Greenwood case

Ночь в Гринвуде стояла тихая, почти не подвижная. Луна спряталась за плотными облаками, и единственным источником света на улицах оставались редкие фонари, чьи лампы мерцали, будто боролись со сном. В доме инспектора Кима все окна давно погасли, и сам он, приняв душ, переодевшись в удобную футболку и домашние штаны, сидел на краю кровати с раскрытой книгой на коленях — детектив, который он читал уже третью неделю, не имея сил добраться до середины. За окном не было слышно ни собачьего лая, ни шагов запоздалых прохожих, только ветер изредка шевелил ветки старого клёна, и где-то далеко, на окраине, проехала машина, разбрызгивая лужи. Сынмин зевнул, закрыл книгу, положил на тумбочку, снял очки и, щёлкнув выключателем настольной лампы, погрузил комнату в темноту. Он лёг на спину, глядя в потолок, где смутно белело пятно от протекавшей когда-то крыши, и начал считать в уме, но не овец, а пункты завтрашних проверок. В списке значились три заведения, где магия могла использоваться с нарушениями, и одно из них — лавка травника на окраине — вызывала у него смутное беспокойство. Мысли текли медленно, вязко, обрываясь на полуслове, и Сынмин уже чувствовал, как сознание начинает проваливаться в тёплый, тягучий сон, как вдруг... Вдруг в углу комнаты, где стояло старое кресло, что-то стукнуло. Тихо. Один раз, будто сухой горох упал на деревянный пол. Сынмин приоткрыл один глаз, вглядываясь в темноту. Ничего, только очертания кресла, только стопка сложенных на нём вещей, которые он не убрал с вечера. Может, мышь? В старом доме они иногда заводились, хотя управляющая компания клялась, что обработала все подвалы. Он закрыл глаза, перевернулся на бок и подтянул одеяло к подбородку. Стук повторился теперь громче, ближе, будто кто-то провёл ногтем по деревянной спинке кровати. — Нет, — прошептал Сынмин в подушку. — Нет, пожалуйста, я хочу спать. Но тишина больше не принадлежала ему. Из гостиной, дверь в которую он оставил приоткрытой, донёсся звук лёгкого шуршания, будто кто-то перелистывал страницы его утренней газеты, оставленной на журнальном столике. Сынмин сел, нашарил на тумбочке очки, надел их, хотя в темноте они не давали никакого преимущества, и замер, прислушиваясь. Шуршание прекратилось. Наступила такая тишина, что стало слышно, как стучит его собственное сердце, слишком быстро для человека, который только что сладко засыпал. Он встал, босиком, стараясь не скрипеть половицами, подошёл к двери и выглянул в гостиную. Лунный свет, пробившийся наконец сквозь облака, узкой полосой лежал на полу, выхватывая из темноты край дивана, ножку стола и... и тень, которая двигалась сама по себе. Тень от его собственной фигуры, отброшенная этим бледным светом, вдруг отделилась, вытянулась и поползла к стене, принимая очертания то ли человека, то ли зверя с длинными пальцами. Сынмин моргнул. Тень замерла, послушно вернулась к его ногам и застыла, как положено тени. — Мне это снится, — сказал он вслух, но голос прозвучал неуверенно, потому что он точно знал, что не снится. Он слишком хорошо помнил, как засыпал, и слишком остро сейчас чувствовал холод половиц под босыми ступнями. Он сделал шаг в гостиную, и светильник на стене, который он выключил два часа назад, зажёгся сам собой, ослепив его на секунду. Сынмин замер, прикрывая глаза ладонью, и когда зрение вернулось, в комнате никого не было. Светильник горел ровно, без мигания, будто так и надо. — Ладно, — выдохнул он, подошёл к выключателю и щёлкнул им, чтобы свет погас. — Ладно. Я просто переутомился. Завтра возьму выходной. Он вернулся в спальню, лёг, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Тишина стояла полная. Минута, вторая, третья — ничего. Сынмин начал успокаиваться, решив, что всё это были игры его усталого воображения, как вдруг подушка под его головой мягко, но ощутимо дёрнулась, будто кто-то вытаскивал её из-под затылка. Он вскочил, включил ночник, уставился на подушку, но та лежала смирно. Обычная подушка в белой наволочке. — Либо я схожу с ума, — сказал он в пустоту. — Либо кто-то надо мной издевается. Он подошёл к окну, отдёрнул штору и выглянул на улицу — ни души. Только тени от деревьев покачивались на ветру, да где-то вдалеке, у самого леса, мелькнул и пропал слабый голубоватый свет, похожий на отсвет. Сынмин прищурился, пытаясь разглядеть источник, но свет погас, и ночь снова стала однородно-чёрной, как чернила. Он постоял у окна ещё минуту, потом закрыл шторы, выключил ночник и лёг, на этот раз решив не обращать внимания ни на какие звуки. Спать хотелось отчаянно, и даже страх перед необъяснимым отступил перед лицом простой человеческой усталости. Он закрыл глаза и провалился в сон, не дожидаясь новых проделок невидимого шутника. А за несколько кварталов от его дома, Минхо сидел на полу перед посеребрённым зеркалом, положив ладони на холодную поверхность, и его пальцы всё ещё светились слабым голубым свечением, которое он не спешил гасить. В зеркале, на мгновение, мелькнуло лицо спящего Сынмина — уставшее, с заломом на переносице между бровями, которое даже во сне не разглаживалось. Минхо смотрел на него несколько секунд, потом убрал руки, и свечение погасло вместе с изображением. Он закрыл глаза, сосредоточился, и его пальцы, сложенные в сложную фигуру, начали светиться снова, только теперь свет был не голубоватым, а почти белым, холодным, как лёд. Минхо шептал что-то беззвучно, и в такт его шёпоту по ту сторону зеркала, в тёмном и тихом доме инспектора, мебель начинала двигаться. Кресло в углу гостиной бесшумно сдвинулось на сантиметр вправо. Журнальный столик, только что стоявший ровно, скользнул на сантиметр вперёд. Стулья у обеденного стола, все четыре, одновременно отодвинулись от своих привычных мест на то же самое расстояние. Достаточно, чтобы утром инспектор, спросонья не глядя под ноги, споткнулся о ножку или не нашёл рукой спинку там, где она была всегда. Комод в спальне, тумбочка у кровати, напольная вешалка в прихожей — всё, что стояло на полу, сместилось на один жалкий, почти незаметный глазу сантиметр. Ни звука, ни скрипа, ни шороха, только магия, текучая и безмолвная, делала своё дело. Минхо открыл глаза, и белое свечение погасло. — Всего один сантиметр, господин Ким, — прошептал он, и в его голосе, насмешливом и лёгком, не было ни капли злобы, только почти кошачья радость от удачно проведённой шалости. — Пустяк, а как приятно. Он отодвинул зеркало, потянулся, хрустнув спиной, и, подхватив мурлыкающего Когтя, который всё это время наблюдал за происходящим с видом опытного критика, ушёл на кухню пить чай на ночь и думать над следующей идеей.