Si vis amari, ama

Ненависть Оскара Пиастри имела свою историю. Она началась задолго до того, как Ландо Норрис впервые назвал его «ботаником» в коридоре факультета. Оскар учился на бюджете, потому что его родители – учительница младших классов и водитель автобуса – не могли позволить себе оплатить престижный университет. Он жил в крошечной комнате в общежитии для омег, где стены были выкрашены в бледно-розовый цвет, напоминая больничную палату, а по ночам из соседних номеров доносились приглушённые всхлипы. Он работал по ночам в библиотеке – подклеивал рваные корешки книг и расставлял карточки в алфавитном порядке, получая за это гроши, которых едва хватало на еду. И он старался не привлекать к себе внимания. Потому что внимание альф в его положении было опаснее любой течки. Его подавляющие – дешёвые, купленные в аптеке на окраине, где не спрашивали рецепт, – были серыми, шершавыми таблетками, которые оставляли на языке горький привкус металла. Они давали жуткие побочные эффекты: тошноту по утрам, головные боли и постоянную слабость, которая заставляла его чувствовать себя выжатым лимоном. Но лучше так, чем каждый месяц страдать от приступов лихорадки и молиться всем богам, чтобы какой-нибудь альфа не почуял его запах – сладкий и зовущий. В тот день, когда декан вызвал его в кабинет, Оскар уже знал, что ничего хорошего это не сулит. Декан – пухлый мужчина с лысиной, блестящей, как начищенный ботинок, – даже не поднял головы, когда Оскар вошёл. — Пиастри, — сказал он, вороша бумаги. — Твой партнёр по курсовому проекту – Ландо Норрис. Оскару показалось, что пол ушёл из-под ног. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. — Простите, — выдавил он, — но я не могу. Мы не сможем работать вместе.. — Университету плевать на совместимость, — декан махнул пухлой рукой, даже не взглянув на него. — Норрис – лучший на потоке по практической части, ты – по теории. Вместе вы сделаете отличный проект. Вопрос закрыт. Оскар вышел из кабинета, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. В коридоре он нос к носу столкнулся с Ландо. Тот стоял, прислонившись к стене, с наглой, самодовольной улыбкой, которая должна была означать «я здесь случайно». Но Оскар не был дураком. Ландо подслушивал. — Надо же, Норрис, — Оскар сделал шаг в сторону, обходя его. — Ты всегда такой дотошный или только когда дело касается моей персоны? — Ты побледнел, когда услышал мою фамилию. — Ландо не двинулся с места, только повернул голову, и его кудри упали на лоб. — Что я тебе сделал? Оскар замер. Вопрос был простым, до отвращения простым. Но ответ – сложным, как теорема Ферма. Он посмотрел Ландо прямо в глаза, в эти наглые голубые глаза, и сказал тихо, чеканя каждое слово: — Ты – ничего. Такие, как ты, обычно делают другим. И ушёл быстрым шагом, чувствуя, как горит шея. Не от стыда. От злости. На себя, потому что дрожали руки. На Ландо, потому что тот заметил эту дрожь. Ландо остался стоять. Улыбка сползла с его лица, как старая краска со стены. «Такие, как ты», — повторил он про себя, и впервые задумался: а какие они – «такие, как он»? Альфы с золотыми ложками во рту, которые никогда не знали нужды, не спали на общажных кроватях с панцирными сетками, не ели доширак три раза в день? Эта мысль была неприятной, липкой. Вернувшись в свою комнату в общежитии – узкую, как пенал, с окном, выходящим на глухую стену, – Оскар сразу сел за выполнение того, что не успел доделать в университете – подготовка заданий к ближайшим семинарам и зачётам. Через час его телефон завибрировал, оповещая о новом сообщении. Ландо. Оскар разблокировал экран с чувством, будто открывает конверт с неизвестным содержимым – может быть, письмо, а может – бомба. «Поздравляю, Пиастри. Мы будем работать вместе. Постарайся не отравить меня своим присутствием». Оскар долго смотрел на эти слова, на эти буквы, сложенные в насмешливый пазл. Пальцы зависли над клавиатурой. Он хотел написать что-то язвительное, но передумал. Не потому что не нашёл слов – потому что понял: Ландо ждёт реакции. Ждёт, чтобы снова сделать его посмешищем. Оскар набрал ответ: «Встречаемся завтра в библиотеке в 18:00. Не опаздывай». Сообщение Ландо пришло через секунду: «Омеги не указывают альфам, куда и когда приходить». Оскар выключил телефон и почувствовал, как к горлу подступает тошнота – привычно–отвратительная побочка от подавляющих. Или от того факта, что ему придётся провести несколько недель рядом с человеком, который олицетворял всё, что он ненавидел в альфах: самоуверенность, наплевательство на чувства других, патологическую неспособность к эмпатии. «Я справлюсь, — сказал он себе, глядя в потолок с трещиной. — Я всегда справляюсь». Он не знал, что Ландо Норрис сломает его броню. Не кулаками – чем-то другим, более страшным в своей неожиданности. И что в итоге он сам захочет, чтобы Норрис эту броню сломал. *** Библиотека университета была старым, величественным зданием с высокими потолками, по которым струились тени от готических окон. Запах пыли, пергамента и забытых надежд, кажется, уже впитался даже в стены и выветриваться не планировал. Ландо вошёл в читальный зал ровно в 18:20 – на двадцать минут позже назначенного времени, намеренно, чтобы