Исповедь неполноценного кота

Звонок отзвенел ровно три минуты и семнадцать секунд назад. Тэру Курэбаяси знала это точно, потому что считала удары своего сердца, заглушавшие визг металлического колокольчика. Каждый удар отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. В классе было тепло — батареи парового отопления работали на полную мощность, наполняя воздух сухим, спертым жаром, — но от взгляда новой учительницы веяло таким ледяным сквозняком, что Тэру казалось, будто она сидит в промерзшем ангаре с распахнутыми настежь воротами. Сай Иматори стояла у доски неподвижно, как статуя, вырезанная из старого, выбеленного солнцем мрамора. Она не представлялась повторно — зачем, если она уже назвала своё имя? — не рассказывала о правилах поведения, о том, как она будет вести уроки и что требуется от учеников. Она даже не спросила, кто староста. Она просто стояла, сжимая в тонких, почти прозрачных пальцах кусок мела, и сканировала класс пустыми, ничего не выражающими лазурными глазами. Взгляд её был похож на луч лазера, медленно, методично проходящий по лицам. Тэру чувствовала этот взгляд физически — как мурашки, бегущие по позвоночнику, как холодный пот, выступающий на лбу. Когда голубые глаза останавливались на ней, Тэру казалось, что её раздевают догола, заглядывают в самую душу, туда, где она сама боялась копаться. *Я не хочу, чтобы она на меня смотрела, — пронеслось в голове Тэру. — Пусть смотрит на кого-нибудь другого. На Хирату. На Киёси. На кого угодно. Только не на меня.* Она попыталась отвести взгляд, уставиться в парту, на старую, истёртую деревянную крышку с вырезанными инициалами и сердечками, но не смогла. Её глаза притягивало к учительнице магнитом, как металлическую стружку. Тэру заметила, что у Сай неестественно белые, почти платиновые волосы, коротко стриженные, открывающие тонкую, изящную шею. Они блестели в утреннем свете, проникающем сквозь грязное оконное стекло, и казались почти светящимися. *Крашеные*, — подумала Тэру, но тут же усомнилась. Корни были такими же белыми, как и кончики. Никакого перехода, никакого отросшего темного слоя. *Или нет? Может, это альбинизм?* Она не могла определить. Волосы выглядели слишком здоровыми и густыми для искусственного цвета — каждый волосок лежал идеально, без единой секущейся пряди, — но слишком белыми для натуральных. Как снег в солнечный полдень, слепящий до рези в глазах. Как первый, ещё не тронутый грязью иней на траве в ноябре. Тэру поёжилась, хотя на ней был толстый шерстяной свитер, купленный на прошлой распродаже, с высоким воротником, который приятно щекотал шею. От Сай Иматори веяло холодом. Не злым, не агрессивным — пустым. Таким же пустым, как её глаза. Как из распахнутого окна в лютый февраль, когда ветер задувает под воротник и выстужает каждую косточку. Она перевела взгляд на руки учительницы. Пальцы были длинными, тонкими, с идеально ухоженными ногтями — никакого яркого лака, только прозрачное, едва заметное покрытие. Кожа на руках была бледной, почти полупрозрачной, и через неё проступали синеватые прожилки вен. На указательном пальце правой руки Тэру заметила маленькое, въевшееся чернильное пятно. Старое, давнее — как будто Сай много писала от руки, не пользуясь шариковыми ручками. Или как будто это был след от татуировки, которую пытались вывести, но не смогли. *Интересно, — подумала Тэру, — она всегда такая? Или это просто маска, как у Ёдзо Оба?