Исповедь неполноценного кота

Директора увели. Дверь его кабинета закрылась с глухим, окончательным стуком, и в коридоре воцарилась тишина — не та, напряжённая, которая висела в воздухе все эти дни, а другая, какая бывает после бури, когда всё самое страшное уже позади, когда гром затих, молнии погасли, а дождь перестал хлестать по окнам и превратился в мелкую, едва заметную морось. Тэру стояла у окна на лестничной клетке, прижавшись лбом к холодному, грязному стеклу, и смотрела, как полицейские машины — чёрные, с мигалками, которые уже выключили, — одна за другой выезжают со школьного двора, оставляя на мокром асфальте глубокие, блестящие следы от шин. Она чувствовала, как внутри неё медленно отпускает пружина, сжатая до предела все эти дни, как напряжение, которое держало её на плаву, постепенно уходит, оставляя после себя пустоту и странное, почти физическое облегчение. Она не знала, сколько простояла так, глядя в окно. Минуту. Десять. Час. Время потеряло значение, растворилось в сером, утреннем свете, в мокром, блестящем асфальте, в жёлтых, мокрых листьях, которые кружились за окном, подхваченные порывами ветра. Где-то далеко, за горизонтом, за крышами домов и голыми, чёрными ветвями деревьев, проступала синева — дождь кончался, тяжёлые, свинцовые тучи медленно расходились, открывая бледное, но настоящее небо, и обещали первый за много дней солнечный день. Первый день, когда можно было дышать свободно, без страха, без оглядки. — Ты как? — раздался голос Куросаки за спиной, тихий и осторожный, как будто он боялся спугнуть её. Тэру обернулась. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к деревянному косяку, и смотрел на неё усталыми, покрасневшими от бессонницы глазами, в которых отражался тусклый свет лампы. Синяк на его скуле расплылся фиолетовым, почти чёрным пятном, разбитая губа распухла ещё сильнее и покрылась тёмной, запёкшейся коркой, но он не жаловался, даже не морщился, когда случайно касался больного места языком. Только стоял и смотрел на неё, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, если он отвернётся хотя бы на секунду. — Не знаю, — честно ответила Тэру, и голос её прозвучал глухо, как из-под воды. — Внутри всё перемешалось. Страх, облегчение, пустота. Не могу понять, что я чувствую. Как будто я одновременно плачу и смеюсь, и не знаю, что делать с этим. — Это нормально, — Куросаки подошёл ближе, остановился рядом, тоже посмотрел в окно на уходящие машины. — После такого никто не знает, что чувствует. Это как после боя — сначала адреналин, потом шок, потом пустота. Главное — что мы живы. Что мы вышли из этого живыми. — А Рико? — спросила Тэру, и в её голосе послышалась тревога. — Где она? Я не видела её, когда уезжали полицейские. — Уехала с полицией в участок, — ответил Куросаки, и в его голосе послышалась усталость. — Даёт показания против директора. Ей грозит срок за соучастие, но Сай обещала найти хорошего адвоката, который сможет смягчить приговор. Может быть, если она будет сотрудничать, отделается условным сроком и общественными работами. — А Киёси? — спросила Тэру, и в её голосе послышалось беспокойство. — Куда он делся? — Тоже уехал, — сказал Куросаки. — Сказал, что нужно навестить могилу брата. Сказал, что не был там три года, а сегодня — самый подходящий день. Сказал, что вернётся завтра. Что у него есть что сказать нам. Тэру кивнула, чувствуя, как внутри неё поднимается волна усталости, которая накрывает её с головой, как холодная, тяжёлая вода. Она вдруг почувствовала себя бесконечно уставшей — не физически, хотя тело ломило и каждый мускул ныл после бессонных ночей, пережитых страхов и долгих часов в напряжении, а по-настоящему, глубоко, как будто усталость въелась в кости, в кровь, в каждую клеточку её тела, как будто она несла на себе груз, который невозможно сбросить. — Пойдём, — сказал Куросаки, положив руку ей на плечо, и его ладонь была тёплой и тяжёлой, как напоминание о том, что она не одна. — Надо поесть. Ты ничего не ела со вчерашнего дня. Это неправильно. Ты не сможешь восстановиться, если не будешь есть. — Не хочу, — сказала