Исповедь неполноценного кота

Никто не мог сказать наверняка, когда они появились. Эта мысль царапала сознание липкой, тревожной занозой, от которой невозможно было избавиться. Утром их определённо не было. Уборщица, грузная женщина с вечно воспалёнными глазами, клялась позже, что мыла класс ровно в семь утра. Она готова была поклясться на стопке учебников, что на гладко выскобленном учительском столе лежала только одна-единственная вещь — чья-то забытая тетрадь по математике, замусоленная на углах, с вырванным оглавлением. Сторож, старик с седой щетиной и вечно сонным взглядом, видел пустой коридор в половине восьмого. Он отхлебывал из жестяной кружки остывший чай, щурился на серое утро за окном и готов был поклясться, что мимо него никто не проходил. Но в 7:45 в класс ворвался первый ученик, запыхавшийся после бега, — и они уже лежали на столе. Три абсолютно одинаковые тетради в матовых чёрных обложках. Ни имён, ни подписей, ни одной зацепки, ни единого опознавательного знака. Абсолютная, пугающая анонимность. Они просто лежали на возвышении учительского стола, сложенные в идеально ровную стопку. С такой математической точностью, словно тот, кто их оставил, не просто клал их, а выверял каждый миллиметр по транспортиру. Словно боялся повредить уголки или нарушить стройность рядов. Словно каждая тетрадь была не просто сшитыми листами бумаги, а бомбой замедленного действия, и малейшая небрежность могла оборвать тонкую нить их смертоносного механизма. --- Хирата Юки, шестнадцатилетняя шатенка с вечно растрепанным хвостиком, переступила порог класса первой. В это время она всегда была сонной. Зевнула, прикрыв рот ладонью, и уставилась в телефон. Экран резанул по глазам голубоватым холодным светом, высвечивая пустые уведомления. Она плюхнулась на своё привычное место у высокого, распахнутого настежь окна. Свежий октябрьский ветер шевелил страницы забытой тетрадки. Она почти пролистала ленту новостей, когда взгляд, скользнувший по классу, случайно уперся в чёрную стопку. Что-то в этой идеальной геометрии чужеродных предметов заставило её внутренности сжаться. — Эй, — голос прозвучал сипло и одиноко в пустоте класса. — Чьё это? Тишина была ей ответом. Класс казался вымершим. Парты стояли ровными солдатскими рядами, истертый линолеум блестел от влажной уборки, а доска была вымыта до стеклянного блеска — ни пылинки, ни следа мела. В воздухе витал кисловатый запах сырости и дешевого моющего средства, смешанный с пресным ароматом засохшей известки. На подоконнике, в потрескавшемся горшке, мучительно умирал фикус: его листья пожелтели и скрутились в трубочку, а земля растрескалась от засухи. Шторы были задёрнуты неровно: одна сторона свисала почти до пола, а другая была задёрнута только наполовину, и сквозь образовавшуюся щель пробивалось утреннее солнце — блёклое, невесомое, разливающееся по полу водянистым жёлтым светом. Юки встала. Ноги не слушались её, словно наливаясь свинцом. Она подошла к столу и протянула руку к верхней тетради. Кожа обложки оказалась на удивление приятной на ощупь — бархатистой, матовой, чуть шершавой. Она открыла её. Запахло свежей типографской краской и чуть сладковатой бумагой. Первая страница — пустая. Вторая — девственная чистота. Третья, четвёртая, пятая. Она уже хотела захлопнуть эту глупую находку, как вдруг её палец замер на углу шестой страницы. Там был рисунок. Он был странным. На первый взгляд — детским: линии чуть дрожащие, не уверенные. Но в этой детскости крылась жутковатая, почти профессиональная точность. Мальчик стоял на самом краю крыши