Исповедь неполноценного кота

Джип остановился у массивных кованых ворот, за которыми начиналась территория школы — та самая, где Тэру провела три года своей жизни, считая её вторым домом. Она смотрела на знакомое, родное здание, и ей казалось, что она видит его впервые в жизни. Не потому, что оно изменилось за эти несколько дней — оно стояло всё то же, серое, угрюмое, с облупившейся, выцветшей краской на массивных колоннах у входа и потрескавшимися, выщербленными ступенями крыльца, по которым она столько раз поднималась, спеша на уроки. Изменилась она сама. За эти несколько дней, которые растянулись в вечность, она постарела на годы, на десятилетия. Или наоборот — сбросила с плеч груз детской наивности, который тащила на себе все шестнадцать лет, даже не осознавая этого. Куросаки заглушил двигатель, и тишина ударила в уши, как плотная, ватная пелена, которая поглотила все звуки мира. Даже птицы не пели в этот серый, холодный день. Даже ветер затих, притаился, будто сама природа затаила дыхание перед чем-то важным и страшным, что должно было произойти в этом старом, пропитанном тайнами здании. — Ты уверен, что полиция уже здесь? — спросила Сай, глядя на пустую школьную парковку, где не было ни одной машины, кроме старого, ржавого фургона, который стоял здесь с незапамятных времён. — Должна быть, — ответил Куросаки, доставая свой спутниковый телефон и проверяя экран. — Я звонил час назад. Сказали, что выехали. Сказали, что будут через сорок минут. — А если это ловушка? — спросила Тэру, и в её голосе послышался страх, который она не могла скрыть. — Если директор перехватил звонок? Если он знает, что мы идём? — Тогда мы сами будем полицией, — усмехнулся Киёси, доставая пистолет из кармана. Он уже не прятал его, не прятал под курткой, не делал вид, что его нет. Он держал его на виду, как талисман, как напоминание о том, что иногда справедливость требует жертв, иногда за правду нужно платить, иногда нужно быть готовым убить, чтобы выжить. Они вышли из машины, и холодный, влажный ветер ударил в лицо, заставив Тэру поёжиться и натянуть капюшон куртки до самых глаз. Она взяла с собой третью чёрную тетрадь — ту самую, что нашла в библиотеке, спрятанную за книгами на седьмой полке, — и прижимала её к груди, как младенца, как самое дорогое, что у неё было. Рико шла следом, опустив голову так низко, что подбородок касался груди, с пустыми, ничего не выражающими глазами, в которых не было ни страха, ни надежды, ни боли. Внутри неё что-то умерло за эти дни. Или наоборот — родилось заново, освободившись от масок, которые она носила три года. Тэру не знала. Она вообще перестала понимать, кто друг, кто враг, где правда, а где ложь, кому можно верить, а кому — нет. Осталось только одно — идти вперёд, не останавливаясь, не оглядываясь, не сомневаясь. Другого пути не было, и они все это знали. Школьный двор встретил их гробовой тишиной. Учеников не было видно — занятия на сегодня отменили внезапным приказом директора, который сослался на «санитарные проблемы» и «проверку коммуникаций». Учителя сидели по кабинетам, притихшие, напуганные слухами, которые разлетались по школе со скоростью лесного пожара, передаваясь из уст в уста, обрастая новыми, пугающими подробностями. Кто-то говорил, что директора арестуют за финансовые махинации. Кто-то шептал, что он сам арестовал заговорщиков и что в школе скоро будет большая чистка. Кто-то утверждал, что всё это провокация, и завтра всё будет как прежде, как будто ничего не случилось. *Ничего не будет как прежде*, — подумала Тэру, поднимаясь по ступеням крыльца и чувствуя, как холодный ветер хлещет по лицу. — *Слишком много трещин. Слишком много масок сорвано. Слишком много правды вышло наружу, чтобы можно было сделать вид, что ничего не произошло.