Тэру, и голос её прозвучал глухо, безжизненно, как у человека, у которого нет сил даже на то, чтобы хотеть. — Надо, — повторил он, и в голосе его было столько твёрдости, столько силы, что Тэру не стала спорить. Они спустились в столовую, где пахло сыростью, дешёвым моющим средством и старой едой. Там было пусто — учеников распустили по домам внезапным приказом, учителя разбежались кто куда, спасаясь от шума и суеты, только поварихи гремели кастрюлями и сковородами на кухне, готовя обед для тех, кто остался. Куросаки раздобыл где-то две тарелки риса с овощами, поставил на стол, сел напротив Тэру, положив руки на столешницу. — Ешь, — сказал он, и в его голосе не было приказа, только просьба, которая звучала как приказ. Тэру послушно взяла ложку, чувствуя, как холодный металл касается её пальцев. Еда не лезла в горло. Рис казался резиновым, безвкусным, овощи — пресными и водянистыми, вода в стакане — тёплой и противной, с металлическим привкусом. Но она заставила себя проглотить несколько ложек, потому что знала — Куросаки прав. Силы нужны. Особенно сейчас, когда самое страшное, казалось бы, позади, но впереди ещё столько всего, что нужно сделать, столько всего, что нужно пережить. Сай вошла в столовую, когда они уже заканчивали, и её шаги эхом разнеслись по пустому помещению. Она выглядела такой же уставшей, как и они, с тёмными кругами под глазами и глубокими морщинами на лбу, но в её взгляде горел странный, незнакомый огонь — не гнев, не радость, а что-то похожее на надежду, которую она так долго прятала за маской пустоты. — Полиция нашла тело врача, — сказала она, садясь за стол напротив них, и её голос был ровным, но в нём слышалась усталость. — Доктора Хатакеямы. В подвале дома директора. Замуровано в стену, в старой, заброшенной котельной, которая не использовалась много лет. Экспертиза покажет точную причину смерти, но уже сейчас ясно — убийство произошло примерно в то же время, когда умер Соитиро. Примерно через неделю после его смерти. — Директор убил и его, — сказал Куросаки, и в его голосе послышалась горечь, как у человека, который видел слишком много смертей. — Заметал следы. Убивал всех, кто мог на него показать. Оставлял за собой только пустоту. — Да, — кивнула Сай, и в её голосе послышалась сталь. — И это нам на руку. Чем больше улик, чем больше трупов, тем тяжелее будет директору выкрутиться, тем сложнее будет его адвокатам обелить его. Тем больше шансов, что он сядет надолго. Тэру вздрогнула от слова «трупы», которое прозвучало так буднично, так обыденно, как будто речь шла не о людях, а о старых вещах, которые выбросили на помойку. Слишком жестоко. Слишком цинично. Но Сай была права — в этой игре не было места сантиментам, не было места жалости, не было места слабости. Только факты, только доказательства, только холодный расчёт, который мог привести к справедливости. — А что с нами? — спросила Тэру, и в её голосе послышался страх, который она не могла скрыть. — Нас не арестуют? Мы же похитили Рико. У нас есть оружие. Мы нарушили закон. — Я договорилась, — ответила Сай, и в её голосе послышалась уверенность, как у человека, который знает, что делает. — Следствие заинтересовано в наших показаниях. Без нас они не смогут доказать и половины обвинений. Мы нужны им живыми и на свободе. Пока. — Пока? — переспросил Куросаки, и в его голосе послышалась настороженность. — Пока не закончится суд, — сказала Сай, и в её голосе послышалась усталость. — А потом — как повезёт. Если адвокаты директора решат переквалифицировать нас в соучастников, нам придётся несладко. Но я не думаю, что они пойдут на это. Слишком много риска. Они замолчали. В столовой было тихо, только где-то на кухне шумела вода, и за окном ветер гонял по асфальту жёлтые, мокрые листья, которые шуршали, как старые, сухие кости. Тэру смотрела на свои руки — грязные, с ободранными, покрасневшими ногтями, с запёкшейся кровью на ссадинах, которые покрывали её пальцы и ладони, — и думала о том, как быстро, как стремительно может измениться жизнь. Ещё неделю назад она боялась получить двойку по литературе, боялась, что