Fledgling Fiends

Пенелопа проснулась в полусне от утреннего света, пробивающегося сквозь высокие окна их спальни, и слегка повернула голову, обнаружив макушку взъерошенной головы мужа, прочно устроившуюся в ложбинке её груди, а его рука собственнически лежала на её талии. Она чувствовала напряжение его челюсти там, где он прижимался к её рёбрам, и слышала, как глубокий, нарочито спокойный выдох вибрирует у неё на коже. — Дорогой, — сочувственно произнесла она, проводя рукой по мягким светлым прядям его волос. — Ты же знаешь, что нет никаких научных доказательств, что это действительно снижает уровень стресса, как бы часто ты это ни цитировал. Его приглушённый ответ: — Мфф… успокаивает меня… оставь меня… — был бы совершенно непонятен кому угодно другому, но годы совместной жизни научили её различать каждый его звук, каждый вдох и каждое движение, так что ей даже не нужно было разбирать слова, чтобы понять смысл. Это было одно и то же каждый раз. Что-то вроде: «Мне так спокойнее, оставь меня здесь». Она тихо усмехнулась, чувствуя его тепло и абсолютную абсурдность его искренности. — Ты совершенно невозможен, — пробормотала она ему в волосы. — Большинство мужчин хотя бы ждут, пока они нормально оденутся, прежде чем предаваться экзистенциальному отчаянию. — Не важно, — прозвучало едва различимое возражение. Она вздохнула, поднимая руку и устраивая его затылок у себя на ладони, большим пальцем мягко проводя по волоскам у шеи. Обычно собранный и уравновешенный, в последние недели он словно обнажился изнутри. Дебют Рен подкрался к ним с поразительной стремительностью, и как только дату её представления при дворе утвердили, Альфред погрузился в тревожную спираль, которая маскировалась бесконечными часами в кабинете — он проводил проверки почти каждого подходящего холостяка, постоянно инспектировал её платья на предмет слишком глубоких вырезов или плохо закреплённых швов, бормотал всё более абсурдные теории о хищнических наклонностях молодых аристократов и, что было самым нелепым, назначил Рен секретное кодовое слово на случай немедленного «спасения», за что она тут же отвесила ему шлепок и заявила, что их дочери не понадобится никакое «слово безопасности» для своего дебюта. — Она готова, — тихо сказала Пенелопа, целуя его в макушку. — Она — это ты и я в равной мере, Альфред. Она внимательная, упрямая, любопытная и добрая. С ней всё будет хорошо. — Она… не готова, — пробормотал он, утыкаясь ещё глубже ей в грудь. — Этот мир жестокий и полный развратных Бриджертонов. Пенелопа фыркнула. — Бенедикт тебе не мешает. Он издал неопределённый звук, и она едва заметно улыбнулась, вспоминая. Они получили его письмо спустя месяцы после выхода её книги. Это было, мягко говоря, неожиданно. Он не оправдывался за молчание, которое последовало после всей той истории, и не пытался защитить своё соучастие. Но он предложил нечто лучшее — объяснение и ответственность. Эти слова принесли ей тихое, почти незаметное спокойствие, о котором она и не подозревала, что всё ещё в нём нуждается. — Бенедикт исключение, — пробормотал он. Улыбка тронула её губы. — Ты ведёшь себя так, будто её собираются отдать волкам. — Так и есть, — мрачно сказал он, чуть приподнимая голову. — И у неё твоя улыбка. Та самая, от которой у мужчины всё внутри теряет опору. Она на мгновение замерла, застигнутая врасплох. Даже спустя все эти годы он всё ещё умел говорить так, что у неё чуть сжималось сердце. — Она умна, Альфред, — мягко сказала она. — И имеет полное право быть замеченной. Он посмотрел на неё снизу вверх тяжёлым, усталым взглядом, в котором пряталась бессонница. — Она слишком умна. А если никто не окажется достаточно хорош? — Не окажется, — просто ответила она. — Но в этом и есть мучение любви, разве нет? Позволить им выбирать. Позволить им падать. И верить, что они смогут подняться снова. Его лицо исказилось от этой