Последний январь

***

ㅤ       Браслет с синим шлемом лежит в ящике стола.       Я не трогал его уже полгода. А может, и дольше. Время в этой грёбаной студии течёт неправильно: то застывает киселём в три часа ночи, когда не спится, то пролетает мимо, пока я тупо смотрю в потолок, слушая, как соседи сверху выясняют отношения. Он лежит там, под старыми школьными конспектами, которые я зачем-то привёз сюда из Оксфордшира, под парой мятых железнодорожных билетов, под фотографией, где мы оба не похожи на себя нынешних. Я знаю, что он там. Иногда — когда совсем хреново — я открываю ящик, смотрю на синий шлем, на потёртую кожу, на расшатанную застёжку — и не прикасаюсь. Не могу.       Мне девятнадцать. Я живу в Лондоне, в съёмной студии на четвёртом этаже без лифта, с окном, выходящим на кирпичную стену соседнего дома. Работаю в автомастерской в Ист-Энде: старые тачки, запах бензина, вечно грязные руки. Это единственное, что осталось от мира, который мы когда-то любили вместе. Только теперь я там один. Как и везде.       Я часто думаю, когда именно всё пошло не так. Не в тот момент, когда мы получили аттестаты и он уехал в Оксфорд. Нет, тогда всё ещё было хорошо. Он звонил каждый вечер, присылал дурацкие голосовые сообщения, в которых передразнивал своих профессоров, и каждый раз заканчивал одним и тем же: «Не скучай там, Антонелли. Скоро увидимся». И я не скучал. Потому что знал — увидимся. Потому что он обещал.       А потом что-то сломалось. Без объяснений. Просто — тишина в трубке. День. Неделя. Месяц. Сначала я думал: он занят, сессия, новые люди, новая жизнь — я же сам этого боялся. Той ночью у него в комнате, с булочками и «Войной Роз», я предупреждал его. Я говорил: «Мы разойдёмся как в небе воздушные шары». Он тогда смеялся, кидал в меня подушкой, надевал свою дурацкую флиртующую гримасу и говорил: «Я никогда от тебя не отстану, amore mio». Я верил.

без тебя знаю, что дурак, исчезаю со шрамами на руках

      Первый месяц без звонков я ещё держался. Второй — начал сходить с ума. На третий — поехал в Оксфорд без приглашения, как последний идиот. Просто сел на поезд, доехал, нашёл его корпус, стоял за воротами, как бездомный пёс, и ждал. Я увидел его издалека: он выходил из аудитории, смеялся, рядом шла Мэгги — та самая, с ангельским лицом и пухлыми губами из нашего класса — и он смотрел на неё, а она на него. Я не подошёл. Просто развернулся и уехал обратно в Лондон. В тот вечер я впервые напился по-настоящему.       А через неделю разбил мотоцикл.       Это была ночная трасса, мокрая после дождя, и я гнал, почти не соображая, куда и зачем. Просто хотелось, чтобы внутри стало хоть немного тише. Мотоцикл занесло на повороте, я не справился с управлением, и через секунду меня выбросило из седла. Сознания не потерял — помню каждую деталь. Холодный асфальт. Металлический лязг. Кровь на предплечье, когда я попытался подняться, опираясь на руку, и понял, что она меня не слушается. Помню, как лежал на спине, смотрел в чёрное небо, и в голове билась одна мысль: «Я дурак. Полный, конченый дурак».       Шрамы остались. Тонкие, неровные, вдоль левого предплечья — напоминание о той ночи, когда я пытался исчезнуть для всего мира, но не смог. Врач в больнице сказал: «Повезло, кость не задета, но швы накладывать придётся». Повезло. Ага.       Иногда я провожу по шрамам пальцами — просто так, машинально — и вспоминаю тот день. Не аварию. А то, как за две недели до неё Оливер в последний раз взял трубку. Я спросил: «У тебя всё в порядке?». А он ответил: «Да, просто… я не могу сейчас, Кими. Прости». И отключился. Я стоял с телефоном в руке, слушая гудки, и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

последний январь проебал на холодные, серые улицы москвы. пытался уйти в никуда пока снег заметает всё то, что хотел спасти

      Прошлый январь я помню смутно. Не потому что пил — нет, тогда я почти не притрагивался к спиртному. Просто дни слились в одну бесконечную серую полосу. Я просыпался до рассвета, натягивал куртку и шёл. Куда угодно. Пешком, на метро, на автобусах — без цели, без смысла. Лондон в январе — это особая разновидность ада: холодный, промозглый, с небом цвета мокрого асфальта. В тот год даже выпал снег — редкость для Лондона, — и он не делал город красивее, а просто заметал мусор на тротуарах, превращая всё в серо-белое месиво.       Я шёл от Биг-Бена, где мы когда-то фотографировались как туристы, до Брикстона, куда мы ездили есть уличную еду. Проходил через Кингс-Кросс — вокзал, с которого столько раз отправлялся домой, в Оксфордшир, к нему. Через Паддингтон — где мы однажды встретились, когда он приехал с каникул, а я ждал его на платформе, и он, выходя из вагона, улыбался так, будто не видел меня целую вечность. Я искал места, где мы были счастливы. Та старая площадка в парке осталась в прошлой жизни. Но в Лондоне были и другие уголки: кафе, где мы пили горячий шоколад; мост, где стояли под дождём плечом к плечу, и он сказал: «В Лондоне даже дождь правильный — театральный». Я продолжал идти, искал, и с каждым шагом всё острее понимал: я ничего не спас. Снег заметал следы — не только наши, но и мои собственные. Я стирался из этой жизни, как старая запись с плёнки.

