Найди меня

      Саша не относил себя к тем людям, которые теряются под властью желания. Это низко и в каком-то смысле примитивно. В постели, даже формально отпуская поводья, за которые он сам себя держал, его не покидала искренняя уверенность в том, что ситуация полностью контролируется им и тело безоговорочно подчиняется разуму.       Подчинялось, по крайне мере. Пока подвернувшийся случай не показал ему иного.

***

      С того разговора на кухне прошло полторы недели.       Маленьким личным ритуалом для него порой по утрам была проверка почты. Он выходил на улицу, запахнувшись в халат или пальто, проверял ящик, потом возвращался в дом и за завтраком разбирал письма, квитанции, газеты. Генрих скорее по долгу службы, чем по заинтересованности подписался на периодику от СЕПГ. И не читал её, а использовал как розжиг для камина.       Саша же начал посвящать газетам времени больше, чем тем же книгам. За что получал в свой адрес различные шуточки по поводу возраста, которые пропускал мимо ушей. Шуточек от этого, к сожалению, меньше не становилось.       Немецкое «Ежедневное обозрение» описывало политическую, и не только, жизнь Восточной Германии. Конечно, эти сведения не шли ни в какое сравнение со сводками военной администрации, но хотя бы так можно было оставаться в курсе происходящего. Иногда он просил мать специально отправлять ему «Известия». Из Москвы. Из своего другого дома. Когда Генрих видел в его руках газету с этими огромными печатными буквами на лицевом обороте, издёвки прекращались и всё заканчивалось тем, что Саша скорее переводил или читал вслух, а не вникался в новости.       Одним таким утром он вновь отправился проверять почту, кутаясь в халат от октябрьского ветра. Папироса в зубах стремительно тлела, не вдыхаемый дым витал возле. В ящике оказались пара рабочих писем на имя Генриха и свежие выпуски газет.       Постоял, глядя на пробивающееся из-за туч осеннее вялое солнце. Подышал табаком и затоптал окурок носком наспех обутого ботинка, так и не сделав ни разу полноценной затяжки.       Зайдя в дом, прошёл сразу к столику в гостиной. Письма и газеты раздельными стопками. Пробежался по строчкам — результаты внепланового съезда партии, что-то про процент восстановления сельского хозяйства. Будущий пепел на дровах. Улыбнулся своим мыслям и двинулся к кухне кофе варить, чтобы проснуться уже.       На втором этаже раздались шаги. Неторопливые. Решительные. Саша поднял глаза и застыл в дверном проёме, забыв, куда и зачем шёл.       Генрих спускался по лестнице, поправляя на ходу запонки манжетов. Костюм серый. Строгий. Отпаренные стрелки на брюках подчёркивали и без того длинные ноги. Пиджак как влитой облегал широкие плечи. Чёрный, в темно-синюю полоску галстук затянулся по самое горло на накрахмаленном воротничке рубашки. Неряшливые светлые волосы собрались в идеальную, без единого колтуна причёску, поблескивая от лака.       Спина четко прямо. Генрих одернул пиджак, застегнул одной правой. Взглянул на него и усмехнулся настолько самоуверенно, что Саша поперхнулся воздухом. Он подошёл, чеканя шаг, и от него повеяло одеколоном. С холодком, мускусное, с хвойными и сандаловым нотками.       Они даже стояли не вплотную, но Саша чувствовал, будто всё пространство занято исключительно Генрихом. Его запахом. Его видом. Его этой проклятой усмешечкой.       Чувствовал, что ещё немного и это пространство сплющится и станет нечем дышать.       Хотя ему уже было нечем.       В голове щёлкнуло и коротнуло, словно пробки из щитка выбило. Сердце ухнуло в грудной клетке.       Он же так ходит по цехам, по заводским коридорам, по министерствам. Подписывает приказы, заслушивает доклады и отчёты. Управляет тысячами людей, от него зависят целые жизни.       