мысли, и он с тихим, протяжным стоном снова уткнулся в неё. — Альфред, — она слегка потянула его за волосы. — Ты сейчас задохнёшься. — Тогда я умру счастливым человеком. Она рассмеялась, её грудь задрожала под ним. Она попыталась мягко отодвинуть его за плечо, но он только крепче сжал руки вокруг её талии. — Ты невозможен, — сказала она с нежностью. — И совершенно иррационален. — Ммм, — ответил он. Когда стало ясно, что ни рациональные доводы, ни мягкие уверения не способны сдвинуть с места её «гору-мужа» в состоянии тревоги, она вздохнула и снова запустила пальцы в его волосы. Он всегда чувствовал всё особенно остро, когда дело касалось их детей. И именно такие моменты напоминали ей, насколько нетрадиционным было их родительство. Они не воспитывали детей так, как требовало общество — с холодной формальностью и жёсткими ожиданиями. Нет, их дети были увидены, услышаны и поощрены. Им позволяли следовать своим увлечениям, свободно высказываться, даже если это заставляло Альфреда краснеть до ушей. Они были избалованы — да, в основном отцом, который был без ума от них и полностью находился у них «под каблуком». Но не испорчены: добрые, чуткие, уважительные к слугам и гостям. И самое главное — они никогда не сомневались в том, что их любят. Ее взгляд скользнул вниз по склону его спины к изгибу его подтянутых ягодиц, которые были видны чуть выше льняной простыни. — Ну, если я не могу достучаться до твоих мыслей… — пробормотала она. После этого она начала сползать вниз, мягко укладывая его на спину. Он неохотно отпустил ее руки, но не протестовал, когда ее губы коснулись его шеи, затем ключицы, груди, живота, а затем и нижней части тела. На этот раз его стон был слышен отчетливо. — Это научно необоснованно, — сказал он. — Тише, — прошептала она, глядя на него сквозь ресницы и крепко держа его за основание члена, прежде чем начать лизать теплый влажный путь к кончику. — Позволь мне позаботиться о тебе. И она так и сделала, и к тому времени, как остальные домочадцы проснулись, ее муж почувствовал себя чуть менее взволнованным, поэтому она ушла, поцеловав его и одарив тайной улыбкой, которая обещала, что она повторит все это завтра, если он сойдет с ума, что, зная его, было неизбежно.

***

Рен Деблинг изучала своё отражение в зеркале с одновременно отстранённостью и недоверием. Её затянули в переливающееся белое платье, которое при движении сияло, словно драгоценная жемчужина, а её глаза сверкали, как солнечные блики на воде. Талия казалась неправдоподобно тонкой, осанка — пугающе безупречной, а изящный вырез заставлял её чувствовать себя одновременно элегантной и слишком открытой взглядам. — Ты выглядишь восхитительно, — растроганно сказала её мать, убирая рыжеватый локон от её виска. — Правда. — Я выгляжу как кто-то другой, — возразила Рен. — Не как кто-то другой, — с улыбкой ответила мать. — Просто как новая версия себя. Всё ещё Рен. Просто… готовая расправить крылья. Рен тихо фыркнула от смеха, но в животе у неё всё трепетало так, словно она проглотила целую клетку птиц. Она никогда не представляла себя здесь — готовящейся предстать перед королевой, стоящей на пороге своего дебюта, когда всё светское общество вот-вот начнёт оценивать её так, словно она выставлена на ярмарке породистого скота. Её детство совсем не походило на детство большинства аристократических девушек. Она была тихим и наблюдательным ребёнком, склонным собирать насекомых в баночки, изучать вместе с отцом мхи в саду или проводить дни в комнатах, заставленных книгами, под терпеливым руководством постоянно сменявшихся учёных наставников — блестящих специалистов, которых её родители тщательно отбирали лично, хотя многие из них откровенно побаивались своих необычных учениц. Она могла переводить Цицерона и знала, как ориентироваться по созвездиям, но совершенно не представляла, как кокетливо обмахиваться веером