Si vis amari, ama

Первая волна длилась два часа. Два часа ада, два часа жара, два часа борьбы с собственным телом. Ландо сидел в углу, сцепив пальцы в замок, и изо всех сил пытался не реагировать на запах. Это было похоже на пытку: каждое мгновение его тело требовало подойти, коснуться, защитить. Мышцы ног сводило от напряжения, в висках стучало, а в горле пересохло так, будто он проглотил весь песок в ближайшей пустыне. Оскар метался по полу, то сворачиваясь в клубок, то вытягиваясь, и тихо, мучительно стонал. Его тёмные волосы прилипли к мокрому лбу, свитер промок насквозь и облепил худое тело, делая его ещё более беззащитным. — Пиастри, — позвал Ландо, когда жар немного спал и Оскар затих на несколько секунд. — Ты можешь снять свитер. Тебе станет легче. Оскар замер. Его голова медленно повернулась в сторону Ландо, и в глазах, мутных от боли, вспыхнул страх. — Это не предложение. — Ландо поднял ладони, показывая, что не нападает. — Я не собираюсь на тебя набрасываться. Просто тебе жарко, и синтетика удерживает тепло. Снимай. Оскар колебался. Его пальцы дрожали, когда он ухватился за край свитера. Он смотрел на Ландо, и в его взгляде читалась борьба — между желанием облегчить страдания и страхом показать себя, стать уязвимым перед альфой. — Смотри на стену, — попросил он наконец. — Смотрю, — ответил Ландо и демонстративно отвернулся. Он услышал шорох ткани, тихий стон, когда свитер прошёл через голову, и шуршание майки, прилипшей к мокрой коже. И не обернулся. Смотрел на стену, на трещину в штукатурке, похожую на ветвистое дерево, и считал вдохи. — Я не смотрю, — сказал он, чувствуя, как запах стал сильнее, острее, и внутри всё заныло от желания обернуться. Оскар не ответил. Но через несколько минут, когда судорога снова скрутила его, он позвал: — Норрис… — Что? — Ты… можешь говорить? Отвлекать меня. Ландо улыбнулся — грустно, кривовато. — О чём? — О чём угодно. О гонках. О твоей сестре. Почему ты идиот такой и зачем свалился мне на голову? — Я идиот, потому что в детстве упал с велосипеда головой вниз, — сказал Ландо, и в его голосе зазвучали тёплые, почти домашние нотки. — А сестру зовут Фло. Она старше на три года и вечно надо мной издевалась. Однажды приклеила мою любимую футболку к потолку суперклеем. Оскар хмыкнул — не то смех, не то стон. — За что? — За то, что я съел её йогурт. С тех пор я йогурты не ворую. Они говорили о пустяках — о глупых детских обидах, о первых гонках на картинге, о том, что Оскар никогда не был в аквапарке, потому что боится воды, а Ландо однажды чуть не утонул в бассейне, прыгнув с вышки «выше всех». — Идиот, — повторил Оскар, но в его голосе уже не было ненависти. — Знаю. Через час, когда волна пошла на спад и Оскар провалился в болезненный, тяжёлый сон, Ландо снял свою кофту — мягкую, тёплую, пахнущую мятой и стиральным порошком — и осторожно укрыл дрожащего омегу. Оскар не проснулся, но во сне прижался к ткани, свернувшись калачиком, как котёнок, и Ландо впервые в жизни почувствовал не охотничий азарт, не победу, а нечто совсем другое: желание защищать. Желание заслонить этого колючего, злого, напуганного омегу от всего мира. Он смотрел на Оскара — на его бледное лицо, на слипшиеся ресницы, на родинку у левого виска, которую раньше никогда не замечал, — и думал: «Что ты со мной делаешь?» Ответа не было. *** После того случая в лаборатории что-то изменилось. Не сразу, не вдруг, а постепенно, как меняется цвет неба перед рассветом — незаметно глазу, но неотвратимо. Оскар перестал огрызаться при каждой встрече. Он больше не отодвигал свой кофе, когда Ландо приносил ему американо, — пил маленькими глотками, пряча лицо за книгой, и не благодарил, но и не отказывался. Он перестал поправлять Ландо, когда тот называл его «Пиастри» вместо «мистер Пиастри». И даже пару раз улыбнулся — краешком губ, почти незаметно, уголками, которые дрожали, будто боялись, что улыбка — это ловушка. Ландо замечал эти улыбки. И каждый раз его сердце делало странный кульбит, которого он не мог объяснить. Они сидели в библиотеке, и Ландо рассказывал какую-то глупую историю про своего кота — рыжего нахала по имени Феликс, который любил спать в коробке из-под обуви и воровать носки. Оскар слушал, не перебивая, а потом вдруг его губы дрогнули, и на лице появилось то самое выражение — робкое, неуверенное, но такое тёплое, что Ландо забыл, о чём говорил. — Ты улыбнулся, — сказал он ошеломлённо. — Не привыкай. Это временное помутнение. — Жаль. Мне нравится помутнение. Оскар опустил глаза, и его щёки залил лёгкий румянец — розовый, нежный. Ландо смотрел на этот румянец и думал: «Как можно быть таким красивым и не знать об этом?» — Ты пытаешься меня соблазнить, Норрис? — спросил Оскар, когда они выходили из библиотеки, и в его голосе не было прежней колючести — только усталое любопытство. — Если бы пытался, ты бы уже был в моей постели, — ляпнул Ландо и тут же пожалел. Слишком откровенно. Оскар не обиделся. Он остановился, посмотрел на Ландо долгим, изучающим взглядом, и сказал: — Ты привык, что всё достаётся легко. Но я — не лёгкая добыча. — Я заметил. — Ландо тоже остановился, повернулся к нему лицом. — И знаешь, что я чувствую? Не злость. Не желание доказать, что могу тебя заполучить. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я чувствую уважение. Ты единственный человек, который не прогнулся под меня. Это… ценно. Оскар отвернулся, пряча лицо в воротник свитера. Но Ландо успел заметить, как его щёки заалели ещё сильнее.