Si vis amari, ama

К третьей неделе совместной работы о них уже говорил весь университет. Слухи расползались по кампусу, как масляное пятно по воде, — сначала медленно, потом всё быстрее. В столовой, в коридорах, в раздевалках спортзала шушукались, переглядывались, показывали пальцами. — Ты слышал? Норрис и Пиастри каждый вечер торчат в библиотеке. — Говорят, Норрис пытается его уболтать. — Ха, удачи. Пиастри — фригидный псих. Он ни с кем не встречается. — А может, Норрису нравятся сложности? Ландо ловил эти разговоры краем уха, когда шёл по коридорам, и внутри у него всё кипело. Не потому что ему было дело до репутации Оскара. А потому что эти разговоры были грязными, липкими и мешали работать. Оскар же, как назло, делал вид, что ничего не происходит. Они сидели в библиотеке, и Ландо никак не мог сосредоточиться на расчётах. Он отложил ручку и уставился на Оскара, который, склонившись над учебником, что-то помечал в тетради жёлтым маркером. — Тебя не волнует, что о нас говорят? — спросил Ландо. — Нет, — ответил Оскар, не поднимая головы. — Пусть говорят. Это их проблема. — А если они начнут говорить, что мы спим вместе? Оскар поднял голову. В его глазах застыл лёд — такой густой, что, казалось, сейчас изо рта пойдёт пар. — Мы не спим вместе, Норрис. И никогда не будем. Если кто-то считает иначе — он может идти лесом. — Ты всегда такой колючий? Или только со мной? — Только с теми, кто мне не нравится. — Оскар снова уткнулся в книгу, но Ландо заметил, как его пальцы, сжимавшие маркер, слегка побелели. Ландо должен был обидеться. Должен был огрызнуться, встать и уйти, хлопнув дверью. Но вместо этого он сделал то, чего сам от себя не ожидал, — рассмеялся. Тихо, искренне, привлекая внимание соседних столов. — Знаешь, Пиастри, ты единственный человек в этом университете, кто говорит мне правду в лицо. Остальные либо подлизываются, либо боятся. Оскар замер. Его перо застыло над строчкой. — Может, они правы, что боятся, — сказал он тихо, глядя в стол. — Ты альфа. А альфы опасны. Ландо почувствовал, как эти слова входят под кожу, как иглы — тонкие, холодные. Впервые ему стало не по себе от того, какой статус у него по рождению. Он привык, что альфа — это круто, это сила, это власть. Но сейчас, глядя на напряжённые плечи Оскара, на его пальцы, нервно теребящие край рукава, он понял: для некоторых альфа — это угроза. Это тот, от кого нужно прятаться, защищаться, спасаться бегством. — Я не опасен, — сказал он неожиданно мягко, почти шёпотом. — Не для тебя. Оскар ничего не ответил. Он опустил голову, и тёмные волосы упали на лицо, скрыв его выражение. Но Ландо заметил, как его пальцы перестали дрожать. В тот вечер, вернувшись в общежитие, Оскар лёг на кровать, уставился в потолок с трещиной и достал телефон. Сообщений не было, кроме одного диалога с Ландо, который ограничивался рабочими вопросами. Оскар открыл его, долго смотрел на последнее сообщение, а потом его пальцы сами напечатали: «Завтра в 18:00. Не опаздывай». Он хотел дописать: «Спасибо за таблетки». Но не дописал. Слишком рискованно — благодарность приравнивается к долгу. Он удалил сообщение, не отправив, и закрыл телефон. Но заснуть не мог долго. В голове крутилась фраза Ландо: «Я не опасен. Не для тебя». И эта фраза грела, как глоток горячего чая в холодную ночь. *** Это случилось на пятой неделе их проекта. В среду, в середине лекции по термодинамике, когда за окном моросил бесконечно-нудный дождь. Оскар сидел на последнем ряду, у стены, и чувствовал, как низ живота скручивает тупая, тянущая боль — знакомая, пугающая, неизбежная. Он взглянул на экран телефона. Течка должна была прийти только через неделю, но дешёвые подавляющие сбивали цикл. Горячая волна прокатилась по телу, заставляя кожу гореть, а лоб покрываться испариной. Оскар закусил губу до крови, чувствуя металлический привкус на языке, и понял: нужно уходить. Нужно убираться из этой аудитории, полной альф, которые через минуту