* Мысль о Дадзае пришла неожиданно. Тэру помнила, как в прошлом году проходила «Исповедь неполноценного человека». Помнила странное, тяжёлое, липкое чувство после прочтения — как будто внутри что-то сломалось, но не болит, а просто зияет пустотой. Как будто из груди вырвали сердце и оставили только тёмную, холодную полость. Она тогда долго сидела на кровати в своей комнате, за окнами которой шумел дождь, смотрела в одну точку на обоях и не могла понять, почему ей так паршиво. Потом она прочитала рецензии, эссе, биографию Дадзая. Узнала, что такое «ватакуси-сёсэцу» — роман-исповедь, в котором автор обнажает себя до костей. Узнала, что Дадзай писал эту повесть как автобиографию. И что через год после публикации он утопился в реке вместе со своей возлюбленной. Странная связь, — подумала Тэру. — Почему она выбрала именно эту тему? Первый урок. Сразу такая тяжёлая, мрачная книга. Словно она хочет нас испытать. Или что-то нам сказать. Она посмотрела на Киёси Хасэгаву, сидевшего на первой парте. Он не шевелился вообще — даже не дышал, казалось. Его поза была неестественно прямой, спина выгнута колесом, плечи расправлены, руки сложены на учебнике. Он смотрел на обложку «Преступления и наказания», которую держал перед собой, но Тэру знала, что он не читает. Его глаза были открыты, но взгляд отсутствовал — он ушёл внутрь себя, туда, где никто не мог его достать. Тэру знала эту привычку Киёси. Когда он нервничал или когда происходило что-то важное, он превращался в статую. Переставал моргать. Переставал дышать. Просто замирал, как хамелеон, сливающийся с фоном, делающий себя невидимым. Он всегда так делал, когда его кто-то пугал. Или когда он пугал кого-то сам. *Он тоже боится, — поняла Тэру. — Все боятся. Даже Киёси.* Она оглянулась на задние ряды. Хирата Юки сидела у окна, подперев голову рукой, и смотрела на серое октябрьское небо. Её лицо было бледным, под глазами залегли синие тени — она явно не выспалась. Тэру знала, что Юки обычно приходит в школу сонной, но сегодня её бледность была другой — не утренней, а болезненной. И её пальцы, лежавшие на столешнице, чуть заметно подрагивали. Тэру видела, как она ритмично сжимает и разжимает кулак, как будто пытается успокоить нервный тик. *Она что-то знает, — подумала Тэру. — Что-то о тетрадях. Я видела, как она смотрела на них сегодня утром. Как она взяла ту, верхнюю, и листала. Лицо у неё было такое, будто она увидела привидение.* Тэру хотела спросить у неё после урока. Но сейчас, в этой звенящей, давящей тишине, она не могла даже пошевелиться. На последней парте у окна, в своём обычном углу, сидел Тасуку Куросаки. Он, как всегда, выглядел так, будто только что вылез из мусорного контейнера — рубашка не заправлена, волосы растрёпаны, под глазами синяки до скул. Он сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку стула, и его пальцы ритмично постукивали по деревянной крышке парты. Такт. Пауза. Такт. Пауза. Как секундная стрелка старых механических часов. Тэру знала эту привычку. Она была у него не всегда — появилась где-то год назад, после того, как Соитиро умер. Куросаки барабанил пальцами, когда злился. Или когда боялся. Или когда не мог решить, что из этих чувств сильнее. Сейчас его пальцы стучали быстро, нервно, сбиваясь с ритма. *Он боится, — поняла Тэру. — Он правда боится. И злится одновременно.* Но что-то в позе Куросаки говорило ей, что это не просто страх. Это что-то другое. Что-то более глубокое, более личное. Он боялся не учительницы. Он боялся того, что она с собой принесла. Того, что она могла знать. *Откуда она взялась? — думала Тэру. — Кто она такая? И почему Куросаки не уходит? Он всегда уходит, когда ему что-то не нравится. У него отключка в расписании, он может просто встать и выйти. Но он сидит. Он ждёт.