А потом он приходит домой. Растекается по нему, как по кровати. Дурачится, дуется, ворчит. Не может заснуть в одиночку. Сжигает купленные им же газеты, потому что бунтует как подросток. Подкладывает за те же самые газеты и при этом просит почитать ему на русском. Не любит готовить, но всё равно стоит возле плиты и старается.       И то, и то — оба — всё Генрих. Саша видит его каждый день, понимает его молчание так же, как слова. Знает его в конце концов, возможно, больше, чем себя.       Однако от чего-то все эти знания в момент оказались бесполезными и разбились об самого Генриха.       — Любуешься? — спросил он своим шероховатым голосом и Саша по инерции вжался в дверной косяк, запоздало осознав, что в пижамных штанах уже стало тесно.       Самообладание утекало от него по крупицам песочных часов. И, кажется, сил перевернуть колбы, сохранить остатки достоинства не находилось.       Потому что тщательно их и не искали.       Присутствие Генриха ситуацию лишь усугубляло. Кончики пальцев коснулись его щеки — он не смог понять, было ли это касание на самом деле — скользнули к губам. Саша сглотнул, боясь отвести взгляд. Зелёные глаза проследили за движением кадыка и ему стало совсем дурно.       — Ты опоздаешь, — выдавил севше.       — Главный инженер переживёт как-нибудь.       Будто это абсолютно в порядке вещей — скидывать на другого человека свои обязанности в угоду эгоистичной прихоти.       Дыхание вырвалось чем-то похожим на стон. Генрих заметил, перестал улыбаться. Зрачки расширились, а скулы проступили румянцем. Его ладони легли на бедра, притерлись к нему и Саша зажмурился, с какой-то странной смесью болезненного облегчения отчётливо ощутив как под этими выглаженными брюками твердеет.       Схватился за лацканы пиджака, пытаясь то ли притянуть, то ли оттолкнуть.       — Это не уставное поведение. И неуважение к коллективу, — всё ещё отпирался, пока сухие губы, подразнивая, скользили по его шее.       Генрих отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Я и не собираюсь вести себя с тобой по уставу, — декларация, не терпящая возражений.       Саша выдохнул рвано, и, не рассчитывав, ударился лбом о плечо.       — Тогда сделай что-нибудь, — прошептал сбивчиво. Двинул бедрами, не отдавая себе уже ни в чём отчёта.       Чужое дыхание снова обожгло шею.       — Что?       — Что угодно.       Повторять, благо, не пришлось. Пальцы Генриха зарылись в волосы на затылке, чуть оттянули, открывая себе лицо. Саша успел заметить удивленный и вместе с тем восхищённый блеск в его глазах. И в следующую же секунду их губы наконец-то поймали друг в друга в страстном, отключающем мозг поцелуе. Приглашающе приоткрыл рот, впуская вёрткий язык и не удержав от первого же касания с ним непрошенного стона. Руки с лацканов обвились вокруг шеи. Саша почти повис на нем тряпичной куклой, не доверяя ни своим ногам, ни стене за спиной.       Генрих тем временем, не переставая целовать, развязал пояс его халата. Ладонью забрался под футболку, огладил живот, бока. Стиснул талию и повел к резинке штанов. Саша нехотя разорвал поцелуй, тяжело дыша.       — Не здесь.       — Спальня?       Он покачал головой. Лестницу им явно сейчас не осилить.       — Долго.       Поэтому взял его за руку и потянул в гостиную, к дивану.       Едва дойдя, рухнул спиной на обивку, чуть не треснувшись макушкой о подлокотник. Развел, насколько мог, ноги и Генрих устроился между ними, подтянув за колени, и навис над ним. Саша намотал на кулак этот до неприличия деловой галстук, дёрнул на себя, сталкиваясь зубами, глотая вздох.       Генрих стянул с него штаны вместе с трусами. Смял нетерпеливо ягодицы и резко прервался.       — Вазелин...       — К чёрту, — перебил Саша, потянувшись за новым поцелуем.       