многоэтажки. Ветер на рисунке был передан с почти осязаемой силой: он рвал полы его школьной куртки, вздымал чёрные пряди волос над головой. Небо было заштриховано серым, свинцовым. Но самое жуткое — лицо. Оно не было прорисовано. Вместо глаз, носа, губ — просто белое, идеально ровное пятно. Словно художник начал рисовать, а потом передумал. Или намеренно стер черты, превратив человека в безликую куклу. Внизу, под рисунком, кто-то вывел предложение. Почерк был мелким, аккуратным, но с нажимом: буквы впивались в бумагу, оставляя бороздки от шариковой ручки. > *«Я всегда знал, что кто-то придёт»*. Юки смотрела на рисунок слишком долго. Мурашки стайкой побежали по позвоночнику. Что-то в этом пустом лице без единой черты гипнотизировало её, заставляя сердце биться о ребра тяжелыми, гулкими ударами. Ей показалось, что белое пятно на рисунке смотрит на неё. Она с силой захлопнула тетрадь, отшвырнула её на место, словно та обжигала пальцы, и отшатнулась к своей парте. Плюхнувшись на стул, она уставилась в грязное стекло окна, пытаясь отдышаться. Пальцы предательски дрожали, мелко и противно. Почему? Почему этот глупый рисунок так её напугал? Она не знала, но где-то в подсознании шевельнулась мысль: этот мальчик не просто стоял на крыше. Он падал. Или собирался упасть. И это «кто-то», кто должен был прийти, — пришёл слишком поздно. --- В класс начали вваливаться одноклассники. Гомон голосов разбил звенящую тишину. Кто-то громко жевал булочку с повидлом, разбрасывая крошки; кто-то спорил о вчерашнем футбольном матче, размахивая руками; кто-то уткнулся в телефон, бессмысленно листая короткие видео. Жизнь врывалась в класс, вытесняя странное наваждение. Обычное утро самой обычной школы. Юки не сказала никому о тетрадях. Она боялась. Ей казалось, что если она произнесёт увиденное вслух, то сделает этот кошмар реальным. Материальным. Слишком реальным, чтобы его можно было игнорировать. К восьми часам класс почти заполнился. Пустовало только место у окна на последней парте — законное владение Тасуку Куросаки. Все знали: он был тем странным типом, который приходил на уроки, но делал вид, что его здесь нет. Он садился, натягивал капюшон или просто ставил ноги на стул впереди, если никто не видел, и смотрел в одну точку. Тэру Курэбаяши на третьей парте задумчиво поправляла воротник школьной формы, её пальцы нервно теребили ткань — сегодня она пришла раньше, что было на неё не похоже. Она шевелила губами, механически повторяя параграф, но её взгляд то и дело соскальзывал на чёрную стопку. Киёси Хасэгава, очкарик с первой парты, уже разложил свои принадлежности с педантичной скрупулёзностью: ручки остриём вверх, карандаши по длине, ластик ровно посередине. Всё по линеечке, всё строго. Он тоже заметил тетради. Его острый, цепкий взгляд скользнул по обложкам, задержался на сбитой стопке, которую поправила Юки, и остановился на её лице. — Это ваше? — спросил Киёси шёпотом, даже не повернув головы, словно боялся, что кто-то услышит. Юки вздрогнула и ответила слишком быстро, слишком резко: — Нет. Киёси хмуро посмотрел на неё поверх очков. В его глазах мелькнула тень непонятного интереса, но он ничего не сказал. Поправил очки, которые и так сидели идеально, и уткнулся в учебник по литературе. Его плечи были напряжены, как струна. В класс бесшумно, словно призрак, заскользила Рико Онидзука. Школьный психолог. Она не вела у них уроков, но частенько заглядывала по утрам «на огонёк», чтобы разведать обстановку и погладить учеников по головкам. Она всегда так делала: прохаживалась по коридорам, заглядывала в классы, мягко