* Тэру посмотрела на часы над доской. Стрелки ползли медленно, как улитки. Прошло три минуты и двадцать две секунды. Тишина стояла такая плотная, что можно было резать ножом. Единственным звуком был тихий, монотонный гул старых батарей и далёкий шум машин за окнами. В этой тишине Тэру слышала биение собственного сердца — оно колотилось где-то в горле, мешая дышать. В ушах шумела кровь. Она чувствовала, как на лбу выступают капельки пота, как они медленно стекают по вискам, щекоча кожу. Ей хотелось вытереть их, но она не могла пошевелиться — боялась, что это привлечёт внимание учительницы. Сай Иматори стояла у доски и молчала. Не двигалась. Не моргала. Просто смотрела на учеников, сканируя их одним своим ледяным, пустым взглядом. Кусок мела в её пальцах начал крошиться — белая пыльца осыпалась на пол, на её тёмные брюки, на идеально начищенные туфли. Но она не замечала. *Она ждёт, — поняла Тэру. — Ждёт, пока кто-нибудь сдастся. Пока мы не начнём говорить. Пока кто-то не сделает глупость.* И в этот момент Куросаки сделал глупость. — Ну и сколько мы будем стоять, — сказал он лениво, не открывая глаз. Голос был тягучий, как застоявшийся сироп, и прозвучал в тишине раскатом грома. Тэру вздрогнула так сильно, что стукнулась коленом о ножку парты. По ноге разлилась острая, ноющая боль. Класс замер. Никто не шевелился. Только Рико Онидзука, сидевшая у стены с чашкой кофе, чуть заметно улыбнулась и сделала глоток. Пахло жареным кофе и сливками. Куросаки открыл один глаз, прищурился на учительницу, смерил её взглядом с головы до ног, хмыкнул и снова закрыл. Потом добавил, небрежно, как будто комментировал погоду: — Двадцать три года. Волосы крашеные. Зрачки реагируют нормально — не под наркотой. Литература… — он чуть заметно усмехнулся, не разжимая губ. — Посмотрим, как быстро ты сбежишь. Тэру почувствовала, как кровь прилила к лицу — щёки стали горячими, как печь. Зачем он это сказал? Зачем? Первый урок, новая учительница, а он — в своём репертуаре. Грубит. Провоцирует. Он же знает, что это ни к чему хорошему не приведёт! Помнит, как его уже вызывали к директору три раза за прошлый семестр? Она наклонилась вперёд, насколько позволяла парта, и прошипела, стараясь, чтобы услышал только он: — Куросаки-кун! Не груби учителю с первой секунды! Мы даже не знаем, кто она! Может, у неё в семье трагедия, а ты… — Тэру, — перебил он, даже не повернув головы. — Не лезь. Ты в своём репертуаре: всех мирить и спасать. Но некоторых спасать бесполезно. Тэру открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Она почувствовала, как глаза защипало от слёз — не от обиды, от бессилия. Она всегда так делала: лезла не в своё дело, пыталась всех помирить, казаться пай-девочкой. И всегда получала по шее. Она выпрямилась, быстро, судорожно поклонилась в сторону учительницы, чуть не стукнувшись лбом о крышку парты: — Очень приятно, Иматори-сэнсэй! Извините его, он… он просто не выспался! Он всегда такой после бессонной ночи. У него, э-э… головные боли от переутомления. Да. Головные боли. Слова вылетели быстрее, чем она успела их обдумать. Тэру замерла, чувствуя, как горят щёки. Она ненавидела себя в такие моменты. Ненавидела, что не может просто сидеть тихо, как все нормальные люди. Ненавидела, что пытается всех помирить, всех защитить, даже когда её никто об этом не просил. Сай Иматори медленно повернула голову и посмотрела на Тэру. Тем же пустым, сканирующим взглядом. Тэру почувствовала, как холодная волна пробежала по спине, от затылка до копчика. — Вы Курэбаяси? — спросила Сай. Голос у неё был ровным, без интонаций, как у робота. Тэру показалось, что она слышит, как скрипят шестерёнки у неё в голове. Тэру кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. — Сядьте, — сказала Сай. Тэру села. Руки дрожали так сильно, что она спрятала их под парту, сжала в кулаки до боли в костяшках. В ногти впилась кожа ладоней, оставляя красные полумесяцы. *Почему она на меня так посмотрела? — думала Тэру. — Что я сделала не так? Я просто извинилась. Просто пыталась помочь. Почему у неё такой взгляд — будто она меня осуждает? Будто я что-то скрываю…* Она подняла глаза на доску. Сай всё ещё держала мел, но не писала. Она ждала. Смотрела на Куросаки, который развалился на