или изображать интерес к мужчине, который искренне считал, что «женский ум» начинается и заканчивается вышиванием. Снизу доносился безошибочно узнаваемый звук тяжёлых шагов, мерно отбивающих по полу почти военный ритм. Её отец всё утро не мог усидеть на месте дольше минуты. Её мать вздохнула. — Он скоро протопчет траншею в полу. — Может, мне сбежать по лестнице для прислуги, пока папа не увидел меня в этом платье и не лишился чувств? — Честно говоря, если это платье способно лишить его чувств, то я закажу себе точно такое же, когда попрошу его пристроить к дому новое крыло библиотеки, — сухо заметила её мать. — Но если серьёзно, дорогая, он очень тобой гордится. — Он не гордится, — усмехнулась Рен. — Он в ужасе от того, что я выросла настолько, что могу посещать балы и даже выйти замуж. — И то и другое одновременно, — ответила её мать. — Таково проклятие отца, который очень, очень любит свою дочь. Они улыбнулись друг другу, и мать коснулась её щеки ладонью, словно пыталась запомнить каждую черту её лица. Ей всегда говорили, что умом она пошла в отца — её разум был острым, как скальпель учёного. Но вместе с тем она выросла в поразительно красивую молодую женщину, унаследовав от матери женственную фигуру, рыжевато-медные волосы и пронзительные голубые глаза. И она знала, что это одновременно радовало её мать и заставляло тревожиться. Мать очень редко рассказывала о своём прошлом, но своим примером научила всех детей одной простой истине: мир может насмехаться над умной девушкой, но умная девушка, знающая себе цену, вполне способна посмеяться над ним в ответ. — Ты ведь помнишь, — мягко начала её мать, — что светское общество не определяет твою ценность? Рен кивнула. — Ты напоминаешь мне об этом каждый день с тех пор, как я научилась ходить. — Хорошо. — Пенелопа смахнула с плеча дочери невидимую пылинку. — Значит, ты готова. В дверь постучали, и она тут же приоткрылась. — Можно войти? — раздался голос Ларк, которая уже наполовину оказалась в комнате. Шестнадцатилетняя, неисправимая романтичная натура и любительница падать в обморок от самых нелепых вещей, Ларк вплыла в комнату с мечтательным вздохом. — Ты выглядишь как павшая богиня из греческой трагедии, где героиня слишком совершенна для этого мира и потому обречена жить среди смертных. — Я выгляжу так, будто не могу нормально вдохнуть, — ответила Рен, дёргая корсаж платья. — Это часть очарования, — заявила Ларк, падая на кровать. — Судорожно хватать воздух ртом очень соблазнительно и сейчас чрезвычайно модно. Всё будет хорошо, главное — не упасть в обморок посреди реверанса. — Ты ненормальная. — Ты познакомишься с таким количеством красивых мужчин, что я буквально умираю от зависти, — продолжала Ларк, едва не подпрыгивая от возбуждения. — Высоких, широкоплечих, может быть, даже с кем-нибудь, кто свободно говорит на латыни. Клянусь, если среди них окажется хоть один с руками поэта и трагическим прошлым… — Папа утопит его в Серпентайне, — закончила за неё Рен, сдерживая улыбку. — Он такой неразумный, — простонала Ларк. — Стоило мне сказать, что мистер Фелтон, лакей, выглядел весьма привлекательным, когда подавал мне пудинг, как папа тут же перевёл его на другие обязанности и теперь отказывается пускать в столовую. — Ты имеешь в виду после того, как попросила третью порцию и с мечтательным вздохом произнесла: «Это самое романтичное событие в моей жизни»? — ответила мать своей дочери, состоящей, казалось, исключительно из вздохов и чувств, едва сдерживая улыбку. — Но ведь так и было! Рен рассмеялась и рухнула рядом с сестрой на кровать. Они лежали плечом к плечу, как в детстве, когда были уверены, что балдахин над кроватью превращает их в королев тайного королевства. — Ларк, ты безнадёжна. — Я полна надежд, — поправила её Ларк, слегка толкнув локтем. — Это разные вещи. Рен закатила глаза, затем поднялась и снова подошла к