* Они поднялись на второй этаж по старой, скрипучей лестнице, которая стонала под ногами, как живое существо. Коридор был пуст, только из-за закрытых дверей кабинетов доносились приглушённые, взволнованные голоса — учителя обсуждали новости, строили догадки, гадали, кого уволят, а кого посадят, кто из них следующий, а кто будет молчать и делать вид, что ничего не знал. Никто не знал правды. Никто не знал, что всё это время монстр сидел в кабинете директора, пил дорогой, выдержанный виски из хрустального стакана и подписывал смертные приговоры, как будто это были просто школьные бумаги. Дверь в приёмную была открыта настежь. Секретарша — женщина лет пятидесяти с вечно недовольным, уставшим лицом и глубокими морщинами вокруг глаз, одетая в строгий серый костюм — сидела за своим столом, сложив руки на клавиатуре, и смотрела в одну точку на стене, не мигая, не двигаясь, как статуя. Увидев вошедших, она вздрогнула, открыла рот, чтобы что-то сказать, но так и не сказала ни слова. Только махнула рукой в сторону массивной дубовой двери, ведущей в кабинет директора, — мол, проходите, он ждёт, он всегда ждёт. — Он знает, что мы идём? — спросила Тэру, чувствуя, как внутри поднимается волна страха, смешанного с решимостью. — Он всегда знает, — ответила Рико, и в её голосе послышалась горечь, как у человека, который слишком хорошо знает привычки монстра. — В этом его сила. В этом его слабость. Он никогда не бежит. Он всегда ждёт. Он всегда уверен, что победит. Куросаки толкнул дверь, и она открылась с тяжёлым, протяжным скрипом, как будто её не открывали много лет. Кабинет директора был большим, просторным, с высокими, лепными потолками и массивными дубовыми панелями на стенах, покрытыми слоем тёмного, блестящего лака. Посередине стоял огромный письменный стол из красного дерева, с инкрустированной столешницей, за которой, в кожаном кресле с высокой спинкой, восседал сам директор — маленький, сухонький старичок с седыми, аккуратно зачёсанными назад волосами и хитрыми, масляными, как у старого кота, глазками, в которых не было ни капли тепла. Он не выглядел монстром. Он выглядел как обычный дедушка, который кормит голубей в парке по выходным и читает внукам добрые сказки на ночь. И это было самым страшным. Потому что за этой безобидной, добродушной внешностью скрывалось чудовище, которое убивало людей, не моргнув глазом. — А, гости, — сказал он, не вставая с кресла, даже не пошевелившись. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который давно привык к тому, что его боятся. — Проходите, проходите, не стесняйтесь. Я знал, что вы придёте. Вопрос был только — когда. День, час, минута. Я ждал вас. — Вы знали, что мы придём с полицией? — спросил Куросаки, оглядываясь по сторонам. В кабинете, кроме директора, никого не было. Ни охранников, ни адвокатов, ни верных людей, которые готовы были выполнить любой приказ. — Полиция, — директор поморщился, как будто попробовал что-то кислое, как будто ему дали выпить прокисшее молоко. — Дорогой мой, ты всерьёз думаешь, что я боюсь полиции? Я сам её финансирую уже много лет. Половина участка у меня на зарплате, на моих банковских счетах. Вторая половина — на страхе. Они боятся меня больше, чем закона. Они знают, что я могу с ними сделать. — Тогда почему вы не вызвали подкрепление? — спросила Сай, и в её голосе послышалось подозрение. — Почему сидите один? Где ваши люди? Директор посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, который пронзал насквозь. В его масляных глазках мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с любопытством. — Потому что вы заслуживаете честного разговора, — сказал он, и его голос стал мягче, почти доверительным. — Все вы. Тэру — сестра Соитиро, его наследница, его продолжение. Тасуку — его лучший друг, его правая рука. Рико — его женщина, его тень. Иматори — его последняя надежда, та, кого он выбрал, чтобы закончить его дело. И ты, мальчик, — он перевёл взгляд на Киёси, который стоял с пистолетом в руке, готовый выстрелить в любой момент, — чей брат был слишком слаб для этого мира. Вы имеете право знать правду. Из первых уст. Пока я ещё могу говорить. — Тогда говорите, — Киёси сжал пистолет, и его пальцы побелели от напряжения, но он не поднял его, не направил на директора. Он ждал. Он хотел услышать правду, прежде чем решить, что делать дальше. — Садитесь, — директор указал на стулья у стены, обитые потёртой, выцветшей тканью. — Разговор будет долгим. И вы должны быть готовы услышать то, что не хотите слышать. Никто не