стуле, как кот на подоконнике, и даже не думал извиняться. — Я вижу, — начала Сай медленно, чеканя каждое слово, — что традиционное приветствие здесь не работает. Значит, будем работать по-другому. Она повернулась к доске и подняла мел. Но не начала писать. Просто стояла, спиной к классу, и молчала. В этот момент дверь приоткрылась, и в класс бесшумно, как привидение, скользнула Рико Онидзука. Она была в своём обычном утреннем образе: идеально отутюженный костюм, мягкая улыбка на губах, в одной руке пластиковый стаканчик с дымящимся кофе, в другой — синяя папка с бумагами. Она села на стул у стены, который обычно стоял для приглашённых учителей, и устроилась поудобнее, как будто собиралась смотреть захватывающий фильм в кинотеатре. — О-хо-хо, — мягко протянула Рико, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у учеников мороз по коже. — Двадцать три года. А мы всё молодеем и молодеем. Сай-сан, вы случайно не знакома с директором? Или, может… — пауза. Рико кивнула в сторону Куросаки, который даже не шелохнулся. — …с нашим вонючим уборщиком? Куросаки приоткрыл один глаз, посмотрел на Рико, потом снова закрыл. — Не втягивай меня в это, Онидзука, — лениво бросил он, не поворачивая головы. — Мне плевать на всё. Мне вообще на всё плевать. Запомни это раз и навсегда. Но он всё-таки посмотрел на Сай. Коротко. Прямо в глаза. Всего на секунду, но Тэру заметила, как его взгляд изменился: в нём не было лени, не было насмешки. Только холодное, цепкое внимание. Как у хищника, который оценивает, насколько опасна добыча. — Литература, — сказал он, чеканя каждое слово, как будто пробовал его на вкус. — Ладно. Не стой столбом — начинай урок, раз пришла. В классе стало тихо. Тихо настолько, что Тэру услышала, как у неё в ушах пульсирует кровь, как скрипят старые половицы под ногами Рико. Она видела, как побелело лицо Юки, как Киёси на первой парте замер и перестал дышать. *Он не должен был этого говорить, — пронеслось в голове Тэру. — Он не должен. Сейчас она разозлится. Вызовет родителей. Директора. Куросаки выгонят. И всё из-за меня. Потому что я не смогла его остановить.* Сай Иматори стояла у доски, слушая тишину. Её лицо не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Она смотрела на Куросаки тем же пустым, сканирующим взглядом, каким окидывала класс в начале урока. Как будто он был не человеком, а манекеном. Или ошибкой программы. Потом она опустила руку. Достала из кармана новый кусок мела — белый, острый, сколотый с одного края. Взвесила на ладони, как будто проверяла вес. Потом посмотрела на мел, потом на Куросаки. — А уборщикам не место на уроках, — сказала она ровным голосом, без эмоций. — И не командуйте. Она подкинула мел в воздух. Белый кусочек перевернулся один раз, второй, сверкнув в утреннем свете. И в следующую секунду — быстрее, чем кто-либо успел моргнуть, быстрее, чем Тэру успела вдохнуть, — Сай оттолкнула его рукой. Не бросила. Оттолкнула. Ладонью. Как в настольном теннисе, когда резко, щёлкающим движением отбивают мяч. Мел полетел в Куросаки. Не в грудь. Не в плечо. В переносицу. В ту самую точку между глаз, от которой даже самый смелый человек инстинктивно закрывается руками, пригибается, уворачивается. Куросаки не закрылся. Он даже не моргнул. Только чуть заметно дёрнул головой в последний момент — на миллиметр, не больше, словно у него были не глаза, а радар, который зафиксировал траекторию. Мел пронёсся в паре миллиметров от его переносицы, чиркнул по взлохмаченным волосам, сбив одну прядь, и врезался в стену за спиной с глухим, хлестким звуком, похожим на выстрел. Отскочил, покатился по линолеуму, описывая круги, и замер у плинтуса, оставив за собой белый меловой след. Тишина стала абсолютной. Тэру замерла с открытым ртом. Она не дышала. Не моргала. Она смотрела на Куросаки, на его лицо, на то, как медленно, очень медленно, он поворачивает голову. Рико Онидзука приподняла бровь. В её глазах — неподдельный интерес, смешанный с удивлением. Она опустила чашку с кофе на пол, чтобы не расплескать от неожиданности. Кофе плеснулся через край, оставляя тёмное пятно на линолеуме. Запахло жжёным сахаром и сливками. *Такого она ещё не видела,* — пронеслось в голове Тэру. — *Эта новая учительница… она опасна. Она не просто учительница. Она кто-то другой.