Найди меня

      Сознание возвращалось к нему волнами. Балтийское море так на песок в заливе накатывает по вечерам. Любые ненастья к вечеру чаще всего устаканиваются. И солёная вода так тихо плещет о берег...       Веки потяжелели в несколько раз. Слух вылавливал отдельные короткие фразы.       Переутомление. Крайнее истощение. Пониженное давление.       Капли. Никакого курения. Постельный режим.       — Учтите, герр Шварцкопф, — тон бесстрастный, профессиональный. — Следующий подобный инцидент может закончиться госпитализацией.       Этим тоном было сказано что-то ещё, он не уловил.       Потому что фамилия уже прозвучала. Генрих.       — Учту, — раздался наконец его голос. Ровный, но какой-то жёсткий. — Я вам очень признателен.       Незнакомец засобирался. Звук металлической застежки, пластик, шорох одежды, вероятнее пальто. Поскрипывание досок.       Саша открыл глаза только тогда, когда в доме всё постороннее стихло.       Не коридор. Гостиная. Никакой мути, разве что свет от люстры резковат. Пальцы попробовали сжаться в кулак. Кисть функционировала, но отдачи это никаких не дало. Сгибалась и разгибалась сама по себе.       Голову будто наполнили незастывшим бетоном и каждое движение расходилось в ней тупой болью. Он медленно сел, держась за спинку дивана, и тело тут же повело назад. Выдохнул с задержкой, сопротивляясь.       Рубашка на нём была всё та же, окровавленная и распахнутая. Пуговиц недоставало. Видимо, кое-кто не чурается портить его вещи.       Расфокусированный взгляд обвёл комнату.       Почему-то надеялся, услышав, что этот кое-кто окажется рядом. Подхватит, поддержит и совершенно справедливо начнёт ругаться — у него самого обмороки в планы не входили.       В итоге в гостиной Саша остался в гордом одиночестве.       Усмехнулся горько, глядя на заляпанный рукав.       Обёртку сняли и отсутствие наполнения не понравилось.       В горле запершило. На столике лежала упаковка таблеток и два флакона с жидкостью в темном стекле, больше ничего. Из сумки, валяющейся на полу рядом, выпали реставрационные бумаги и пострадавший набросок бронзового набалдашника.       Он поднялся и, убедившись, что предметы не плывут, дошёл до кухни, опираясь на диван и стены. Расплескав по столешнице воду из чайника, налил в стакан. Выпил залпом. Ещё один.       Входная дверь вдруг закрылась. Бряцнула цепочка щеколды. Шаги в коридоре сначала были обманчиво спокойными, но, обнаружив пропажу, почти бегом метнулись в сторону ванны, затем на кухню.       Генрих влетел в дверной проем с округлившимися от паники глазами и пакетом в руке.       — Ты зачем встал?! — рявкнул, подойдя к нему.       Протянул руку, чтобы коснуться лица, и Саша не вытерпел. Подался навстречу на ослабевших ногах, зная, что удержат.       И удержали ведь. Обняли, прижав к себе.       — Что? Болит где-то? Голова кружится? Тошнит?..       — Ты в аптеке был? — перебил он, стискивая пальцами воротник куртки. Ощущения появились.       — Да, — Генрих попытался чуть отодвинуться, но ему не позволили, вжавшись лишь сильнее. — Тебе плохо?       Саша помолчал, прислушиваясь к себе.       — Нет. Сейчас нет.       Им надо было поговорить, но разговор не складывался. Генрих помог ему дойти до спальни, готовый в любой момент ухватить под локоть. У кровати раздел его, без опасений порвать ещё что-нибудь. Стянул рубашку и бросил к двери — на тряпки она не годится уже, потому что обоим будет напоминать разное, по похожее. Брюки, носки. Затем переодел в пижаму. Саша стоял неподвижно, позволяя, и следил за ним.       — Это из заводских, — согревающие ладони легли ему на исхудалые плечи, огладили выступившие кости. — Он первым делом спросил о том, когда ты ел нормально в последний раз. А я...я не знаю.       Генрих улыбнулся, не глядя в глаза, и от этой улыбки, от её причины, в сердце словно штыки воткнули.       — Я даже не знаю, когда ты спал нормально в последний раз. Я не знаю, отдыхаешь ли ты. Я вообще перестал знать о тебе что-либо.       Слегка подтолкнув, уложил на постель и накрыл одеялом. Сел сам на край, уперев локти в колени.       И не смотрел на него.       — А потом ты приходишь весь в крови и падаешь у меня на глазах. И я, что? Радоваться этому должен? Тому, что мой любимый убивается на работе и не подпускает к себе? А я ничего не смог сделать, чтобы его остановить?       