её не позовут на день рождения к однокласснице. А сегодня она боялась получить пулю в спину, боялась за свою жизнь и за жизни тех, кто был рядом с ней. — Нам нужно уходить, — сказал Куросаки, вставая и поправляя куртку. — Школа — не самое безопасное место сейчас. У директора могут остаться люди, которые не знают, что он арестован. Они могут прийти за нами. — Куда? — спросила Тэру, и в её голосе послышалось напряжение. — В убежище, — ответил Куросаки, и в его голосе послышалась уверенность. — Там есть запас еды, воды, аптечка, тёплые одеяла. Пересидим пару дней, пока всё не утихнет. — А потом? — спросила Тэру, и в её голосе послышалось сомнение. Куросаки посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом, который пронзал насквозь, и в его глазах мелькнула та же сталь, которую она видела в школе. — Потом будем жить дальше, — сказал он, и его голос звучал твёрдо, как приговор. — Жить дальше, Тэру. Как бы трудно это ни было. Как бы больно ни было. Мы должны двигаться вперёд. Они вышли из школы через чёрный ход, стараясь ступать бесшумно, прижимаясь к стенам, прячась в тенях. Джип стоял на том же месте, где они его оставили, — никто не угнал, не взломал, даже не поцарапал, как будто машину охранял невидимый ангел-хранитель. Куросаки сел за руль, Сай устроилась на переднем сиденье, Тэру забралась на заднее и откинулась на спинку, чувствуя, как усталость накрывает её с головой, как тёплая, тяжёлая волна. Двигатель завёлся с полоборота, и джип плавно выехал со двора, оставляя за собой облако выхлопных газов и мокрый, блестящий след на асфальте. Они ехали молча, и в тишине салона слышалось только гудение мотора, шуршание шин по мокрому асфальту и дыхание трёх человек, которые пережили слишком много, чтобы нуждаться в словах. По радио передавали новости — диктор с ровным, безэмоциональным голосом рассказывал об аресте директора школы, о коррупционном скандале, о задержании высокопоставленных чиновников, которые были связаны с ним. Тэру слушала и не верила, что это происходит наяву. Что её жизнь, её боль, её страх, её борьба стали новостной повесткой, которую пережёвывают миллионы людей, сидящих у экранов телевизоров и смартфонов, не зная всей правды. Дорога до убежища заняла около часа. Когда джип свернул во двор старого, заброшенного здания, Тэру увидела, что дверь в подвал открыта, — та самая, железная, которую они вчера заперли на тяжёлый засов, провернув ключ два раза. Внутри горел свет — тусклый, жёлтый, который пробивался сквозь щели и отбрасывал на мокрый асфальт длинные, тёплые полосы. — Кто-то был здесь, — сказал Куросаки, хватаясь за электрошокер и сжимая его рукоятку так, что побелели костяшки. — Или кто-то есть до сих пор. — Или это ловушка, — тихо добавила Сай, и её голос был напряжённым. Они вышли из машины, стараясь ступать бесшумно, как хищники, которые приближаются к добыче. Осторожно, крадучись, они приблизились к двери, и Куросаки, затаив дыхание, заглянул внутрь. Через мгновение он выдохнул, и напряжение в его плечах спало. — Это Рико, — сказал он, убирая электрошокер в карман. Тэру заглянула ему через плечо, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рико сидела на старом стуле, том самом, на котором когда-то сидел Соитиро, и смотрела на монитор с треснувшим, как паутина, экраном, на котором мерцал какой-то текст. Рядом с ней, на полу, лежала папка с документами — та самая, которую они везли журналистке, с пожелтевшими, потрёпанными страницами, которые выступали из-под обложки. — Вы не поехали с полицией? — спросила Тэру, входя в подвал, чувствуя, как запах сырости и пыли ударяет в ноздри. — Поехала, — ответила Рико, и голос её был ровным, безжизненным, как у человека, который говорит во сне. — Дала показания. Подписала все бумаги. Рассказала всё, что знала. А потом попросила отпустить меня сюда. Сказала, что здесь остались мои личные вещи. Они поверили. — Зачем вы здесь? — спросил Куросаки, вставая напротив неё и скрещивая руки на груди. — Затем, что мне нужно кое-что сделать, — Рико подняла голову, и её глаза, красные, опухшие, с тёмными кругами