* Куросаки медленно, очень медленно, повернул голову. Посмотрел на белый след на стене. Потом на мел у плинтуса. Потом на Сай. Его глаза сузились до щёлочек. Зрачки стали маленькими, как булавочные головки, почти исчезли в радужке. — …Мелом, — сказал он. Голос — ледяной, но в нём проскальзывала искра опасного веселья. Как будто он нашёл что-то, что давно искал. — Ты. В меня. Кинула. Он отклеился от стены. Одно плавное, текучее движение, в котором чувствовалась сдерживаемая сила. Пружина, которая сжималась три года и вот-вот готова разжаться. Куросаки сделал шаг вперёд. Не спеша. Как хищник, которому некуда торопиться. Ещё шаг. Ещё. Тэру видела, как напряглись его плечи под тонкой тканью рубашки. Как сжались кулаки, спрятанные в карманах брюк. Как желваки заходили ходуном на скулах. — Во-первых, я здесь работаю, — сказал он, останавливаясь в метре от учительского стола. Его голос стал тихим, почти шёпотом. Но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Я, блин, уборщик. Во-вторых… — он наклонил голову, разглядывая Сай с головы до ног, будто видел её впервые. — Кто ты такая, чтобы командовать мной? В классе никто не шевелился. Даже Киёси, который обычно сидел как каменное изваяние, казался живым по сравнению с остальными. Ученики замерли. Кто-то зажмурился, кто-то, наоборот, смотрел во все глаза, не в силах отвести взгляд. Кто-то зажал уши руками, ожидая взрыва. Рико Онидзука с невозмутимым видом достала телефон из кармана пиджака. Навела камеру на учительский стол. — О-хо-хо… — прошептала она, и Тэру увидела, как в её глазах загорелся азарт. — Это будет лучший день за всю неделю. Я запишу, а потом, когда меня уволят, я выложу это в интернет и стану знаменитой. — Онидзука-сан! — Тэру выпалила, поворачиваясь к ней. — Вы что, с ума сошли?! Это же… это же насилие! Это школа! — Тихо, детка, — Рико поднесла палец к губам, улыбнулась той же улыбкой. — Это искусство. Тэру вскочила. Вся красная, как помидор, с глазами на мокром месте. Она не знала, что делать. Не знала, кого защищать. Не знала, как остановить этот кошмар, который разворачивался прямо у неё на глазах, как дешёвый боевик. — Иматори-сэнсэй! — выпалила она, обращаясь к учительнице. — Пожалуйста, не провоцируйте его! Он… он опасен! Он однажды взломал школьную систему, чтобы понизить оценки хулиганам, которые издевались над первоклашками, и… — Тэру, — сказал Куросаки, не поворачивая головы. — Закрой рот. Ты сейчас мне весь кайф испортишь. Он стоял прямо перед учительским столом. Руки в карманах. Плечи расслаблены — но это была та расслабленность, которая бывает перед прыжком. Когда мускулы напряжены до предела, но внешне это никак не заметно. Как у пантеры перед броском. Куросаки смотрел сверху вниз на Сай. Его глаза блестели странным, нездоровым блеском. Тэру видела, как он тяжело дышит — грудная клетка вздымается под рубашкой. — Слушай сюда, литература. — Его голос стал тихим, как шелест сухих листьев. — Я здесь не ради твоих стишков. Я здесь, потому что мне заплатили. Сто пятьдесят тысяч иен в месяц, если быть точным. За эти деньги я готов выносить мусор и вытирать пыль. Но не терпеть, чтобы какая-то… — он сделал паузу, подбирая слово, — …училка кидалась в меня мелом. Если хочешь играть в «кто главный» — проваливай в учительскую. Там тебе чай нальют и похвалят за инициативу. А на моём уроке… — пауза. Куросаки