. Он любил их так, как не умел любить раньше. Он купал их, читал сказки, водил в парк и строил с ними замки из песка. Элиф обожала его, тянула ручки, когда он входил в комнату, и кричала «папа», а Озан-Али бегал за ним по всему дому, спрашивая про футбол и звёзды. Свадьба была скромной. Только близкие: Гизем с мужем, родители Синем, Атакан с Дилин, Сахра и Альпер. Они собрались в их новом доме в саду, где цвели розы и пахло летом. Синем была в белом лёгком платье, Озан — в светлом костюме. Им не нужна была пышная церемония. Им нужны были те, кто был с ними всё это время. — Я обещаю быть с тобой, — сказал он ей, глядя в глаза. — Я обещаю любить тебя, заботиться о тебе и никогда не позволять тебе чувствовать себя одной. Ты — моя жизнь, Синем. И я благодарен тебе за каждый день, который мы проводим вместе. Она смотрела на него сквозь слёзы, и её голос дрожал, когда она повторяла за ним. Элиф сидела на руках у Гизем и хлопала в ладоши, а Озан-Али держал кольца и улыбался. Вечером, когда гости разошлись, они сидели на террасе, держа друг друга за руки. Дети уже спали, и тишина была наполнена светом звёзд. Он сидел рядом с ней, держа её за руку, и смотрел на сад. Ночь была тёплой, и звёзды висели так низко, что казалось, будто до них можно дотронуться рукой. Она положила голову ему на плечо, и они сидели молча, слушая тишину, которая была наполнена светом и теплом. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе появилась та самая игривая нотка, которую она так любила, — я тут подумал. — О чём? — спросила она, не поднимая головы. — О том, что в этом доме слишком тихо. И как-то пустовато. Она усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты хочешь сказать, что трёх детей тебе мало? — Я хочу сказать, — он повернулся к ней и взял её лицо в ладони, — что у нас ещё есть время. Что я не против ещё одной маленькой ножки, которая будет бегать по этому дому. Или, может быть, маленького футболиста. Мне кажется, у нас хорошо получаются дети. Она рассмеялась, и её смех разнёсся по саду. — Ты серьёзно? — А ты видела, какие у нас дочки красивые? — сказал он, и его глаза блестели в темноте. — Представь, если мы сделаем ещё одну. Или, может, двух. — Озан! — она ударила его по плечу, но он перехватил её руку и поцеловал. — Я шучу, — сказал он, но в его голосе слышалась та же игривость, что и в Мардине, когда они только начинали. — Или не шучу. Ты решай. Она смотрела на него, и в её глазах была та же искра, что и в тот день, когда они встретились в парке. — Я подумаю над твоим предложением, — сказала она, улыбаясь. — Я буду ждать, — ответил он, и его рука сжала её ладонь. Они сидели на террасе, глядя на звёзды, и знали, что впереди у них ещё много ночей, много тишины и много любви. И, возможно, ещё один маленький голос, который наполнит их дом счастьем.

***

Эпилог

Пять лет спустя

Дом у моря стоял на холме, окружённый соснами и цветами. Из сада открывался вид на бескрайнюю синеву, где солнце отражалось в воде, а ветер приносил запах соли и свободы. Здесь, в этом доме, они жили уже два года, и каждый день начинался с одного и того же ритуала. Озан просыпался первым, вставал, пока Синем ещё спала, и шёл на кухню. Он делал кофе, открывал стеклянные двери на террасу и вдыхал утренний воздух. А потом, как по команде, из детской доносился топот маленьких ног. — Папа! — кричала Элиф, вбегая на террасу с растрёпанными волосами. — Папа, я видела дельфина! — Правда? — он подхватывал её на руки и усаживал на колени. — И где же он? — Вон там! — она показывала пальцем в сторону моря. — Он выпрыгивал из воды! Он улыбался, глядя в её сияющие глаза, такие же тёмные, как у него. — Может, это был не дельфин, а рыба, которая хотела поздороваться? — Нет! — она топала ногой. — Это был дельфин! Он махал мне хвостом! Он смеялся, и в этот момент из дома выходила Синем, неся на руках трёхлетнего Али. Мальчик был сонным, прижимался к маме, но когда видел отца, тянул к нему ручки. — Папа, — бормотал он, и Озан брал его на руки, усаживая рядом с Элиф. — Ну что, соня, ты видел дельфина? — Нет, — качал головой Али. — Я хочу спать. — Тогда иди к маме, — он передавал сына обратно, и Али засыпал у неё на плече. Дом был наполнен голосами. Озан-Али по утрам был самым серьёзным из всех — собирал рюкзак, проверял уроки и терпеливо ждал, пока сёстры закончат возиться с завтраком. — Папа, ты сегодня приедешь на мою футбольную тренировку? — спрашивал он. — Конечно, сынок, — Озан трепал его по голове. — Я всегда приезжаю. — Ты в прошлый раз опоздал, — напоминал Озан-Али. — Я в этот раз не опоздаю, — обещал он. Синем стояла у плиты, делая яичницу, и улыбалась, слушая их разговоры. Она не могла поверить, что это её жизнь — этот дом, этот сад, эти прекрасные дети и муж, который каждое утро целовал её в щёку перед уходом на работу. Она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. — Мама, а сегодня мы будем плавать в бассейне? — спрашивала Айла, заглядывая ей в глаза. — Если вы сделаете домашнее задание, — отвечала она. — Я уже сделала! — гордо заявляла девочка. — Тогда после завтрака, — улыбалась Синем. Озан садился за стол, и они завтракали все вместе — шумно, весело, перебивая друг друга. Али просыпался и требовал кашу, Элиф с Айлой спорили с братом, кто быстрее доест, Озан-Али читал книгу и делал вид, что не слышит их шума. А Синем смотрела на всех них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Вечером, когда дети засыпали, они выходили на террасу. Море шумело внизу, звёзды зажигались над головой, и они садились на старые деревянные кресла, держась за руки. Синем откидывала голову назад и смотрела на небо. Он смотрел на неё. — О чём ты думаешь? — спрашивал он. — О том, как мне повезло, — отвечала она. — Что я встретила тебя. Что мы есть друг у друга. Что у нас есть они. — Я тоже думаю об этом, — говорил он, и его голос был тихим, но тёплым. — Каждый день. Они сидели на террасе, глядя на звёзды, и знали, что впереди у них ещё много ночей, много тишины и много любви. И это было самое главное.

Конец.