Он выдохнул судорожно. Нервно встряхнул волосы и, скрыв лицо ладонями, пробормотал в них сдавленно.       — Объясни мне. Потому что, когда ты закрываешься, я тебя не понимаю.       В комнате, поделенной полоской света из коридора, наступила тишина. Гнетущая и беспощадная.       Генрих вроде сидел прямо здесь, с ним, а в действительности их отделила друг от друга трещина, как на той плите. И какая трещина!       Не все проблемы быстро решаются, в их случае — они зачастую не решаются. Висят в воздухе, накапливаются, иногда обозначаются через слова и возвращаются на место. С внешним разобраться проще. Внешнее не лезет, куда не надо. Внешнее монолитно как камень.       А тут по-другому нельзя. Не бывает по-другому. Это обилие проблем когда-нибудь выйдет наружу из своего пузыря, трещина разойдётся шире, превратясь в разрыв, и тогда...       Саша привстал на кровати, схватился за его запястье и сжал удивительно живо. Генрих дернулся от неожиданности, повернул голову. И посмотрел в глаза спустя вечность.       — Иди сюда, — прошептал, не успев подумать о том, как жалко получилось. — Пожалуйста.       Но всё это померкло, стоило родным рукам, в которых он, оказывается, так сильно нуждался, сомкнуться на его спине и вдавить в себя.       Они упали на простыни. Генрих, так и не сняв хотя бы куртку уличную, зарылся лицом ему в ключицу.       — Саша... Сашенька, — глухо, не отстраняясь, скорее себе самому.       Этого «Сашеньку», с ударением не на том слоге, прошибло чем-то не помещающимся в нём. Он прижал его голову к груди, уткнулся в лохмы на макушке. В глазах предательски защипало.       Только произнесённое с ошибкой имя и руки, поймавшие его, хотя он так жаждал упасть, имели для него значение в тот момент.       Ночью поднялась температура. Не критично, закономерно даже. Утром, под надзором Генриха, он спустился на первый этаж и позвонил Гансу, предупредить.       Началось самое страшное и для Белова, и для Вайса — больничный. В памяти под этим грифом образовался пробел. Да и в целом одним из последних посещений медицинских учреждений у него был госпиталь после шахты, причём не по своей воле. В госбезопасности всё обошлось беглым осмотром и росписью под строкой «жалоб нет».       Первые сутки Саша в наглую проспал. Закрыл глаза — светло, открыл — темно уже. И Генрих на кухне над посудой издевается. На письменном столе в блюдечке лежали очищенные дольки апельсина, правда чуть засохшие уже без кожуры. Позволил себе не бороться с измотанностью, он ел их прямо на кровати, пачкая пальцы и подбородок в цитрусовом соке.       Никакое лакомство мира не сравнилось бы с тем апельсином.       На вторые сутки его одолел зверский голод. Организм, почуявший отдых, перестал глушить потребность в еде. Но к самостоятельной готовке доступ ему был заказан. Короткие препирательства завершились тем, что Генрих, напичкав его таблетками и витаминами, заставил сидеть на стуле смирно. Саша скрестил руки на груди и, не скрывая злорадной усмешки и превосходства во взгляде, наблюдал за чужими потугами над продуктами. Решено было готовить чечевичный суп, потому что для восстановления требовался белок. С овощами и бульоном худо бедно тот справился, но, когда дело дошло непосредственно до чечевицы, Генрих глянул на него неуверенно и Саша, только этого и ждавший, принялся ему помогать.       Лишенный привычного способа бежать от самого себя — и папирос, ибо их у него отобрали — он столкнулся всё с теми же мыслями, всё с той же пустотой, но в обстоятельствах для себя необычных. Никаких ролей. Никаких обязанностей, кроме приема лекарств и витаминов, которые и обязанностями назывались с натяжкой.       Вайс никогда не болел и не позволял такой распущенности. Про Белова он не помнил. А этот кто-то между ними болеет и почти ничем не занимается, не приносит пользы. И Генрих от того посередине не отворачивается, хотя видел его, наверное, в отвратительнейшем проявлении.       На третий сутки температура спала, но Саша остался дома чисто символически. Потому что чувствовал ещё слабость в теле... и потому что Генрих попросил, а беспокоить его опять не хотелось. Чтобы не было так скучно, он поставил себе цель найти курево. Прочесал весь дом, параллельно заняв себя генеральной уборкой, но ничего не нашёл.       Встречал с завода виновника праздника здоровых лёгких с упрёком нарушения личного пространства. Генрих на это не повёлся, но, сжалившись, закурил при нём, дав подышать дымом.