улыбнулся. Улыбка была кривой, злой, безжалостной. — На моём уроке ты никто. В классе стало холодно. Тэру показалось, что температура упала на несколько градусов — настолько, что она увидела собственное дыхание, вырывающееся изо рта белым облачком. Она обхватила себя руками, хотя на ней был тёплый шерстяной свитер, и почувствовала, как по коже побежали мурашки. Сай Иматори слушала. Не перебивала. Не оправдывалась. Просто смотрела на Куросаки тем же пустым, сканирующим взглядом. Её лицо оставалось бесстрастным, как маска. Но Тэру заметила: её пальцы, сжимающие мел, чуть заметно дрогнули. Всего на долю секунды. А потом Сай сказала, обращаясь ко всему классу: — Дети, прямой пример, какими не надо быть. Куросаки не успел моргнуть. Сай сделала шаг вперёд — один короткий, стремительный шаг, от которого пол качнулся под ногами, — и оказалась прямо перед ним. Ростом она была ниже его на полголовы, но это не имело значения. Потому что в следующую секунду её рука — тонкая, бледная, с длинными пальцами — взметнулась вверх и схватила его за воротник. За шкирку, как бездомного котёнка. Ткань рубашки натянулась, чуть слышно затрещала. Куросаки дёрнулся, попытался отстраниться, но не смог освободиться. Сила в её пальцах оказалась нечеловеческой — стальной хваткой, от которой перехватило дыхание. Или он просто растерялся — настолько, что забыл сопротивляться. — Что ты… — начал он. Не закончил. Сай развернулась на каблуках, одним движением распахнула дверь ногой и вышвырнула Куросаки в коридор. Одной рукой. Без видимых усилий. Как мешок с мусором, как пустую картонную коробку. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Эхо от удара прокатилось по классу, как гром среди ясного неба. — Продолжаем урок, — сказала Сай, отряхивая руки. Она поправила воротник рубашки, который чуть сбился, и вернулась к доске. Класс молчал. Тэру не дышала. Она смотрела на дверь, на место, где только что стоял Куросаки, и не верила своим глазам. В коридоре раздался глухой, тяжёлый удар — видимо, Куросаки впечатался спиной в противоположную стену. Тэру зажмурилась, зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали разноцветные искры. Ей показалось, что сейчас начнётся самое страшное. Сейчас он выломает дверь. Сейчас он войдёт. Сейчас он убьёт её. Ничего не произошло. Дверная ручка дёрнулась — резко, с металлическим скрежетом, от которого у Тэру заныли зубы. Но дверь была заперта. — Ты, — раздался голос из-за двери. Приглушённый, но от этого только злее. Хриплый, срывающийся, как у человека, который только что пришёл в себя после шока. — Ты вообще кто такая?! Сай не ответила. Она подошла к доске и продолжила писать план урока, как будто ничего не случилось. Мел скрипел размеренно, ровно, без эмоций. Тэру сидела белая как мел. Её трясло. Она сжимала край парты так сильно, что костяшки побелели, а дерево заскрипело под пальцами. Она чувствовала, как внутри неё разрастается паника, как она заполняет грудь, лёгкие, горло, не давая дышать. Рико Онидзука смотрела на дверь. Потом на Сай. Улыбка сползла с её лица. Она опустила телефон на колени и наклонилась к Тэру, понизив голос до шёпота: — Ребята, вы это видели? Она его вышвырнула. Одной рукой. Вышвырнула. Куросаки. — Онидзука-сан! — Тэру схватила её за рукав, пальцы вцепились в ткань пиджака. — Он же сейчас дверь выломает! Он же… он сильный! Я видела, как он на физкультуре штангу поднимал! — Не выломает, — спокойно ответила Рико. Кивнула в сторону учительницы, которая ровными строгими буквами выводила тему урока: «Исповедь неполноценного человека». — У неё такие глаза… Я такие видела только у спецназа. Когда мне двадцать лет назад один знакомый показывал фотографии. У них у всех такой взгляд. И сноровка такая же. Тэру посмотрела на Сай. Действительно, глаза у неё были странные. Не