Руки его уже расправлялись с пряжкой ремня, расстегнули пуговицу, вжикнул молнией. Заползли в брюки, трогая через ткань, очерчивая пальцами вздувшиеся на стволе вены. Генрих застонал, толкнулся инстинктивно в ладонь и Саша вторил своим надломленным возгласом, невзирая на то, что к нему там ещё не притронулись.       Генриху нравится. Он хочет. Не кого-нибудь, а именно его.       И это не открытие — это очевидный факт.       Но оглушило так, будто понял только сейчас.       Запястья вдруг перехватили и завели над головой.       — Погоди, — прохрипел Генрих, хотя у самого глаза были бешеные.       Саша смотрел на него, не понимая. Он ждал, что его сейчас возьмут, что они насладятся друг другом сполна, а не это. Дернул руками, вырываясь. Никто и не удерживал, но стоило ему потянуться вновь, как всё вернулось в прежнее. Это злило.       — Зачем? Я хочу!..       — А я не хочу, — Генрих умолк, проверяя слышат ли его. — Причинять тебе лишнюю боль я не хочу.       Дыхание постепенно замедлялось. Не остывало, а откатывалось к той линии, на которой они дышат единым организмом. Проморгался, сгоняя чрезмерное, сносящее вожделение. Туман в голове прояснился. Он сделал глубокий вдох. Выдох. Кивнул.       Руки освободили.       Генрих наклонился к нему, целуя снова. Без особых нежностей — захватывая, сплетая языки, дразня кончиком нёбо. Но и без той разъярённости, с которой на него бросался Саша. Задрал, насколько получилось, футболку на нём, прошёлся губами по груди, слегка прикусил кожу, оставляя блеклый след. Провёл ладонями по внутренней стороне бедер, смотря в глаза.       И приставил два пальца к его губам.       Саша вопросительно поднял бровь.       — Спятил? — промямлил он.       Не считая это чем-то предрассудительным, Генрих нажал подушечками, проникая в теплую влагу, касаясь верхнего ряда зубов.       — Я тебе предлагал, ты отказался. Приходится использовать подручные средства.       — У тебя своих этих средств нет? — возмутился, не выговаривая уже половины букв, потому что пальцы погрузились внутрь.       — Твои лучше. — сказал как печать поставил, с самым невозмутимым выражением на лице.       Пререкаться дальше стало затруднительно. Саша облизывал старательно, как можно обильнее и быстрее. Генрих же процесс нарочно тормозил, проталкивая по самые костяшки, представляя явно нечто другое.       Слюны предсказуемо было недостаточно, но в тот момент это мало волновало.       Перетерпев мало приятные ощущения, он расслабился только тогда, когда почувствовал знакомое давление. Принял в себя полностью и какой-то пазл, вылетевший ещё от сцены на лестнице, встал на место.       После небольшой заминки на привыкнуть, чтобы не сорваться в то, о чём оба буду жалеть, Саша двинулся, показывая свою готовность. Ткань костюма терлась об него, пряжка ремня звенела при каждом движении и холодила кожу. Он опустил руку на скрытую одеждой грудь, даже так ощущая жар тела. Сосредоточившись на этом, он не сразу заметил прикованный к себе взгляд. Соскучившийся. Изголодавшийся.       Однако какой-то испуганный. Сомневающийся в том, что происходит.       И значительная доля вины за этот взгляд по понятным причинам возложена на Сашу.       Недавнее происшествие с обмороком с той ночи они не обсуждали, поставив тему на табу. Близости с тех пор у них тоже не было и тут внезапно твориться черт знает что и опять из-за него.       Что творится конкретно в голове Генриха после всего он не представлял, а потому обхватил ладонями его лицо, притягивая к себе.       — Сильнее.       Тот опешил и вообще остановился, глядя изумлённо.       — Ты уверен?       — Да, — Саша, дивясь своей распутности, мазнул языком по губам, которые раскрыли, пытаясь завлечь в поцелуй, но он увернулся. — Я же сказал — что угодно. Не бойся.       Генрих рухнул лбом рядом с его головой и замер. Саша не торопил, но и оставаться так был не намерен. Елозил под ним, нанизывался сам и чертыхался про себя от того, как это заслужено недостаточно.       