***

      Солнце поднималось над крышами домов, в несчётное количество раз сменяя луну. Лучи пробились сквозь неплотно задвинутые шторы спальни. Поползли по полу, подобрались к кровати и легли таки прямо на лицо. Саша, не открывая глаз, зажмурился от яркости. Чуть поднял голову, уворачиваясь, и посмотрел на часы. Полшестого утра, несусветная рань. Он вздохнул, упав обратно на подушку.       Сегодня конец больничному и да здравствует работа.       У их команды не было нормированного графика. Они в целом не так часто пересекались друг с другом. Существовали часы, которые предписывалось отработать, поэтому по общей договоренности собирались в конторе на Митте чаще всего к десяти утра. Роскошь, если уж на то пошло. Исключения представлялись в виде планерок или выездов на объекты — там со временем обстояло строже.       Солнце опять попало в глаза. Саша фыркнул недовольно, откинул край одеяла и рассчитывал уже встать с постели, как вдруг рука обвила его за талию. Затем вторая. Он глянул через плечо. Взлохмаченные волосы на подушке, спокойное, безмятежное выражение лица, приоткрытые губы. Генрих тихо посапывал во сне. И держал его. Выбраться из захвата не составило бы труда, но это означало потревожить. В полшестого. Когда тому и так вставать через час, а потом пропадать неизвестно до скольки.       Саша перевёл взгляд на письменный стол рядом с кроватью, где лежала тетрадь с расчетами. На Генриха. Опять на стол. Затем как можно осторожнее потянулся за тетрадкой. Подцепил двумя пальцами корешок, подтолкнул и достал уже полностью. Провернуть задуманное гладко у него не вышло. Рядом заворочались. Воспользовавшись моментом, Саша сел, оперевшись спиной на изголовье кровати. Не просыпаясь, Генрих пододвинулся к нему и обнял снова, положив голову на колени. Ресницы дрогнули во сне. Он мыкнул протяжно, приник щекой. И затих.       Саша смотрел на него истуканом, боясь пошевелиться. Дотронулся ладонью до спрятанных под футболкой лопаток, погладил. Раскрыл тетрадь на отмеченной странице.       За время болезни ни одна формула не забылась и это обнадёживало. Его бронзовому товарищу надлежало остановить коррозию и лабораторным путем наиболее эффективных способов было выявлено два — у каждого свои недостатки, поэтому следующей вехой опытов будет их компенсация, а желательно получение некого третьего результата.       Он уже представлял, как зайдёт в лабораторию, достанет реактивы и образцы бронзы и выпадет из жизни на несколько часов. Это правильно, это в каком-то смысле старая разведка, только ставки здесь не жизнь и смерть, а кусок металла.       Солнце поднималось выше и его свет перемещался по спальне. Преломился в пепельнице на подоконнике и заиграл зайчиками по потолку. Стрелки будильника приближались к половине седьмого. Саша поверх листов взглянул на это невинно спящее лицо, которое ни разу за больничный не показало ему свою усталость. Страх да, волнение — тоже да. Но не усталость.       Заботу.       Он отложил тетрадь. Провёл рукой по его волосам, смахивая челку со лба. Потряс несильно за плечо.       — Генрих, — шепотом, дабы не будить резко. — Генрих, просыпайся.       Тот вздохнул уже более осознанно, повернул голову в его сторону. На щеке алело пятно.       — Вставай давай, ноги отдавишь.       — М-м. Ты хорошо себя чувствуешь?       — Да.       Генрих приоткрыл один глаз, оценивая.       — Отлично, — кивнул сам себе. И закинул на него ногу, оккупировав. — Тогда нет.       Саша хмыкнул, но сделал им поблажку, выделив ещё полчаса на непозволительное безделье.       Позже они всё-таки встали. Пока Генрих, ворча на ранние подъемы, заправлял кровать, Саша ускользнул в ванную. Из зеркала на него смотрело осунувшееся, помятое лицо с трёхдневный щетиной. Зато глаза не стеклянные, как у трупа. Везде какие-то преимущества.       