Найди меня

      К дням, из которых исключили войну и службу, прижиться оказалось не так просто, как предполагалось изначально. Сидеть и заниматься тем, чем занимался до разведшколы было...странно. Будто его мирное прошлое, где он мальчишкой с другими ребятишками бегал по дворам, собирая синяки и ссадины, пачкал или рвал одежду, боясь возвращаться домой после темноты, потому что мать запрещала гулять так долго — будто всего этого не было.       Не было рабфака, не было института. Не было Линева и Лины, не было конфуза с Алисой. Не было комсомола. Не было стенгазет.       Саши Белова будто не существовало.       Сразу материализовался Иоганн Вайс с встроенными в голову заданием, знаниями и чекистскими навыками. И какими-то обрывками памяти того чужака, кто заведовал тут до него.       Свою жизнь после окончания войны и отставки он трактовал как продолжение миссии. Бесцельной, но обязывающей к такой же выдержке.       Или нет.       В общем, к чему-то обязывающей.       Идя по строительным лесам вместе с Гансом Вебером — главным архитектором их группы — и слушая его разглагольствования по поводу неаккуратных каменщиков, которые умудрились не в том количестве отсечь мрамор, из-за чего теперь ступенька парадного крыльца бывшего административного здания не совпадала точь-в-точь с чертежом XIX века, Саша, не замечая, ощупывал разбитый кирпич несущей стены. И думал о том, как этот кирпич изготовили, какой снаряд осколком разрушил крышу, сколько вообще видов этих кирпичей существует и чем они отличаются друг от друга. Столько различной информации в одном человеке, словно в целой библиотеке. При этом сам человек информацией о себе не располагает.       Коридоры не выводят к нужной книге, где будет написано его содержание. Коридоры плутают, путают, показывают ему то, что необходимо в работе. А стоит копнуть чуть глубже, пройти чуть дальше...и пустошь.       Зудящая и нервирующая мысль не отставала и на учёбе. Часть сознания руководила руками, пишущими конспект, отсеивала и конвертировала получаемый поток теории в дальнейшую практику. Другая часть — лежала где-то скрюченной как после ударов арматурой. Хотя это всего лишь дополнительная порция книг в библиотеку.       Был ещё Генрих. Степень привязанности которого легко оценивалась уже в Риге, но тогда опрометчиво всё списывалось на дружбу. Он один, Иоганн один — вместе их двое, значит не так одиноко.       Степень эта достигла максимумы, когда тот перестал верить, что Вайс, говоря ужасные вещи, вскормленные идеологией нацизма, искренен в своих убеждениях. Это было успехом для него, как для разведчика.       И катастрофой для всего остального.       Дальше привязанность не ушла в стагнацию, а, наоборот, росла и росла точно по графику. Теперь же, находясь с Генрихом в любовных отношениях и периодически ловя его взгляды, в которых граничило что-то с идолопоклонством, проблема поисков содержания вполне ожидаемо обострилась.       Потому что если за глянцевой обёрткой ничего на самом деле нет — пусто — то Генрих, собственно, кого любит? Кого в нём видит? За кого воспринимает?       Выявление главных вопросов ситуацию не исправило и лабиринт не распутало. Зато создало благоприятную среду для поводов изводить себя и, как следствие, загнаться в работу.       Это новая ипостась. Это новое задание. А задание надо выполнять, бросив на них все внутренние силы.       В трудоголизме для него был свой козырь — очистка головы от примесей самобичевания. И побочное — потом накрывало так, что мало не покажется. Но можно довольствоваться и кратковременным эффектом, если функциональное «я» поддерживается в прежнем виде.       Дома он почти перестал появляться. Брал сверхурочные, засиживался допоздна в лаборатории после пар, выгоняемый оттуда охранником. Появлялся на Митте чаще, чем ответственный за группу Ганс. Подрядчики на объектах косились на него с недоумением, видя периодически несколько раз за день. Еда перестала иметь вкус. Ел через силу и мало, а иногда времени на приём пищи попросту не хватало.       Генриху инициатива в каждой бочке быть затычкой не понравилась сразу же и Саша откровенно не понимал, что здесь такого. Всё же прекрасно.       Тот самый хладнокровный, работающий до посинения Вайс, который знает, чего хочет от жизни, к чему стремится, которым можно восхищаться, который не допускает ошибок — вот. Получите и распишитесь.       Глянцевая обёртка. А не отталкивающая зияющая бездна, которая ничего, кроме работы, не умеет.       Всё же прекрасно.       — Иди спать. Пожалуйста, — Генрих стоял в дверях кухни, уперев руки в бока.       На часах стрелки пробили полночь. Саша как вернулся из университета, так и не вылезал из-за стола, проверяя очерки технологической карты для маляров.       — Я не закончил, — он не обернулся, водя трясущимся пальцем по строчкам. Глаза за стеклами очков высохли, голова гудела, а буквы сбивались в месиво символов.       — Утром закончишь.       — Утром смена.       За спиной послышалось тихое ругательство. Генрих подошёл к нему, опустился на корточки, положил руку на коленку.       — Посмотри на меня, — потряс легонько, привлекая внимание, которое и так всегда было направлено полностью на него.       И Саша, вопреки всему, не мог не выполнить просьбу.       Стул рывком развернули вместе с ним, спинка вдарилась в стену. Ладони легли ему на плечи, фиксируя. Не давая возможности возмутиться, Генрих наклонился и поцеловал его. Скорее не поцеловал, а заткнул рот губами. Беспардонно и неприятно даже.       Саша застрял на границе собственных эмоций, не зная, как квалифицировать затишье в водовороте мыслей. То ли врезать ему за это по шее, то ли притянуть и позволить делать с собой всё, что вздумается.       Сбой длился минуту, пока Генрих не отстранился. Отпустил, но не отошёл.       — Пойдёшь спать? — с проблеском надежды.       Смысл сказанного не сразу дошёл до мозга, разбирающего поцелуй. От него ждали ответа и, судя по всему, положительного, что в данной ситуации являлось недозволительным.       Он опустил глаза в пол, зацепившись взглядом за трещину на плитке. Много мелких трещин на плитке.       — Нет.       Генрих, не удивленный, больше слова ему не сказал. Постоял немного, зная, как от присутствия лишь броня истончается.       Однако Саша вернулся к карте, давая понять, что на сей раз это не сработает. И Генрих понял, но не принял. Наклонился, повёл носом по его волосам на темени, дотронулся губами. Никакого отклика. Он вздохнул, смиряясь, и отстал от него, покинув кухню.       Ручка зачеркнула предложение.       Ту ночь Саша провёл в гостиной, не сумев дойти до их спальни наверху. Диван был жёстким, а комната слишком просторной для него одного. Укрывшись пледом и свернувшись калачиком, он спал и просыпался, спал и просыпался... В очередной раз открыв глаза, уснуть заново ему не удалось. Пролежал до рассвета, пялясь в тёмный от сажи очаг камина.       Генрих спустился утром, но не разбудил. Поправил плед, поцеловал в щёку и стал собираться на работу, пока Саша притворялся спящим.       В груди сдавило что-то до удушья. Он стиснул зубы, пытаясь игнорировать.       Его вялотекущее расследование никуда не продвинулось. Был в мертвой точке, там же и остался. Продолжал притворяться, чтобы думать. Думал, чтобы притворяться. Генрих в это трудовое помешательство не лез. Скалился про себя, но не препятствовал.       И ломал этим не меньше.