показать, кто здесь главный. В руках он держал два стакана с кофе: один для себя – сладкий латте, второй – американо без сахара. Оскар уже сидел за дальним столом. Свет уличных фонарей падал на его плечи желтоватым светом. Перед ним были разложены конспекты, учебники, ноутбук. Он даже не поднял головы, когда Ландо шумно плюхнулся на стул напротив. — Я думал, ты не придёшь, — сказал Оскар, водя пальцем по строчкам. — А я думал, что омеги должны быть пунктуальными и ждать альф, сколько нужно. Но, видимо, тебя не научили. — Меня научили ценить своё время. В отличие от некоторых. Ландо хмыкнул и протянул стакан с американо. — Это тебе. Американо, без сахара. Я спросил у девушки, какой кофе пьют ботаники. Она сказала, что самый горький. Оскар поднял глаза. Карие, при таком освещении казавшиеся янтарными, они смотрели сквозь толстые стёкла очков с выражением, которое трудно было назвать иначе как холодным презрением. — Ты угадал, получается. — Я внимательный, — поправил его Ландо, откидываясь на спинку стула. — Или ты думал, я не замечаю, как ты каждое утро таскаешься в кофейню перед первой парой? Оскар не взял кофе. Он аккуратно отодвинул стакан к краю стола, туда, где падала тень от высокого стеллажа. — Я не принимаю подарки от альф. — Это не подарок. Это взятка. Чтобы ты не ныл весь вечер. — Смотри, как бы ты сам ныть не начал. Они уставились друг на друга, как два зверя, замерших перед схваткой. В тишине читального зала слышно было, как за окном шуршат шинами машины, где-то далеко кашлянул библиотекарь. Ландо вдруг почувствовал странное возбуждение — не сексуальное, нет. Соревновательное. Оскар не боялся его. Оскар не вилял хвостом, не заискивал, не пытался понравиться. Он был твёрдым, как гранит, из которого сложены старые университетские стены. И это бесило Ландо до зубного скрежета, но одновременно — притягивало. — Ладно, — Ландо отодвинул свой латте. — Давай работать. Что у нас по проекту? Оскар развернул ноутбук и начал объяснять структуру работы. Он говорил чётко, по делу, без единого лишнего слова, словно диктор, зачитывающий прогноз погоды. Но его голос – низкий, слегка хрипловатый – завораживал. Ландо слушал вполуха, впиваясь взглядом в профиль Оскара: острые, как лезвие, скулы, тонкие бледные губы, длинные тёмные ресницы, которые Оскар прятал за нелепыми очками, но которые отбрасывали на щёки забавные тени. «Странный он, — думал Ландо. — Не похож на других. Совсем не похож». Он поймал себя на том, что смотрит на запястья Оскара – бледная, почти прозрачная кожа, тонкая, как папиросная бумага, и маленький синий синяк в районе предплечья, там, где обычно делают уколы более сильных подавляющих, нежели привычные для всех таблетки. — Ты колешься? — спросил Ландо внезапно, перебивая Оскара на полуслове. Оскар резко одёрнул рукав свитера, но было поздно – Ландо уже всё видел. Глаза Оскара расширились на долю секунды, а потом в них снова застыл лёд. — Не твоё дело. — Это моё дело, если ты будешь грохаться в обморок во время нашей работы. Дешёвые подавляющие дают побочку. — Откуда тебе знать? — Оскар посмотрел на него с подозрением, сощурившись. — У меня сестра омега, — Ландо пожал плечами, стараясь говорить небрежно, хотя внутри всё сжалось. — Она тоже колола эту дрянь, пока не перешла на нормальные таблетки. Сейчас у неё всё хорошо. Оскар замолчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но Ландо заметил, как дрогнули его пальцы, лежавшие на клавиатуре. В этом дрожании было что-то невыносимо уязвимое. — Моё здоровье – моя забота, — сказал Оскар глухо. — Занимайся проектом. Ландо хотел сказать что-то ещё, но передумал. Он просто кивнул и вернулся к записям. Но через два дня, когда они снова встретились в библиотеке, он положил на стол перед Оскаром небольшую картонную коробку. Дорогие подавляющие. Немецкие, с маркировкой на этикетке, без рецепта такие можно было купить только в специализированных аптеках за сумму, которая составляла месячную стипендию Оскара. К коробке была приклеена записка, нацарапанная небрежным почерком: «От сестры. Остались, срок годности поджимает. Выбросить жалко». Оскар поднял голову. Его взгляд метался между коробкой и лицом Ландо – и в этом взгляде было столько вопросов, что Ландо на секунду стало не по себе. — Твоя сестра принимает другую марку, — сказал Оскар тихо. — Я видел. Ландо замер. Он не ожидал, что Оскар помнит его сестру. Не ожидал, что его ложь раскроют так быстро и так безжалостно. — Ну, — сказал он, стараясь сохранить невозмутимость, но голос предательски дрогнул, — значит, у неё теперь новая. Бери, не ломайся. Оскар смотрел на него долгую минуту. Потом, медленно, будто вручая себя в заложники, убрал коробку в рюкзак. И ничего не сказал – ни спасибо, ни «отстань». Просто вернулся к конспектам, как будто ничего не произошло. Но тем вечером, вернувшись в свою крошечную комнату, Оскар достал коробку, долго рассматривал блистеры с таблетками – белыми, гладкими, пахнущими мятой, а не горелым пластиком, – и заплакал. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы соседи не услышали. Потому что это была первая помощь, принятая от альфы. И она не обжигала, не оставляла следов, не требовала оплаты. Она просто была.