Чужое дыхание на плече будто с каждым выдохом становилось всё горячее и громче. Пальцы впились в бедра. Генрих рывком отлепился от него. Ослабил узел галстука, глядя прямо в глаза, расстегнул пуговицу на вороте. И это было самое порочное и соблазнительное зрелище, которое он когда-либо видел. Поддел под колени, согнул их к груди. Поясница оторвалась от дивана. Враз стало распирающе наполнено и невыносимо глубоко. Наверное, когда некоторые подразумевают искры из глаз, имеют в виду именно это.       Толчок. Саша не застонал — просто охнул, раскрыв рот. Скрестил щиколотки у него на шее. В такие игры играют вместе.       Движения стали резкими. Мощными. Генрих, отпустив себя, вколачивался бездумно, держа на весу. Поясница из-за неудобного положения заныла уже сейчас и ему было так плевать. Ему было на всё плевать, кроме того, что этот человек с ним.       Губы встретились и, не целуясь, делили остатки воздуха, пока тела растворялись друг в друге.       Пряжка ремня с размаху врезалась в его ягодицу. Сдавленный стон забрал с собой вторгнувшийся в рот язык. Сашу плавило так, что создавалось впечатление вернувшейся и подскочившей под сорок температуры. Перегревало хлеще любого огня, принося невообразимое удовольствие.       Он дотянулся рукой до своего члена, задвигал жёстко, в их такт. Генрих отстранился, чтобы видеть, но непричастным дольше секунды оставаться не смог. Пальцами дотронулся промежности, надавил, разминая по кругу, и его прострелило. Не совладав с собой, вскрикнул надрывно и запрокинул голову, чувствуя как по животу и груди стекает белесое.       Генрих с оттенком самодовольства опустил его дрожащие ноги. Проникал в переживающее остаточные импульсы разрядки тело уже размереннее, во всю длину, основательно. Заместо того, чтобы привычно завершить внутрь, сегодня он захотел ожиданий не оправдывать. Вышел внезапно и довел себя рукой, с отрывистым стоном излившись ему на всё те же живот и грудь. Провел ладонью по коже, смешивая их.       Саша лежал на диване, спрятав лицо в сгибе локтя. Дышал через рот, не желая никак комментировать такое проявление его собственнической натуры. Всё-таки, он на это согласился. Позволил же. Теперь на работу сам опоздает.       Из-за какой-то увеличившийся восприимчивости, он вздрогнул от поцелуя в ключицу. Покалывало там, где, казалось бы, только что всё разрешилось.       — Всё нормально?       Убрал руку, дав простор глазам. Ещё не сошедшая краска на щеках, галстук сбился на бок, лацканы измялись.       — Должен будешь.       Генрих не разлёгся по нему, никак не пошевелился. А лишь буравил взглядом. У бровей залегла складка.       Под этим лезущим в душу вниманием стало неуютно. Саша догадывался, какой разговор начнется. И готовым вот так сразу к нему не был.       Попробовал отодвинуться, но широкая ладонь придержала его за бедро. Касание отдалось опять этим неуместным покалыванием.       — В чём дело?       — Ни в чём. Просто... — Генрих разомнул шею, раздумывая. Запер между собой и диваном, отрезая пути к отступлению, которых изначально и не было. — Просто ты возбудился не так, как обычно. Из-за костюма, а не из-за меня. И я хочу знать почему.       Саша вспыхнул мгновенно и отвёл взгляд, впериваясь в белоснежный манжет рубашки, выглядывающий из-под рукава пиджака, и серебряные запонки. Этот самый манжет вместе со всей рукой оторвался от обивки дивана и приблизился к его лицу, пальцы уже тянулись к подбородку.       — Во-первых, — начал он, не поднимая глаз. — Ты идиот, если считаешь, что я возбудился только из-за костюма. Костюм на тебе, а не на манекене. Во-вторых...       Медленно повернул голову и теплая ладонь тут же легла ему на щеку, подбадривая.       — Ты со мной. Поэтому меня накрыло.       