С меня хватит ждать

Хоумлендер снял петличный микрофон с воротника и, не глядя, отдал его в руку ассистентки, ожидавшей рядом. Он услышал, как на её лице расплылась влажная, приторная улыбка. — Осторожнее, — автоматически сказала она и тут же побледнела, едва слова сорвались с губ.  Он улыбнулся ей. Ровно настолько, чтобы она вспомнила, с кем имеет дело.  Позади ведущий всё ещё кого-то благодарил. Декорация под "Уютную гостиную" светилась тёплым, безупречным светом студийных ламп: кремовые кресла, низкий столик из ореха, маленький плед в патриотических цветах, небрежно, но в тоже время идеально наброшенный. И никакой родственной души рядом — чтобы сесть вместе, жестом указать на неё и…  Он просидел в этом дурацком кресле восемнадцать минут, рассуждая о долге, преданности и важности создания мира, достаточно безопасного, чтобы каждая родственная душа могла вернуться домой. Он даже позволил дважды припудрить виски, чтобы убрать блеск и выглядеть мягче в крупных планах.   Он был великолепен.   Он всегда таким был.  Эшли семенила за ним с пачкой распечаток и двумя телефонами, уже начиная докладывать. — Первичная реакция отличная. Женщинам за сорок особенно зашла фраза про доверие, и аудитория, ориентированная на семейные ценности, хорошо реагирует на «дом» и «защиту»… — Разумеется, — сказал Хоумлендер.  Он не замедлил шаг.  Его отражение двигалось вместе с ним в окнах коридора. Чёткая челюсть. Светлые волосы. Идеально ровный плащ. Ни крови. Ни паники. Ни обдолбанной тупости, заявляющейся потом на собрание, с чужими органами, засыхающими на рукавах костюма. Ни пьяной рвоты на рождественской вечеринке. Ни того, как его ловят в женском туалете, когда он подсматривает за стажёрками. Идеален. Он выглядел ровно как человек, которому его родственная душа должна была доверять ещё много лет назад.  И всё равно. Всё равно ему приходилось продолжать. Смягчаться. Улыбаться этим осторожным, "домашним" тоном. Сидеть под тёплым светом и говорить о семьях, будто он очередная марионетка с кулаком политика в заднице, а не самый могущественный человек на планете. Делать себя более доступным для кого-то, кто вообще не должен был нуждаться в приглашении. К тому моменту, как он дошёл до кабинета Мэделин, приятное послевкусие от эфира полностью скисло.  Эшли открыла перед ним дверь.  Мэделин сидела за столом, перед ней веером были разложены три папки, одна рука лежала на жёлтом блокноте, в котором она уже несколько минут ничего не писала. Она подняла взгляд и сразу улыбнулась, как только он вошёл. — Эшли, — легко сказала она, — оставь нас на минуту.  Эшли исчезла.  Мэделин подождала, пока дверь тихо закроется. — Ты был великолепен, — сказала она. — Фраза про «… быть достойным людей, которые на нас полагаются.» взлетит в опросах.  Хоумлендер вместо того, чтобы сесть подошёл к барному столику. Взял хрустальный графин, повернул его в руке и поставил обратно. — Мм.  Мэделин наблюдала за ним в отражении окна. — Полагаю, это значит, что сегмент не успокоил тебя так, как надо.  Он коротко рассмеялся. — Успокоил меня? — Тогда — привёл в чувство. — Это звучит ещё хуже.  Его ответ вызвал у неё тот самый маленький выдох веселья, которого он добивался. Не смех. Мэделин никогда не давала слишком много за раз. Но его соулмейт бы засмеялся. Его родственная душа, он был уверен, любила бы посмеяться. — Поезд-А отвратителен.  Выражение Мэделин не изменилось. — Да. — Он меня позорит. — Да. Он позорит бренд, — мягко поправила она.  Хоумлендер улыбнулся без тепла. — Нет. Он позорит меня.  Мэделин слегка наклонила голову.  — Справедливо.  Он прошёлся вперед назад перед её столом. Один раз. Потом ещё. Кабинет был большим, но недостаточно большим, когда он чувствовал себя так как сейчас. Что-то беспокойное и горячее двигалось под кожей — напряжение, которое не сняли ни студийные огни, ни выверенные формулировки. Скорее наоборот, они сделали только хуже. — У него есть она, — сказал Хоумлендер.  Мэделин промолчала. — Родственная душа, — уточнил он почти дружелюбно. — У этого дерганого куска мусора она есть. Все знают. Или достаточно людей знают. Он врёт в камеру, говорит, что у него ее нет, говорит, что сосредоточен на карьере, что он женат на беге или на какой-то такой херне, которую ему в этом квартале скармливает Эшли, а потом идёт домой к этой идиотке и обращается с ней так, будто она то, что он соскрёб с ботинка. — Попклоу — не самый стабилизирующий фактор. — Да, — сказал Хоумлендер. — Она наркоманка. Он наркоман. Они друг друга стоят в этом смысле. — Он сделал паузу, сжав челюсть. — Но у него она всё равно есть. А у меня — нет.  Поезд-А, грязный, тупой, под кайфом, вечно опаздывающий и оставляющий куски женщин на асфальте, всё равно имел соулмейта, которого мог игнорировать в личной жизни и врать о нём публично. У него был кто-то связанный с ним, кто-то, кого он мог выбросить, когда ему угодно, кого он не ценил.  