под ними, смотрели на них с такой болью, что у Тэру сжалось сердце. — Я хочу попросить прощения. У всех. У вас. У Тэру. У Соитиро. У самой себя. Я была слабой, трусливой, жестокой. Я предала всех, кто мне верил. Я смотрела, как умирают люди, и ничего не делала. И теперь… теперь я хочу искупить свою вину. Пока ещё есть время. — Как? — спросила Сай, и её голос был мягче, чем обычно. Рико встала со стула, и в руке у неё что-то блеснуло в тусклом свете лампы. Тэру сначала подумала, что это пистолет, и сердце пропустило удар, но нет — это был флеш-накопитель. Маленький, серебристый, с блестящей поверхностью, на тонкой, металлической цепочке, которая переливалась в свете лампы. — Здесь, — сказала Рико, протягивая флеш-накопитель Сай, — всё, что я знаю о директоре. Все имена, все даты, все номера счетов, все связи. За десять лет. Я собирала это всё это время, по крупицам, по кусочкам, по обрывкам разговоров. На случай, если он попытается меня убрать. Теперь это вам пригодится. — Зачем вы не отдали это раньше? — спросил Куросаки, и в его голосе послышалось непонимание, смешанное с горечью. — Потому что боялась, — Рико опустила глаза, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Боялась, что меня убьют. Боялась, что меня посадят. Боялась, что я никому не нужна. А теперь… теперь мне всё равно. Я уже потеряла всё, что можно было потерять. Она протянула флеш-накопитель Сай, и та взяла его, покачав на ладони, как будто взвешивая его ценность, и спрятала в карман своей мятой, грязной блузки. — Спасибо, — сказала она, и в её голосе послышалась искренняя благодарность. — Не благодарите, — Рико покачала головой, и в её глазах мелькнула тень улыбки, которая погасла так же быстро, как и появилась. — Я делаю это не для вас. Я делаю это для себя. Чтобы заснуть хоть раз без кошмаров. Чтобы смотреть в зеркало и не видеть там чужое лицо. Она подошла к выходу, остановилась на пороге, и свет уличного фонаря упал на её лицо, делая его бледным, почти прозрачным. — Тэру, — сказала она, обернувшись, и её голос дрогнул. — Прости меня. Я правда любила твоего брата. Я любила его так сильно, что готова была на всё. И тебя. Я видела в тебе его продолжение, его жизнь, его надежду. Я просто… я не знала, как любить правильно. Я не знала, как быть хорошим человеком. Она вышла, и её шаги затихли в пустом, тёмном переулке. Тэру смотрела ей вслед и чувствовала, как по щекам текут слёзы — горячие, солёные, которые смешивались с холодным потом на коже. — Прощайте, Рико-сан, — прошептала она, и голос её дрогнул, срываясь на всхлип. Никто не знал, куда она пошла. И встретят ли они её когда-нибудь снова. Но в тот момент это было не важно. Важно было другое — они выжили. Они прошли через ад, через боль, через страх, через потери, и они остались живы. И они были вместе. И это было главное. Тэру стояла в дверях подвала, глядя в тёмный, пустой переулок, и чувствовала, как внутри неё постепенно уходит последнее напряжение, как в груди разливается тепло, которого она не чувствовала три года. Три года она носила в себе боль, три года она боялась, три года она пряталась от правды, три года она жила с чувством вины, которая не давала ей дышать. И теперь, когда всё закончилось, когда правда вышла наружу, когда монстр был побеждён, она могла наконец вздохнуть полной грудью. Она посмотрела на небо, которое очистилось от туч, и увидела, как сквозь разрывы в облаках пробиваются первые, робкие лучи солнца, падая на мокрый асфальт, на лужи, на жёлтые листья, на её лицо. Она закрыла глаза и подставила лицо этому тёплому, долгожданному свету, чувствуя, как он согревает её кожу, как он проникает внутрь неё, туда, где три года была только пустота. И впервые за долгое время она почувствовала, что пустота начинает заполняться. Не болью, не страхом, не отчаянием, а чем-то новым, тёплым, что пахло свободой и будущим. Она не знала, что будет завтра, через неделю, через год. Но она знала, что она не одна. Что рядом с ней есть люди, которые выдержали этот ад вместе с ней, которые не бросили её, которые шли с ней до конца. И этого было достаточно.