улыбалась и иногда раздавала карамельки. Сегодня в её руке был пластиковый стаканчик с дымящимся кофе и тонкая синяя папка. Увидев тетради, она замерла на пороге. — Ой, а это что у нас тут? — её голос был обволакивающим, мягким, но Юки, которая знала её уже два года, уловила в нём стальную нотку. Настороженность. Онидзука подошла к столу. Она взяла одну тетрадь кончиками пальцев, словно боялась испачкаться. Пролистала страницы, и её лицо не дрогнуло, пока она не дошла до рисунка. Тишина затянулась. Она стояла неподвижно почти минуту, глядя на белое пятно лица. — Хирата-сан, — Рико подняла на неё свои бездонные глаза, — вы не знаете, чьё это? — Нет, Онидзука-сан. — Юки сглотнула. — Я вошла — они уже лежали. Онидзука медленно кивнула. Её пальцы, держащие тетрадь, сжались до белизны. Она аккуратно положила её обратно и улыбнулась той самой дежурной улыбкой, от которой у учеников обычно бежали мурашки по коже. Но сегодня в ней не было игры. Была настороженность. — Ладно, — сказала она. — Наверное, какой-то шутник забыл. Разберёмся позже. Она выскользнула за дверь, но Юки, сидящая ближе всех, заметила: Рико не пошла в учительскую. Она свернула в противоположное крыло, к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. К кабинету директора. Шаги её стали резкими, отрывистыми. Юки проводила её взглядом, затем перевела взгляд на тетради. Жгучее, иррациональное желание схватить их и вышвырнуть в мусорное ведро захлестнуло её. Прямо сейчас. Не дожидаясь никого. Но она не двигалась. Потому что где-то в глубине души она знала: если она дотронется до них снова, случится что-то непоправимое. Что-то, что перечеркнёт весь её прежний, скучный и понятный мир. --- За две минуты до звонка в класс ввалился Куросаки. Он выглядел паршиво. Под глазами залегли синие, почти чёрные тени — он явно не спал всю ночь, глядя в потолок. Его волосы, и без того вечно растрёпанные, стояли дыбом, словно он только что встал и забыл причесаться. Рубашка выбилась из брюк и болталась мокрой тряпкой. Он не смотрел по сторонам. Он дошёл до своего места у окна, грузно рухнул на стул, закинул ноги на соседний и закрыл глаза. — Куросаки-кун, — окликнул его чей-то голос, — вы не видели эти тетради? Тасуку не открыл глаз. Его голос был глухим и хриплым. — Не видел, — процедил он сквозь зубы. — И не хочу видеть. Тэру, сидевшая к нему спиной, резко обернулась. Она заметила, как при слове «тетради» Куросаки на долю секунды замер. Как его пальцы, расслабленно лежавшие на коленях, сжались в крепкие кулаки, а побелевшие костяшки выступили на тонкой коже. Как он глубоко и судорожно выдохнул, заставляя себя расслабиться. Словно пытался сбросить с себя гипноз. Тэру хотела спросить, что с ним, но голос застрял в горле. Что-то в его позе говорило: не лезь. Не сейчас. Класс гудел. Перемена заканчивалась. Ученики рассаживались, хлопали учебниками, кто-то дописывал шпаргалку на ладони шариковой ручкой, кто-то перешёптывался на задних рядах. Обычный день. Спокойный, скучный, ничем не примечательный. Стопка чёрных тетрадей по-прежнему лежала на столе. Никто к ним больше не прикасался. Никто, кроме… кроме того, кто их сюда подкинул. --- Останься Хирата в классе хотя бы на пять минут позже, она бы стала свидетельницей странного действа. Дверь приоткрылась на пару миллиметров, и в щель проскользнула чья-то рука. Тонкая, почти прозрачно-бледная, с длинными, нервными пальцами. На указательном пальце тёмнело чернильное пятно — въевшееся, неотмываемое, словно след от старого прокола. Рука на ощупь, на глаз, скользнула по стопке. Пальцы