городами, вокзалами, чувствами, сильными, слабыми, похуй, я падаю

      Я пытался бежать. Трижды покупал билет в Италию — к матери, в то самое место, откуда когда-то приехал в Англию с ломаным английским и диким страхом перед всем новым. Мама встречала меня на вокзале, обнимала, говорила: «Ты похудел, tesoro, ты совсем не ешь». Я сидел в её кухне где по родному пахнет базиликом и свежим хлебом, смотрел в окно на итальянские кипарисы и думал: «Здесь я могу начать сначала. Здесь нет ничего, что напоминало бы о нём». Но проходила неделя, другая, и я снова оказывался на вокзале, сжимая паспорт в кармане, и покупал билет обратно в Лондон.       Потому что та студия, та грёбаная съёмная однушка на четвёртом этаже — она должна была быть нашей. Мы планировали это ещё в выпускном классе, лёжа на полу у Оливера. Он тогда рисовал план квартиры на полях конспекта по истории: «Здесь будет кухня, здесь — диван, который мы купим в комиссионке, и будем смотреть на нём все гонки подряд». Я смеялся, поправлял: «Не только гонки, Берман, мы же договаривались — мы больше, чем гонки». А он улыбался и отвечал: «Да, мы больше. Мы вообще всё». И я верил. Планировал он. А въехал я один.       Города, вокзалы, чувства — то сильные, когда я ненавижу его так, что хочется крушить стены, то слабые, когда просыпаюсь в семь утра и первая мысль: «Интересно, он сегодня позавтракал?». А потом — «похуй». И сразу пустота. Я падаю, и это повторяется по кругу. Италия — Лондон. Италия — Лондон. И каждый раз я возвращаюсь в одну и ту же яму.

в этой съёмной однушке так много любви, но так хочется, чтоб ты оставила хотя бы частичку себя, мотивацию дать просыпаться, как правило

      Квартира — это музей. Я понял это не сразу, но теперь знаю точно.       На стене — пробковая доска, куда я прикалываю всё, что не могу выбросить. Та самая фотополоса из будки: четыре кадра, и на последнем я целую его в щёку, а он сидит с совершенно ошалевшим лицом. Я смотрю на это фото чаще, чем следовало бы. В ящике стола — браслет с синим шлемом, который я больше не ношу. Не могу. Слишком больно ощущать его на запястье и при этом знать, что второй такой же, с красным шлемом, возможно, давно валяется где-то в оксфордской помойке. На книжной полке — стеклянный лисёнок, которого Оливер купил на ярмарке «на удачу». Рядом — шапка с оленьими рогами, которую я тогда на него натянул и которую он забыл забрать, а я — отдать. Она до сих пор пахнет карамелью. Или мне только кажется.       В этих стенах действительно много любви. Только она бесплотная — как эхо, как сквозняк из-под двери. Она не греет. Я сижу на диване, который мы выбрали бы вместе, и думаю: мне нужно было, чтобы он оставил хоть что-то. Не просто вещь, не просто воспоминание. А частичку себя — настоящую, осязаемую, которая дала бы мне повод просыпаться по утрам и не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Мотивацию, как сказал бы кто-то умный. Но он не оставил ничего. Только тишину в телефоне да моё собственное отражение в тёмном окне.

я любил тебя так, что забыл обо всём, ты не снег, но так быстро растаяла

      Я не знаю, когда именно это случилось. Может, той ночью, когда мы сидели на старых качелях с бутылкой шампанского после выпуского и он сказал: «Ты — единственный, кого я вообще вижу», а у меня внутри всё сжалось от чего-то нового, непонятного. Может, ещё в детстве, когда я, испуганный итальянец с дурацким акцентом, протянул ему браслет, а он застегнул его и произнёс: «Лучшие друзья навсегда». Я тогда чуть не заплакал.       Я любил его так, что забыл обо всём. О себе — в первую очередь. О том, что мне вообще-то тоже нужно жить, дышать, двигаться дальше. Я застрял в нём, как застревают в сугробах — только снег холодный и тает медленно, а Оливер растаял сразу. Раз — и нет. Нет, не снег. Скорее, надежда. Последняя надежда на то, что всё будет как раньше, что он вернётся, что браслет на его запястье всё ещё значит то же, что и тогда.       Я до сих пор не знаю, значил ли.       Иногда, в самые тёмные ночи, я открываю ящик стола и смотрю на синий шлем. И думаю: если он когда-нибудь вернётся — не важно, зачем, не важно, надолго ли, — я просто хочу, чтобы он оставил хоть частичку себя. Слово. Взгляд. Что угодно. Потому что я устал быть музеем, в который никто не приходит.       За окном снова начинает падать снег. Редкий, лондонский — не для красоты, для напоминания, что зима ещё не кончилась. Я сижу на полу, прижавшись спиной к холодной батарее, и в руке у меня — браслет. Сегодня я достал его. Надел. Кожа всё ещё помнит форму запястья. Застёжка щёлкает так же, как и восемь лет назад.       Где-то там, за кирпичной стеной, за серым небом, за Оксфордом и всей этой дурацкой жизнью, которая развела нас, как воздушные шары, он, возможно, спит. Или не спит. Или тоже смотрит в потолок. Я не знаю. Но сегодня впервые за долгое время я надел браслет. И это странно, но внутри стало чуть тише. Не тепло. Но тихо.       Может, этого достаточно.

прошу тебя помоги, от тебя я зависим