учуют его запах — сладкий, липкий, зовущий, — и тогда будет поздно. Он собрал вещи дрожащими руками, не глядя на соседей, и, не дожидаясь конца пары, выскользнул в коридор. Ноги подкашивались. Стены плыли. Запах — его собственный, отвратительно-сладкий, с нотками ванили и мёда — уже начал распространяться, и Оскар слышал, как альфы в аудитории за его спиной зашевелились, заворочались, принюхиваясь. В коридоре он едва не упал, оперевшись о холодную стену. Пот заливал глаза, очки запотели. «Только бы дойти до общежития, — билось в голове. — Только бы дойти». — Пиастри? — знакомый голос. Ненавистный. Ландо. Оскар поднял голову. Сквозь пелену он увидел фигуру — высокую, широкоплечую, в чёрной футболке. Ландо шёл к нему быстрым шагом, и его лицо было озабоченным, даже испуганным. — Отвали, — прохрипел Оскар, отталкиваясь от стены и делая шаг вперёд. — Иди отсюда. — Ты бледный. — Ландо подошёл ближе и вдруг замер, резко втянув носом воздух. Его глаза расширились. — Течка началась? — Я знаю, — Оскар отвернулся, пряча лицо, потому что знал — сейчас он выглядит жалко, беспомощно, отвратительно. — Поэтому мне нужно уйти. — Ты не дойдёшь. Ты еле стоишь. Ландо огляделся по сторонам. Коридор был пуст — занятия ещё не кончились, — но в любую минуту могли появиться другие альфы. Если они учуют запах течной омеги, если их инстинкты возьмут верх… Оскар не хотел думать о том, что будет. — Идём, — Ландо схватил его за локоть и потащил в сторону технического крыла. — Пусти! — прошипел Оскар, пытаясь вырваться, но сил не было. Каждое движение отзывалось болью внизу живота. — Я сказал, отвали! — Перестань, я пытаюсь тебе помочь. — Голос Ландо был резким, но не злым. — Там есть пустая лаборатория, я знаю код. Пересидишь там, пока не кончится приступ или пока не придёт твой парень. — У меня нет парня, — выдохнул Оскар, и в его голосе прозвучало столько горечи, что Ландо на секунду замер. — Тогда тем более. Идём. Он втащил Оскара в лабораторию — тесную комнату, пахнущую пылью, химикатами и старыми тряпками, — закрыл дверь на кодовый замок и отступил на безопасное расстояние, в противоположный угол. Оскар сполз по стене на холодный кафельный пол, обхватив колени руками, и сжался в комок. Его трясло — крупной, неудержимой дрожью. Жар нарастал, волнами накатывал на тело, заставляя стонать сквозь стиснутые зубы. Ландо сел в противоположном углу, прижавшись спиной к стене, и старался не смотреть на Оскара. Но запах — сладкий, терпкий, с нотками ванили и чего-то острого, — заполнял комнату, проникал в лёгкие, кружил голову. Его инстинкты просыпались, требуя подойти, коснуться, защитить, прижаться носом к шее омеги и вдохнуть этот пьянящий аромат. «Чёрт, — подумал Ландо, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Чёрт, чёрт, чёрт». — Норрис, — прошептал Оскар, не поднимая головы. Его голос был хриплым, ломким, как старая пластинка. — Уходи. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — Я не уйду, — ответил Ландо, хотя каждое его естество кричало «останься», «защити», «успокой». — Не брошу тебя. — Ты не обязан… — Я знаю, что не обязан. — Ландо сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с головокружением, и его голос стал твёрже. — Но я остаюсь. Потому что даже такой мудак, как я, не бросит омегу в беде. Оскар поднял голову. В его глазах, покрасневших от напряжения и слёз, блестела влага. Он смотрел на Ландо — на его напряжённое лицо, на сжатые кулаки, на то, как он буквально вплавился в стену, стараясь держаться подальше, — и вдруг понял: этот альфа тоже борется. Борется со своей природой. Ради него. — Ты странный альфа, — сказал Оскар, и в его голосе впервые не было ненависти. Только усталое, робкое удивление. — А ты странный омега, — ответил Ландо, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Мы квиты. В этой тёмной лаборатории, пахнущей пылью и чужим потом, между ними впервые пролегла не стена, а тонкая, хрупкая, как паутина, нить доверия.