***

      В таком режиме Саша прожил, к своему разочарованию, недолго. Достиг предела и последствия сбили его с ног едва ли не буквально.       Пара органической химии текла под убаюкивающие россказни про синтетические полимеры. За окном вечерело. Он перерисовывал по памяти бронзовый набалдашник статуи. Не из необходимости, так привычнее — знать врага в лицо. От него зависело, сохраниться эта делать или ее заменят на современный сплав. Получить деформированный памятник из-за такой мелочи никому не хотелось.       Карандаш криво заштриховал участок. Саша уставился безучастно на мелко дрожащую руку. Силы реагировать как-то уже все растратились.       На бумагу упала капля. Бордовая, густая, быстро впитывающаяся в лист. Кровь. Ещё две капли. Он подставил себе ладонь, отложил всё в сторону. Поднялся и, скомкано извинившись, выскочил из аудитории.       В уборной просидел до конца пары. Кровь то останавливалась, то шла вновь. Попало на рубашку, которую придётся вероятнее всего выбросить потом или пустить на тряпки.       Расторопный однокурсник — бывший военный, из штабных, — ждал его в коридоре с вещами. Саша поблагодарил, но от вопросов отмахнулся.       По дороге домой разболелась голова. В висках стучало и звенело в ушах. В трамвае кровь пошла опять. Уже не питая иллюзий выстирать, он закрыл нос рукавом и стоял так, привалившись к стеклу.       От любого дуновения ветра его шатало словно алкоголика со стажем. Ноги сами несли к дому, не разбирая, как они идут и по чему. Саша шёл и видел тратуар, находясь где-то вне тела.       Дверь сдалась под напором онемевших рук не сразу. На скрежет в замочной скважине вышел вернувшийся пораньше с завода Генрих. Улыбка у него на лице исчезла за секунду.       — Что случилось? — как сквозь вату.       Глаза заволокло темнотой. Мир под ним вдруг стал шатким. Кровь опять...       Шагов он не услышал. Крика тоже. Ничего больше не услышал.       Только почувствовал руки, крепко прижавшие его к себе. Выдохнул. И провалился во мрак окончательно.