переложили тетради ровно на один сантиметр влево. Сдвинули так, чтобы первая тетрадь оказалась точно под тусклым, больничным светом настольной лампы, которая висела над столом директора. Зачем? Неизвестно. Потом рука исчезла, словно её и не было. Дверь бесшумно прикрылась. Коридор был пуст. Только по стене скользнула тень — стремительная, неестественно длинная, которую человеческий глаз не успел бы уловить, если бы смотрел прямо на неё. И воцарилась тишина. Тягучая, плотная, как кисель. Такая тишина, которая бывает только перед грозой, когда воздух наливается электричеством и кажется, что вот-вот грянет гром. --- Звенит звонок. Пронзительный, визгливый, режущий барабанные перепонки. Учительница литературы не пришла. Вместо неё в класс зашла завуч — высокая, сухая женщина в строгом сером костюме, с вечно недовольным лицом, напоминающим печёное яблоко. Она стряхнула невидимую пылинку с рукава и сухо объявила, что новая учительница задерживается, что они должны сохранять идеальную дисциплину и тихо повторять пройденный материал. Естественно, никто ничего не повторял. Ученики перешёптывались, стучали пальцами по столам, рисовали в тетрадях загогулины. Киёси Хасэгава смотрел в учебник «Преступление и наказание», но его взгляд, как магнит, притягивало к чёрным тетрадям. Он считал листы в уме: семьдесят две страницы в каждой. Три тетради. Двести шестнадцать страниц. Сколько из них исписано? Сколько пустых? Он хотел подойти и проверить. Его пальцы зудели. Но он не подошёл. Потому что он уже знал, что внутри. Потому что это он подкинул их сюда сегодня утром. В 7:30, когда в коридорах было пусто, а старый сторож в своей конуре на первом этаже прихлёбывал чай и смотрел в одну точку. Он зашёл бесшумно, как призрак, положил стопку, поправил уголки, чтобы они смотрелись строго, и ушёл. И теперь он сидел на первой парте, поправлял свои безликие очки и делал вид, что читает роман Достоевского. Но он видел каждую букву вверх ногами. Буквы плясали перед глазами, расплывались, потому что сердце колотилось где-то в горле. Ладони его потели. *Если кто-то узнает… Если кто-то поймёт…* Но никто не поймёт. Потому что Киёси Хасэгава — лучший ученик этого класса, гордость школы. Отличник. Стипендиат. Тихий, незаметный, немного застенчивый мальчик в очках, о котором все говорят: «Скучный, но умный». Который никогда не нарушает правила. Который всегда сдаёт домашнее задание вовремя. Идеальный шпион. Идеальный лицемер. Он опустил глаза в парту. На его губах зазмеилась улыбка. Тонкая, болезненная, на грани судороги. Через несколько дней начнётся самое интересное. Через несколько дней она придёт. *Сай Иматори.* Та, ради которой он всё это затеял. Та, которая ему нужна. Киёси повернул голову к окну. На подоконнике стоял злополучный фикус. Солнце, пробиваясь сквозь грязное, засаленное стекло, отбрасывало на пол жёлтые прямоугольники света. В одном из них, на полу, лежала тень от горшка — кривая, искорежённая, пугающе похожая на сгорбленную человеческую фигуру. Киёси уставился на эту тень. Тень как будто шевельнулась в ответ. Он не моргал. — Хасэгава-кун… — голос Тэру прозвучал как гром среди ясного неба. — Вы… вы в порядке? Киёси моргнул. Тень снова стала просто тенью, тусклым силуэтом растения. — Да, Курэбаяси-сан. — Он улыбнулся своей безобидной, ангельской улыбкой. — Всё хорошо. Тэру улыбнулась в ответ, облегчённо вздохнула и отвернулась. Если бы она посмотрела на него на секунду дольше, она бы заметила. Заметили бы пустоту, зияющую пропастью за стёклами его очков. Заметили бы холод в его взгляде. Но она не