просто голубые — лазурные, как море в солнечный день. Но не тёплые. Холодные. Глубокие. И пустые. Абсолютно пустые, как у куклы, которую забыли закрыть. Сай повернулась к классу. Мел по-прежнему был зажат между пальцев. Она подняла его, как дирижёрскую палочку. — Кто-нибудь читал Дадзая Осаму? — спросила она снова, как будто не было ни угроз, ни скандала, ни вышвырнутого в коридор уборщика. Голос её звучал ровно, без малейшей запинки. Класс молчал. Тэру смотрела на дверь, ожидая, что она сейчас распахнётся и ворвётся разъярённый Куросаки. Но дверь была неподвижна. Только ручка чуть заметно дёргалась — раз, другой. Потом затихла. Сай ждала. Её взгляд медленно скользил по лицам учеников, не задерживаясь ни на ком. Никто не поднимал руку. Потому что никто не знал, что сейчас правильно. Бояться? Смеяться? Отвечать на вопрос? Смотреть на учительницу? Не смотреть? Дверь медленно, почти бесшумно приоткрылась. В щель просунулась голова Куросаки — растрёпанный, со злыми, горящими глазами. Но внутрь он не лез. Стоял на пороге, скрестив руки на груди, и молчал. Слушал. Тихо, почти неслышно классу, он сказал, обращаясь только к Сай: — …Шумная ты. Наглый цветок. Сай не повернулась. Но Тэру видела: её спина чуть заметно напряглась. Уголок губ дёрнулся — то ли усмешка, то ли раздражение. — Брысь, кот дворовый, — шикнула она сквозь зубы, не повышая голоса. Куросаки замер на пороге. Глаза сузились до щёлочек. В классе повисла тишина — такая, что слышно было, как скрипит мел в руке Сай. Она снова писала на доске. Её почерк был идеальным: строгие буквы, ровные строки, ни одного исправления. Как будто она не просто писала, а вырезала каждую букву скальпелем. Куросаки стоял в дверях и смотрел на неё. Он не ушёл. Он не мог уйти. Тэру видела, как он переминается с ноги на ногу, как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. Что-то в этой женщине — в её пустых глазах, в её ровном голосе, в её странной, нечеловеческой силе — заставило его остаться. Не из страха. Из интереса. Из того самого голодного, ненасытного внимания, которое он не испытывал уже три года — с тех пор, как Соитиро умер. Он сделал шаг в класс. Тэру ахнула, прикрыв рот ладонью. Киёси поднял голову, и Тэру увидела, как его глаза расширились за стёклами очков. Рико поднесла телефон ближе, чуть не уронив кофе. Куросаки прошёл к своему месту, сел на стул, развалился, закинул ногу на ногу. Смотрел на Сай. — Учи, — сказал он, и в его голосе не было угрозы. Только любопытство. — Я посмотрю. Интересно, насколько тебя хватит. Сай дописала тему. Повернулась. Она прошла мимо него — близко, слишком близко. Тэру видела, как Сай остановилась прямо рядом с его стулом. Как её туфля — чёрная, начищенная до зеркального блеска — аккуратно, почти невесомо встала на его ногу. И продавила. Куросаки дёрнулся. Тэру услышала, как он втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Но не издал ни звука. Только челюсть сжалась — желваки заходили ходуном. Глаза вспыхнули яростью — дикой, животной, неконтролируемой. Он смотрел на свою ногу под её туфлей, потом медленно поднял взгляд на её лицо. Смотрел долго — так, что Тэру стало страшно. Соседние ученики отворачивались, не выдерживая напряжения. Хирата Юки закрыла глаза ладонями. — Ты сейчас пожалеешь, — сказал Куросаки тихо, почти ласково. От этого голоса у Тэру мурашки побежали по всему телу, от макушки до пяток. Но он не дёргался. Сидел смирно — неестественно смирно. Только пальцы на столешнице чуть заметно постукивали. Тук-тук-тук. Нервный тик, который он не мог контролировать. Тэру смотрела на ногу Куросаки под туфлей учительницы, потом на его лицо, потом снова на ногу. Она побледнела так, что веснушки стали ярче, выделяясь на белой коже. — Она… она наступила… на него… — прошептала Тэру с ужасом. Её голос дрожал. — Это