сел. Они стояли в ряд перед его столом, как солдаты перед командиром, как подсудимые перед судьёй. — Как хотите, — директор пожал плечами, и в его жесте было столько спокойного, уверенного превосходства, что у Тэру сжались кулаки. — Итак, с чего начать? Наверное, с того, что я не всегда был таким. Я был учителем истории в обычной школе. Обычным, ничем не примечательным учителем, который любил свою работу, любил своих учеников, любил рассказывать им о прошлом. А потом я понял, что система не работает. Учителя не умеют замечать боль. Родители не хотят её видеть. Дети остаются одни со своими страхами, со своей болью, со своей пустотой, и никто не протягивает им руку. Я решил, что если система не работает — надо создать новую. Свою собственную. — Вы создали криминальную сеть, — сказал Куросаки, и в его голосе послышалось отвращение. — Торговлю детьми, убийства, коррупцию, шантаж, уничтожение улик. Вы — монстр. — Я создал порядок, — ответил директор, и его голос стал твёрже, как у человека, который верит в свою правоту. — Да, жестокий. Да, кровавый. Но порядок. В моей школе никто не жаловался на буллинг. Никто не плакал по ночам в подушку, боясь завтрашнего дня. Потому что я знал всё. О каждом. О каждой слезе, о каждом ударе, о каждом невыученном уроке, о каждом унижении. Я знал, потому что у меня были глаза и уши. Рико была одной из них. И многие другие. Они работали на меня, потому что я давал им то, чего они не могли получить по-другому, — безопасность, защиту, ощущение, что они что-то значат. — Вы использовали людей, — Тэру почувствовала, как внутри закипает гнев, горячий и обжигающий, который поднимается из самого сердца, из того места, где жила любовь к брату. — Вы шантажировали их, запугивали, убивали. Вы убили моего брата. Вы убили Соитиро. И вы сидите здесь и говорите о порядке? — Твой брат был гением, — голос директора стал мягче, почти ласковым, как у отца, который говорит с непослушным ребёнком. — Настоящим гением. Я не хотел его убивать. Я хотел, чтобы он работал на меня. Представляешь, что мы могли бы сделать вместе? Он — программы, алгоритмы, технологии. Я — власть, деньги, влияние. Мы могли бы изменить мир. Сделать его лучше. Но он отказался. Он выбрал смерть. Я только помог ему чуть-чуть ускорить процесс, чтобы он не мучился. Это был акт милосердия. — Вы вкололи ему яд, — прошептала Рико, и её лицо стало белым, как мел, как старая бумага, как пепел после пожара. Её голос дрожал, срывался на всхлип. — Вы убили его на моих глазах, медленно, по капле. А я… я ничего не сделала. Я стояла и смотрела, как он умирает. Я держала его за руку и ничего не могла сделать. — Ты не могла ничего сделать, — директор усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, столько высокомерия, сколько Тэру никогда не слышала. — Потому что ты слабая. Все вы слабые. Вы боитесь боли, боитесь смерти, боитесь ответственности. Только я сильный. Только я знаю, как управлять этим миром. Только я не боюсь принимать трудные решения. — Вы больной старик, — сказала Сай, и в её голосе послышалась сталь, которую она закаляла годами. — И вы проиграли. Всё кончено. Ваше время прошло. — Проиграл? — директор рассмеялся. Смех его был сухим, каркающим, как у старой вороны, и в нём не было ни веселья, ни радости, только пустота. — Посмотри на меня. Я сижу в своём кабинете, в своём кресле. Я пью дорогой виски, который стоит больше, чем твоя квартира. Я живу в доме, который вы можете только во сне увидеть. У меня нет совести — и мне нечего бояться. Вы придёте в полицию, полиция разведёт руками, и завтра я буду на своём месте. Как всегда. Как было всегда. — Нет, — сказал Киёси, делая шаг вперёд, и в его голосе послышалась сталь, которую он ковал три года. Он поднял пистолет и направил его прямо в лицо директору, между глаз, в ту самую точку, откуда исходил этот ядовитый, масляный взгляд. — Вы не будете на своём месте. Потому что я сейчас выстрелю. Прямо сейчас. В ту же секунду. — Не выстрелишь, — спокойно сказал директор, и в его голосе не было страха. — Ты слишком похож на брата. Слишком добрый. Слишком правильный. Слишком слабый. Убей меня — и станешь таким же, как