смотрела. Никто не смотрел. Так всегда и бывает. --- Второй звонок прозвенел, когда стрелка часов подползла к десяти. Учительница литературы всё ещё не появилась. В классе начали шевелиться. Кто-то пошутил, что она уволилась, так и не выйдя на работу. Кто-то предположил, что она заблудилась в лабиринтах старой школы — здесь было три этажа, два крыла, вечно запертые пожарные выходы и подвал с заколоченными окнами. Найти нужный кабинет новичку действительно было трудно. Кто-то просто радовался второму «окну» подряд. Куросаки сидел с закрытыми глазами, но он не спал. Его грудная клетка едва заметно вздымалась, пальцы ритмично постукивали по колену. Он слушал. Он всегда слушал, даже когда казалось, что он спит. Его уши ловили каждый шорох, каждый скрип половиц. Сегодня он ждал. Чего-то важного. Того, о чём он не говорил даже Тэру, своей единственной подруге. Сегодня утром, когда он вышел из дома, небо было серым, и моросил мелкий противный дождь. В кармане его куртки завибрировал телефон. Он поднес трубку к уху. Голос в динамике был искажён помехами, но слова прозвучали чётко, как удар хлыста: *«Она уже близко»*. Куросаки не знал, что это значит. Он не знал, откуда звонили, и кто это сказал. Но он чувствовал это каждой клеткой своего истерзанного тела, каждой фиброй души. Сегодня мир должен был перевернуться. Он открыл глаза. Его взгляд упёрся в чёрные тетради на учительском столе. Он не знал, кто их принёс. Не знал, что в них написано. Но он знал одно: они связаны с ней. С той, кто скоро войдёт в эту дверь. *Сай Иматори.* Он произнёс это имя про себя, чувствуя, как мурашки пробегают по позвоночнику. То был не страх. Это было предчувствие, острое, как лезвие. Так бывает, когда стоишь на краю пропасти и смотришь вниз. Ты ещё не упал, но ты уже знаешь, что падение неизбежно. Осталось только сделать шаг. --- Дверь распахнулась ровно в 10:30. Никто не слышал шагов в коридоре. Ни скрипа половиц, ни цоканья каблуков. Она просто возникла на пороге, как мираж, как видение, сотканное из дыма. Высокая, худощавая, с коротко стриженными, почти мальчишескими белыми волосами, которые резко контрастировали с чернотой её рубашки. Её глаза — лазурные, пронзительные, как кусочки горного льда — не выражали ровно ничего. В них не было ни тепла, ни интереса. Только сканирующий, холодный расчёт. Рубашка была застёгнута на самую верхнюю пуговицу, воротник туго сдавливал тонкую шею. Тёмно-синие брюки отутюжены до такой остроты, что казалось, об них можно порезаться. Туфли начищены до зеркального блеска, отражали мутное лицо Киёси с первой парты. — Здравствуйте, дети, — произнесла она. Голос её был ровным, монотонным, лишённым всяких интонаций, словно она читала с листа. — Я ваш новый учитель литературы. Меня зовут Сай Иматори. Она не улыбнулась. Не поклонилась, как это делают все учителя. Она даже не взглянула на учеников в упор — она окинула их сканирующим взглядом, выискивая что-то. Её глаза скользнули по лицам: Хирата — испуганная, не опасна; Тэру — слишком нервная, слишком эмоциональная; Киёси —… Её взгляд натолкнулся на него и задержался на долю секунды дольше. Киёси сидел смирно, его лицо было маской. В глазах Сай промелькнула искра. Куросаки на последней парте встретил её взгляд. Он смотрел в упор, не отводя глаз. Два хищника почуяли друг друга. Между ними в воздухе пролетела электрическая искра — не романтическая, не дружеская. Это была искра узнавания. Один хищник распознал другого. Киёси сидел на первой парте, поправляя очки. Улыбка тронула уголки его губ, но он спрятал её, уткнувшись в книгу. *Она