За совместную жизнь люди так или иначе перенимают повадки своих партнёров, что уяснилось на собственном примере. Верное ему хозяйственное мыло лежало себе преспокойно на полочке в московской квартире и для бритья ему лишние изыски не к чему были. Привыкший же к другому укладу быта Генрих, однажды проявив повышенный интерес к его раздражённой коже, поставил перед фактом, что отныне он будет пользоваться кремом, а не мылом. Саша протестовал против такого вмешательства, аргументируя прежде всего абсурдностью их спора. Смена такой ничтожной вещи не несёт по сути никаких глобальных изменений. Будет саднить лицо, не будет — есть ли разница. Тогда Генрих попер против него самым действенным методом. Усадил на край ванны и побрил его сам, вооружившись целым набором. Развёл пену в деревянной чаше, помазком прошёлся по щекам и очень медленно, очень аккуратно проводил по коже лезвием опасной бритвы. Смысла Саша всё равно не уловил, но сопротивляться перестал.       А сейчас, стоя перед зеркалом в их доме и проделывая всё то же самое, он вдруг пришёл к выводу, что главное не в смысле, не в разнице и не в изменениях.       Генриху просто было не всё равно.       Возглавил этим утром процесс приготовления завтрака Саша, которому передали полномочия по готовке с торжеством кухонного тунеядца. Он достал из недр шкафчиков овсянку, поставил сотейник на конфорку. Пополам влил воду и молоко, вскипятил, слушая как в ванной кран шумит. Добавил крупу.       Было что-то в этом успокаивающее и методичное. Наверное, стоя вот так возле плиты и готовя им поесть, он тоже приносить какую-то пользу, как и его экзекуция над бронзой. Масштабы и направления полезности только разные. Генрих же не жаловался ему эти три дня. И ничто нигде не рухнуло.       Каша загустела и Саша, оставив её под крышкой, переключился на кофе. Молотые зерна перепадали господину директору через завод, пока на дворе гулял дефицит. Каждый раз, когда в их доме появлялась очередная партия кофе, Саша всё больше убеждался, что из него никакого коммуниста не слепить. И касательно этого моральных терзаний не испытывал. Потому что в сравнении с тем, откуда Генриха удалось вырвать, его капиталистические замашки являлись сущим пустяком.       Он настолько погрузился в свою голову, что не заметил, как в ванной затихла вода и как по вечно скрипучим доскам прошлепали босые ноги. Подобравшись сзади, Генрих обнял со спины, устроив подбородок на плече. С влажных после душа волос капнуло за шиворот и скатилось вдоль позвоночника.       — Едва оправился и сразу кофе?       — Нет, это тебе.       — Вот как? — протянул он удивлённо. Саша не распознал, насколько это удивление было настоящим, потому что мысли ему сбил поцелуй в свежевыбритую щеку. — Молодец. Спасибо.       — За что?       — Ты нам завтрак приготовил, кофе мне варишь, — Генрих опять ткнулся губами в щеку. — Поэтому спасибо. И поэтому молодец.       Саша смотрел на то, как бурлит коричневая пенка в турке. Внутри у него тоже бурлило и требовало выхода.       Иначе, если передержать, на огонь попадёт и сгорит же.       — Кого ты любишь? — спросил он тихо, надеясь на что-то.       — Тебя, — на этот раз поцелуй щекотнул шею.       — Это не ответ.       — Это он и есть.       Они замолчали. Турка вскипела. Саша выпутался из рук, налил кофе в кружку.       Сам не понял, что конкретно хотел от него получить. Видимо, полное собрание всех своих ролей с подпунктами о том, кто и за что отвечает. Чтобы подтвердить иррациональный страх и дальше припеваючи жить с этим знанием собственной ненужности. Однако это хотя бы стабильность. Зыбкая, но стабильность.       Везде же свои преимущества.       Он потянулся к верхней полке за тарелкам, как его перехватили за запястье и развернули. Притиснули к столешнице, зажимая. Генрих смотрел на него с прищуром, вчитывался.       По кухне разносился аромат сваренного чёрного кофе.       — Снова?       Саша не отвёл взгляда, не дернулся. Вообще ничего не сделал, хоть и похолодел весь.       Но подобная реакция порой бывает красноречивей слов, с этим просчёт. Нарочный.       — Ладно, слушай, — продолжил Генрих, переместив руку с запястья на затылок и прислонившись лбом ко лбу. — Я могу сказать, что я не люблю — когда ты доводишь себя до изнеможения. Так лучше?       Пальцы, непроизвольно повторив его движение, вплелись в почти белые пряди.       Он закрыл глаза. Вынудил не думать. Не анализировать. Не искать.       Просто чувствовать.       — Не хуже явно, — ответил Саша и притянул Генриха к себе, встречаясь с ним губами.       В бреши впервые проступило нечто, ничего от него не требующее. Может, давно там находящееся, а принимать он это начал только сейчас.       Но так же не хуже явно.