Мэделин и её стерва. Прозрачный и его жена. Глубина и какая-та там дельфиниха, с которой он спал на этой неделе.  А Хоумлендеру, который всё делал правильно, всё ещё приходилось разговаривать с камерами. Это было невыносимо. Более того — это было оскорбительно. — Он прячет её, потому что думает, что она удешевляет его, — сказал Хоумлендер. — Потому что она портит бренд. Потому что она недостаточно чистая или недостаточно знаменитая или ещё какие-то мелкие мыслишки паразитов в его голове. — Его губы искривились, он покрутил пальцем у виска. — Вот что делают такие люди. Они портят то, что важнее всего. — И ты с этим не согласен. — Конечно, не согласен.  Теперь он подошёл ближе к её столу, достаточно близко, чтобы видеть верхний лист папки: контакты в Конгрессе, названия комитетов, политические показатели. Полезные люди. Идеально для него. — Соулмейт — это не хобби, — сказал Хоумлендер. — Не маленькое личное предпочтение. Не молитвенная группа и не членство в тире. Это всё. — Его голос стал тише. — Это смысл всего.  Карандаш Мэделин чуть сдвинулось под её пальцами и остановился. — Несколько сенаторов, — осторожно сказала она, — были бы очень рады услышать от вас именно это в эфире. — Конечно, были бы, — улыбнулся он. — И они не ошибаются.  Он подумал об этом, почувствовав внезапный прилив тепла в животе от которого у него заныл член: информация в файлах, имена, цепочка подписей; учителя, врачи, директора, клерки — целая послушная бюрократия, фиксирующая одну простую истину и передающая её вверх, пока она не достигнет нужных рук.  Больше не получиться спрятаться. Не получится бежать. Не будет больше глупых семейных решений на кухнях, принятых испуганными никем. Только признание. Подтверждение. Встреча.  Пульс у него ускорился. — Ты мыслишь очень масштабно, — сказала она.  Он взял верхнюю папку с её стола, не спрашивая. Решение Конгресса имеет значение. Три выделенных имени. Черновик служебной записки о добропорядочности семьи на Среднем Западе для укрепления доверия к сбору средств на военные нужды. — Почему, — спросил он, закрывая папку, — регистрация соулмейтов до сих пор добровольная? — Милый… — Нет, — он бросил папку обратно на стол. — Не читай мне лекцию о гражданском праве. Я знаю аргументы. Частная жизнь. Автономия семьи. Превышение федеральных полномочий. Я спрашиваю, почему ни у кого не хватает смелости это исправить. Почему никто не встал и не сделал то, что правильно для этой страны?  Мэделин сделала один вдох и выдох. — На это есть несколько причин. — Например? — Например, тот факт, что все организации по гражданским свободам в стране устроят себе самосожжение в прямом эфире. — Мне всё равно. — Я знаю.  И это, больше чем что-либо ещё, заставило его полностью повернуться к ней. Вот почему она ему так нравится. Никаких упрёков. Никакого шока. Только простое признание — как «небо синее» или «ты красив» или «да, очевидно, тебе всё равно».  Мэделин наконец встала, разглаживая рукой юбку.  Он продолжил. — Метки всё равно фиксируются в больницах, — сказал он. — Учителя их видят. Педиатры. Сотрудники университетских общежитий. Ты хочешь сказать, что учитель видит незарегистрированную соулмет-метку у кого-нибудь шестнадцатилетнего и никто ничего не говорит? Врач лечит симптомы разрыва связи в каком-нибудь пригороде, и никто не обязан это фиксировать? Это безумие.  Мэделин медленно обошла стол, удерживая дерево между ними ещё на секунду, прежде чем выйти из-за него. — Это должно быть обязательным с рождения, — сказал он. — Регистрация метки, занесение в систему, перекрёстная проверка. Если партнёр жив, обе семьи уведомляются через официальные каналы. Если к определённому возрасту не зарегистрировано — последующая проверка. Школы должны сообщать о незарегистрированных метках. Обязательная отчётность или что угодно. Учителя, психологи, медработники — все, у кого есть глаза. — Мм. — И отказ от соулмейта должен быть незаконным.  Это вызвало крошечное изменение. Почти незаметную неподвижность вокруг её рта. — Это варварство, — сказал он. — Вы связываете двух людей и позволяете одному уйти? По каким основаниям? Испуг? Плохое время? Имидж? Нет. Брак можно регулировать. Развод можно регулировать. Значит, и отказ тоже можно. Минимум десять лет.  Пальцы Мэделин слегка коснулись её локтя и замерли.  Наконец, то беспокойство последних дней начало превращаться во что-то более удовлетворяющее, чем пустое желание. В систему. В лестницу. В государство, которое держит руку у каждого затылка, разворачивает лица и говорит ему «Смотри.»  Да.  Он снова подумал о бумажной работе. О досье его соулмейта, неизбежно проходящем через эту бюрократическую машину. О где-то скрытой родственной душе, которую наконец довели до конца всех ее маленьких уловок и заставили стоять неподвижно достаточно долго, чтобы он смог ее увидеть. Эта мысль была настолько правильной, что у него запершило в горле.  