я. Ты будешь носить эту маску до конца своих дней. Ты никогда не сможешь снять её. Киёси колебался. Рука с пистолетом дрожала — мелко, нервно, предательски. На его лбу выступили крупные, блестящие капли пота, губы сжались в тонкую, белую линию, а дыхание стало прерывистым, с присвистом. Он смотрел на директора, на его масляные, хитрые глазки, на его кривую, надменную усмешку, и внутри него боролись два человека — один хотел мести, жаждал крови, хотел убить монстра, чтобы он никогда больше не причинил вреда, другой хотел остаться человеком, не пасть на его уровень, не стать таким же, как он. — Опусти, — сказал Куросаки, кладя руку на плечо Киёси, сжимая его, как брат сжимает брата в трудную минуту. — Не становись им. Не делай того, о чём пожалеешь. Он не стоит того, чтобы ты пачкал руки его кровью. Киёси опустил пистолет. Слёзы текли по его щекам, горячие и солёные, капали на пол, на его рубашку, на пистолет, который он держал в дрожащей руке. — Вы заплатите, — сказал он, и голос его дрогнул, срываясь на шёпот. — Не сегодня. Но вы заплатите. За моего брата. За всех, кого вы убили. За все слёзы. — Посмотрим, — усмехнулся директор, и в его глазах мелькнул стальной, холодный блеск. — Я всегда выигрывал. Я выиграю и сейчас. И в этот момент дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. В кабинет, один за другим, вошли люди в строгой, тёмно-синей форме — полицейские, но не те, которых подкупил директор, не те, которые были у него на зарплате, а другие, из отдела собственной безопасности, те, кто не брал денег, кто не боялся его власти, кто не был в сговоре. Их было много — человек десять, не меньше, — и они быстро, слаженно, как хорошо отлаженная машина, окружили директора, зачитали ему права, надели на его тонкие, старческие запястья холодные, стальные наручники. — Вы арестованы по обвинению в убийстве, коррупции, организации преступного сообщества, торговле людьми, шантаже и подделке документов, — чеканил молодой лейтенант с острым, волевым лицом, глядя директору прямо в глаза. — Имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Директор не сопротивлялся. Он не кричал, не ругался, не требовал адвоката. Он только улыбнулся — той же кривой, надменной улыбкой, которая была у него всё это время, — и поднялся с кресла, одёрнув пиджак с таким видом, как будто собирался не в тюрьму, а на светский приём. Проходя мимо Тэру, он остановился на мгновение и прошептал тихо, так, чтобы слышала только она: — Ты ещё пожалеешь, что не убила меня, когда была возможность. Ты ещё увидишь, что я всегда прав. Ты ещё узнаешь, что такое настоящая боль. Тэру смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Не страх. Не ненависть. Облегчение. Грязное, тяжёлое, выстраданное облегчение, которое смешивалось с пустотой, оставшейся после того, как ушло напряжение. — Всё кончено, — сказала Сай, положив руку ей на плечо, и в её голосе впервые за долгое время послышалось тепло. — Нет, — ответила Тэру, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то новое, что-то, что она не могла назвать. — Всё только начинается. Она вышла из кабинета, прошла по пустому, тихому коридору, спустилась по старой, скрипучей лестнице, вышла на школьное крыльцо. Солнце пробивалось сквозь серые, рваные тучи, и его первые, робкие лучи падали на мокрый, блестящий асфальт, на глубокие лужи, в которых отражалось небо, на жёлтые, мокрые листья, которые устилали землю плотным, влажным ковром. Тэру подняла голову к небу, к этому пробивающемуся сквозь тучи солнцу, и улыбнулась. Впервые за много дней. Впервые за три года. *Прощай, брат, — подумала она, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с холодными каплями дождя. — Я сделала это. Я довела дело до конца. Теперь ты можешь быть спокоен. Теперь ты можешь уйти с миром.* Она стояла на крыльце, под холодным, моросящим дождём, и чувствовала, как внутри неё разрастается странное, незнакомое чувство — не пустота, не боль, не страх, а что-то новое. Спокойствие. Или надежда. Или и то и другое вместе, как свет в конце тоннеля, который она наконец увидела. И в этом свете было обещание новой жизни, новой правды, нового начала.