пришла,* — пульсировало в его висках. — *Теперь всё начнётся*. И на последней странице третьей тетради, которую никто, кроме него, не читал, уже была выведена первая фраза следующей главы: > *«Сегодня она придёт. Я ждал этого три года»*. Киёси поднял руку. Плавно, не торопясь, как примерный ученик. — Иматори-сэнсэй, — его голос звенел в повисшей тишине, — а что это за тетради лежат на учительском столе? Сай Иматори повернулась. Медленно, словно её тело делало это с огромным усилием. Она подошла к столу, взяла верхнюю тетрадь тонкими, длинными пальцами. Перелистнула страницы. Она дошла до рисунка. До мальчика на крыше. Её лицо не дрогнуло. Ни один мускул на лице не дёрнулся. Взгляд остался ледяным. Но Куросаки, который смотрел на неё с последней парты, видел её руки. Пальцы, сжимающие обложку, побелели. Она сжала тетрадь с такой силой, что хрустнул корешок, и на обложке остались вмятины от ногтей. — Ничьи, — произнесла она спокойно, ровно, не повышая голоса. — Теперь мои. Она сунула все три тетради в свою чёрную кожаную сумку, даже не взглянув на них больше. Никто не спросил «почему». Никто не осмелился перечить. Потому что в её голосе, этом механическом, ровном голосе, внезапно прорезалось нечто. Нечто такое, от чего хотелось спрятаться под партой, зажмуриться и не высовываться до самого выпускного. Тэру смотрела на свои руки. Они дрожали. Она сжала их в кулак, до боли впившись ногтями в ладони. *Почему я так боюсь?* — пронеслось в её голове. *Она просто учительница. Просто новая учительница литературы*… Но где-то в самой глубине души Тэру знала ответ. Она боялась не учительницу. Она боялась того, что та принесла с собой. Того, что с самого утра витало в воздухе этого класса, отравляя его, как газ. Того, что лежало в чёрных тетрадях. Правды. Настоящей. Обжигающей. Невыносимой. Которая перевернёт их мир с ног на голову. Которая уже перевернула, просто они пока этого не осознали. --- Киёси Хасэгава медленно опустил руку. Поправил очки. Снова уставился в окно, на жалкий фикус, на грязное стекло, на жёлтые квадраты утреннего солнца. *Три года,* билось у него в висках. *Три года я готовился. Три года я собирал доказательства. Три года я учился лгать. И теперь…* Он перевёл взгляд на хрупкую фигуру Сай Иматори, которая уже стояла у доски, выводя мелом число и тему урока. Мел скрипел ровно, без запинки, выводя идеально каллиграфические буквы. *И теперь всё по-настоящему.* На его губах снова зазмеилась та самая, никем не замеченная улыбка. Он запустил руку в карман брюк. Его пальцы нащупали четвёртую тетрадь. Маленькую, потрёпанную, в обложке цвета утреннего неба. Он открыл её на первой странице. Свежим, ещё не высохшим почерком было выведено: > *«Сегодня она пришла. Теперь моя очередь действовать»*. Он дописал дату. Время. И, помедлив, вывел имя: *Сай Иматори*. Поставил жирную точку. Закрыл тетрадь и спрятал обратно. Никто ничего не заметил. Так всегда и бывает. --- Звенит звонок на урок. Три чёрные тетради лежат в сумке новой учительницы, скрытые от посторонних глаз. Четвёртая, синяя — бьётся о бедро её самого тихого, самого незаметного ученика. И никто в этом классе, даже Куросаки, который чувствует приближение бури, даже сама Сай Иматори, которая знает больше, чем говорит, — никто не подозревает, что через месяц они будут бежать по этим коридорам, задыхаясь от ужаса, прячась от пуль. Что кто-то из них окажется в больнице. Что маски упадут, и обнажится гниющая правда, страшнее любых фантазий. Никто не знает. Потому что первый урок только начался, а пролог этой истории уже подошёл к концу.