Greenwood case

Дежурство в отделе магического контроля Гринвуда началось с тишины, нарушаемой только мерным гулом старого вентилятора под потолком да шелестом бумаг, которые Сынмин перекладывал из одной стопки в другую, не находя на своём столе ничего нового, требующего его немедленного вмешательства. Он уже снял куртку, повесил её на спинку стула, поправил значок на груди и сделал первый глоток остывшего чая, когда дверь распахнулась и в кабинет ворвался Хёнджин, не столько вошёл, сколько влетел, с грохотом задев плечом косяк и рассыпав по полу содержимое собственного рюкзака, которое он тут же начал собирать с тихими ругательствами. Но не это привлекло внимание Сынмина. Волосы Хёнджина, обычно тёмные с лёгким рыжеватым отливом, были ярко-зелёными, такими зелёными, что в полумраке кабинета они, казалось, светились собственным, неестественным, почти токсичным светом, как трава в плохих фильмах ужасов. — Что это? — спросил Сынмин, не повышая голоса, но в этом спокойствии, как всегда, таилось больше требовательности, чем в любом крике. Он отставил кружку и сложил руки на груди, глядя на напарника поверх очков. — Не совсем уместно, тебе не кажется? Хёнджин поднял голову от пола, где всё ещё пытался затолкать обратно в рюкзак какую-то папку, и моргнул, не понимая, о чём речь. — Что? — переспросил он, и его рука сама собой потянулась к голове, коснулась пряди, выбившейся из-под воротника, и замерла, потому что на ощупь волосы были точно такими же, как всегда, но взгляд Сынмина, направленный на его макушку, не оставлял сомнений. — Ох, ты про это. Он выпрямился, отряхнул колени и вздохнул с обречённостью, с которой люди встречают необъяснимые неприятности, случившиеся в самый неподходящий момент. — Я проснулся с этим кошмаром на голове, — сказал Хёнджин, дёрнув себя за зелёную прядь так, будто надеялся, что она отпадёт сама собой, но она не отпала, только упруго щёлкнула, вернувшись на место. — Не понимаю, как это случилось. Сынмин продолжал смотреть на него, и на его лице не дрогнул ни один мускул, только где-то в уголках губ затаилось что-то, отдалённо напоминающее желание усмехнуться, но Сынмин был профессионалом, а профессионалы не усмехаются над зелёными волосами подчинённых. — Любопытно, — сказал он наконец, возвращаясь к своему чаю и делая ещё один глоток, чтобы скрыть это неуместное желание. — Нужно что-то сделать с этим. — Да, знаю, — буркнул Хёнджин, проходя к своему столу и плюхаясь на стул с такой силой, что колёсики отъехали назад, и он едва не опрокинулся. — Вечером перекрашу, — он запустил пальцы в зелёные волосы, взлохматил их и уставился в монитор, изображая бурную деятельность, хотя на самом деле просто пялился на пустой рабочий стол, переживая свою личную катастрофу. В это же самое время, в нескольких кварталах от отдела, в домике на окраине Гринвуда, Минхо сидел на диване перед зеркалом, и в его мутноватой глубине сейчас отражался не интерьер гостиной, а инспектора Ким или, по крайней мере, то, что Минхо рассчитывал там увидеть. Он вглядывался в размытое изображение, пытаясь разобрать детали, и на губах его играла довольная, чуть ленивая улыбка человека, который только что провернул удачную шутку и ждёт реакции зрителя, но вместо темноволосого инспектора, спокойно заполняющего бумаги за своим столом, зеркало показывало парня с ярко-зелёной головой, который сидел, уставившись в монитор с видом побитой собаки. Минхо замер. Он моргнул. Потёр глаза. Посмотрел ещё раз. Зелёный. Картина не менялась. — Что за... — начал он, но не закончил, потому что осознание пришло мгновенно, как удар под дых, холодный, неожиданный и до обидного точный. Волос, который он аккуратно, с археологической осторожностью подобрал с подлокотника своего кресла, надеясь получить образец ДНК или хотя бы следа самого занудного инспектора во всей магической службе, принадлежал не Ким Сынмину. Он принадлежал его вездесущему, вечно лезущему не в своё дело напарнику Хван Хёнджину, который наклонился тогда над планшетом так близко и, видимо, один из его волос, тонкий и непослушный, отвалился и упал на подлокотник, дожидаясь, пока его подберёт ничего не подозревающий волшебник. — Глупо, — прошептал Минхо, и в этом шёпоте смешались ярость, разочарование и какая-то горькая, невесёлая усмешка над собственной самоуверенностью. — Как же глупо. Он схватил зеркало обеими руками и, не глядя, швырнул его на диван, посеребрённая поверхность, ударившись о мягкие подушки, не разбилась, только глухо стукнула и замерла, отражая теперь уже собственный потолок Минхо, с которого на него равнодушно смотрела люстра. Сам Минхо откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза ладонью и замер в этой позе, побитый, осознавший свою ошибку и бесконечно злой на себя за то, что позволил себе поверить в удачу, которая должна была быть слишком хорошей, чтобы оказаться правдой. Коготь, сидевший на противоположном конце дивана, с любопытством ткнул лапой зеркало и, презрительно фыркнув, ушёл на кухню.