Генрих молчал. Непроницаемое, сосредоточенное выражение лица расшифровать было сложно. Особенно из-за того, что закончилось минуту назад.       А затем черты вдруг смягчились, стали каким-то растерянными. Складка исчезла. Плечи опустились. Он выдохнул с шумом, переходящим в что-то наподобие стона. Забыв про перепачканный пиджак, который определённо менять придётся, навалился сверху, придавив к дивану.       — Господи, Саша, — пробормотал, уткнувшись в изгиб шеи. — Я люблю тебя.       Грубая ткань коснулась оголённых участков кожи. Саша прикусил себе губу, чтобы не издать ни звука. Пятерней сграбастал волосы на золотистом загривке.       — Я тебя тоже. Тебя. Понял?       Ему промычали что-то утвердительное и оставили в своих медвежьих объятиях.       Всё бы ничего, только вот поза была несколько компрометирующей, если можно выразиться подобным образом. Компрометирующей в собственных желаниях.       Он старался дышать паузами и думать о чем-то отвлечённом. О доме на Бургштрассе, фундамент которого чудом уцелел под бомбами. За бревенчатыми перекрытиями XVII века не ухаживали со времён постройки, дерево износилось. Требовался раствор лака или чего-то такого, чтобы укрепить структуру и не дать ей рассыпаться в труху...       Генриховские пальцы, до этого мирно лежащие рядом с его головой, запутались в волосах и слегка потянули вбок, получая себе больше доступа к горлу. Губы беззастенчиво целовали кожу. Язык прошёлся от яремной впадинки до челюсти. Зубы коснулись кадыка. Не кусая, а только обозначая, но этого хватило, чтобы Сашу прошибло жаром.       — Генрих, — позвал он предупреждающе. И точно не убедительно.       Тот приподнялся на локте, заглядывая в глаза. Осоловелый, с вновь разгорающимся пожаром во взгляде, который, по-хорошему, стоило затушить ещё в самом очаге.       Стоило. Наверное.       Но искушение было привлекательнее.       Они подались друг к другу одновременно, вгрызаясь в губы, цепляясь за волосы и за одежду. Саша не отпускал его, разрешая отстраняться сантиметра. Воздух по цепной реакции зажигался не утихшими искрами.       Сигнал служебной машины у тротуара заставил протрезветь. Правда, не того, за кем она приехала и не того, кто продолжал целовать замерший рот.       — Всё.. Всё! — пришлось чуть ли не отпихивать. Отстранившись, Генрих зыркнул на него так, будто это он самолично ему авто вызвал.       Саша утер горящие губы и отполз от греха подальше. Поморщившись, сел на диване, вытерся о поля халата и запахнулся им. Растер ладонями лицо, принуждая успокоиться.       — Пиджак оставь, — бросил он, наблюдая за тем, как Генрих приводит себя в порядок.       Вид теперь не такой безупречный, какой был на лестнице. С долей небрежности. С внушительной такой долей. Утренние корпения над утюгом, очевидно, прошли зря.       Зато так выглядело неожиданно предпочтительнее. По крайней мере, для чей-то психической стабильности.       Генрих, затянув ремень и продев конец в лямки, кинул взгляд в коридор, затем на Сашу. Лицо у него исказилось недовольством, словно ему после взноса запретили участвовать в гонках. Он склонился над ним, опираясь руками о спинку дивана.       — Вечером. Без костюма, — сказал, включав директорские интонации.       Саша ухмыльнулся, вскинув голову и глядя в хмурые, обиженные машиной глаза.       — Договорились, — и поцеловал его. Коротко, но крепко, пресекая попытки углубить. — Всё. Теперь марш на рабочее место.       Генрих фыркнул, выпрямился, и демонстративно поправил манжеты.       — Так точно, товарищ командир.       Когда возня в коридоре прекратилась и хлопнула входная дверь, Саша откинулся на диван, уставившись в потолок.       Дом на Бургштрассе. Уцелевший фундамент. Балки перекрытий.       И после всего этого их обещанный вечер. Без костюмов и общественных ярлыков.