же… это же издевательство! Это же насилие! Рико не отрывалась от телефона, но в голосе её звучало неприкрытое уважение. — Я её уважаю, — сказала она. — Серьёзно. Чисто по-женски. Никто никогда не ставил Куросаки на место. А она — раз, и всё. Сай стояла на ноге Куросаки и смотрела на класс. Её лицо ничего не выражало. Ни триумфа. Ни злорадства. Ничего. — Неужели никто не знает, почему эта книга уничтожает читателя изнутри? — повторила она. Тишина. Никто не поднимал руку. Даже отличники прятали глаза в парты. Потому что теперь все боялись. Боялись не Сай — боялись того, что она сделала с самым опасным человеком в школе. Боялись того, что она может сделать с ними. Наконец с первой парты раздался неуверенный голос. Киёси Хасэгава поднял руку. Не потому, что хотел ответить. Потому что надо было разрядить обстановку. Потому что если сейчас никто не заговорит, напряжение разорвёт класс на куски. — Эм… — сказал он. Голос чуть дрожал, но он старался говорить ровно, как на экзамене. — Это… потому что Дадзай писал её… ну… не как роман? Он описывал свою жизнь и… — Киёси сглотнул. Сай смотрела прямо на него, и он чувствовал, как её взгляд проникает сквозь очки, сквозь кожу, в самую глубину. — И депрессию. Человек там… распадается. Изнутри. Читатель это… чувствует. Потому что это правда. Слишком правда. Сай всё ещё стояла на ноге Куросаки. Куросаки не двигался. Но его взгляд стал задумчивым. Как будто он впервые видел учительницу литературы. Настоящую. — Интересно, — тихо сказал он, обращаясь только к Сай. — А ты хоть сама её читала? Или только список школьной программы пролистала? Она продавила ногу сильнее в ответ. Куросаки стиснул зубы, но промолчал. — Ну вот, — сказала Сай, обращаясь к классу, как будто ничего не произошло. — Хоть один ответ. И он неплох. Она убрала ногу с ноги Куросаки. Не потому, что испугалась. Просто потому, что сказала главное. Куросаки посмотрел на свою ногу. Потом на Сай. В его глазах смешались ярость, боль и что-то ещё — неуловимое. То, что он не мог назвать. Сай подошла к доске. Взяла новый кусок мела. Белая пыльца осыпалась на её пальцы. — Итак, — сказала она. — «Исповедь неполноценного человека» Осаму Дадзая производит на читателя эффект «уничтожения изнутри» не через внешние потрясения, а через предельно обнажённый, болезненный самоанализ героя — Ёдзо Оба. Она начала рассказывать. Голос её стал чуть живее, чуть теплее — но только чуть. Она говорила о масках, которые люди носят. О том, как притворяются нормальными, когда внутри — пустота. О том, как боятся быть собой, потому что боятся, что их отвергнут. И Куросаки слушал. Слушал каждое слово. Он не знал почему. Не понимал, что с ним происходит. Но каждое её предложение — про пустоту, про маску, про невозможность быть как все — попадало прямо в цель. Прямо в то место, которое он прятал три года. С тех пор, как Соитиро прыгнул с крыши старой водонапорной башни. *Откуда она знает?* — думал он. — *Откуда она знает, что я чувствую?* Он сжал кулаки под партой до боли в костяшках. Смотрел на неё — на её холодное, бесстрастное лицо — и чувствовал, как что-то внутри него трескается. Трещина. Маленькая. Тонкая, как волос. Но достаточно глубокая, чтобы через неё начала просачиваться правда. Та самая правда, которую он пытался похоронить вместе с Соитиро. *Ты кто, — спросил он мысленно. — Откуда ты взялась?* Словно услышав его, Сай повернулась и посмотрела прямо на него. — Ёдзо Оба носит маску, — сказала она. — Чтобы его не трогали. Чтобы никто не увидел, что внутри — пустота. Но маска прирастает к лицу. И однажды он понимает, что уже не может её снять. Даже когда остаётся один. Куросаки сглотнул. Горло пересохло, как в пустыне. Пальцы перестали стучать. Он слушал. И боялся, что она не остановится. Но урок только начался. А до финала было ещё очень далеко.