Мэделин подошла ближе. — Милый, — сказала она, — ты смешиваешь несколько разных вещей.  Он тонко улыбнулся. — Правда? — Да, — она чуть наклонила голову и положила руку на спинку одного из стульев, стоявших между ними, не касаясь его, но и не слишком далеко.  — То, что ты описываешь, не невозможно. Требование к отчётности, расширение институционального контроля, более агрессивное применение мер по борьбе с мошенничеством, гражданские меры при доказуемом разрыве связи. Мы можем это продвинуть. Особенно если правильно подать это как защиту семьи.  Он прищурился. — Но? — Но, — согласилась она, — универсальная обязательная регистрация выглядит как государственное слежение. — Пауза. — И ты прекрасно знаешь, как это назовут твои враги. — Назовут это фашизмом, — продолжила Мэделин. — Скажут, что Воут хочет сделать учителей и врачей охотниками за соулмейтами. Скажут, что ты хочешь, чтобы испуганных молодых людей доставляли прямо к твоему порогу.  На секунду его охватило такое сильное желание, что ему стало почти неловко. Не к порогу — к себе. В кровать. В объятия. К алтарю. Невозможность побега. Мир, который соглашается, что нельзя удерживать то, что принадлежит ему.  Должно быть он как-то выдал свои мысли лицом, потому что взгляд Мэделин стал острее. — На самом деле ты хочешь легитимности, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы людям было выгоднее раскрыться, чем скрываться. Ты хочешь, чтобы институты поощряли открытость.  Она понизила голос. — И ты хочешь, чтобы твой соулмейт пришёл к тебе, думая, что он в безопасности, а не был притащен униженным каким-то муниципальным чиновником. Ты хочешь быть с ним… добрым.  Он ненавидел, что это она права.  Он отвернулся к окну.  Внизу Манхэттен блестел, плевался и полз. Где-то там учили детей прятать метки под рукавами. Деградация. — Надоело, что вся эта страна ведёт себя так, будто скрываться от соулмейта — это какая-то трагическая личная история, которую все должны уважать, — сказал он, упираясь рукой в стекло. — Это не смелость. Это болезнь. — Если у кого-то есть пара и она не зарегистрирована, учителя должны сообщать. Врачи должны сообщать. Университеты должны сообщать. Если метка есть, но не зарегистрирована — за человеком нужно следить в течение недели. Если был отказ — слушание и обвинения.  Мэделин смотрела на него в отражении.  Не паника. От паники она себя уже отучила много лет назад. Паника — для людей без стрежня. Учителя. Врачи. Университеты. Обязательная отчётность. Слушания. Федеральные стандарты. Всё это означало данные вне контроля Воут. Следы вне её управления. Базы данных, повестки, клерки, новые службы, которые будут за этим следить, помощники с лишним любопытством и недостаточным страхом. Слишком много мест, где старый манхэттенский файл может всплыть с аккуратной цифровой меткой. Слишком много мест, где Хью Кэмпбелл-младший перестаёт быть похороненной проблемой и снова становится реальным до того, как его снова закопают.  Она улыбнулась. — Есть более простые способы получить почти то же самое, — сказала она. — Например? — Федеральные пакеты стимулирования, привязанные к добровольной регистрации. Доступ к лечению при травмах и болезнях, обусловленные верификацией в реестре. Образовательные гранты для зарегистрированных соулмейтов. Программы родительского информирования. Пилотные проекты партнёрства с больницами в «дружественных» штатах. Административные штрафы за задокументированные случаи мошенничества. Этические комиссии по поводу громких отказов от пары. — Её рот чуть смягчился, когда она провела кончиками пальцев по его бедру. — Ты позволяешь сенаторам самим просить о более жёстких стандартах отчётности. Ты не задаёшь направление первым. Ты даёшь им умолять тебя о лидерстве.  Он вернулся к столу и снова открыл папку из Конгресса. Хоумлендер положил ладонь прямо на неё. Ему стало немного легче. Это шаг. Хотя бы ещё один. — Когда это наконец случится — когда мой соулмейт действительно найдется. Я не хочу больше этого цирка из фальшивок, посредников и мелких семейных разборок. Я хочу, чтобы его сразу передавали мне.  Больше никакого беспорядка, никакой дистанции, никаких маленьких закрытых уголков, где испуганные люди учат друг друга бежать от того, что им дано. Просто нужное досье в нужных руках, и связь будет подтверждена по всей цепочке. Ему это понравилось. Более чем понравилось. У него под ребрами что-то слегка напряглось.  Рано или поздно, думал он, его родственная душа поймет, что это не вопрос предпочтений. И когда это произойдёт, та/тот, кого так долго от него скрывали, наконец перестанет притворяться, что у нее/него есть что-то другое, помимо него.