зеркалу, внимательно рассматривая своё отражение. Она едва узнавала девушку в стекле. Элегантная, утончённая, но всё же по-прежнему она сама. Мысли невольно устремились к вечеру: к толпе незнакомцев, бальным книжечкам, музыке, к возможности — пусть и совсем небольшой — что кто-то в этом зале посмотрит на неё и действительно увидит её. Не платье. Не причёску. А её саму. И всё же сердце продолжало гулко биться под тугим корсажем. — Я сумасшедшая, если так нервничаю? Ларк пожала плечами. — Вероятно. Но ты всегда была немного сумасшедшей. А все лучшие люди именно такие. Как раз в этот момент без стука в комнату ворвались их младшие сёстры-близнецы. — Рен надела платье с декольте! — громко объявила Спэрроу так, что их отец наверняка мог услышать это даже этажом ниже. — Очень даже с декольте, — с учёной серьёзностью уточнила Старлинг. — Это не платье с декольте, — возразила Рен, чувствуя, как вспыхивают её щёки, хотя всё же поспешно подтянула вырез повыше. — Даже Джей так сказал, — заметила Старлинг. Из коридора донёсся голос Джея. Он был их единственным братом и старшим из второй пары близнецов, что почему-то заставляло его считать себя официальным семейным защитником. — Я только сказал, что папе это не понравится! Он заявил, что поставит меня охранять двери бального зала! Позади него появилась Линнет — младшая в семье и, по общему мнению, единственный человек, который действительно всеми командовал. Она стояла, уперев руки в бока, с воинственным выражением лица. — Ты не страж порядка на балу, Джей. Перестань повторять за папой, как попугай. — Я заместитель папы, — обиженно пробурчал Джей. — Тебе девять лет, — отрезала Линнет. — И ты даже не умеешь сам завязывать галстук. — Я их не ношу! — Вот именно. Их мать, совершенно невозмутимая посреди этого хаоса, хлопнула в ладоши. — Довольно! Все вон отсюда. Немедленно. Ваша сестра не собирается отправляться на свой дебют в сопровождении целой орды маленьких проказников. Ларк задержалась у двери и, подпрыгнув, ещё раз внимательно оглядела Рен с головы до ног. — Ты выглядишь идеально. И если какой-нибудь мужчина окажется настолько глуп, что этого не заметит, я сама выйду за него замуж и превращу его жизнь в кошмар. — Романтично, — поддразнила её Рен. — Я многогранная личность, — ответила Ларк и отвесила театральный поклон. Постепенно все вышли из комнаты, и через несколько мгновений Рен услышала из холла безошибочно узнаваемый голос отца: — Я не драматизирую! Я принимаю превентивные меры! Когда она спустилась вниз, отец уже ждал её, словно человек, готовящийся сопровождать дочь не на бал, а на поле боя. Руки были скрещены на груди, челюсть напряжена, а взгляд метался между её лицом и платьем, будто он оценивал степень потенциальной угрозы. — Ты вовсе не обязана туда идти, — внезапно заявил он. — Ещё не поздно передумать. Мы можем переехать на побережье и вместе изучать морских птиц. Ларк, которая в этот момент развалилась на диване в гостиной с раскрытым романом на коленях, тяжело вздохнула. — А можно я пойду вместо неё? — Категорически нет! — немедленно раздался голос её отца из холла. — И если я найду в твоей комнате ещё хоть один из этих готических любовных романов с надписью «миссис Ларк Фелтон» на полях, я сожгу их все до единого! — Я тренировала почерк! — возмущённо крикнула в ответ Ларк. Их мать появилась как раз вовремя, чтобы схватить декоративную подушку с дивана и запустить ею в грудь мужа. — Прекрати угрожать литературным поджогом и позволь дочери дебютировать. — Я стараюсь, — пробормотал он, ловко поймав подушку. — Но одна собирается на бал, другая строит глазки прислуге, а остальные явно что-то замышляют. Я это чувствую. Джей, стоявший у камина, многозначительно прокашлялся. — Я ничего не замышляю, папа. Я готовлюсь. — К чему именно? — подозрительно спросила Пенелопа. — Быть телохранителем Рен, — совершенно серьёзно ответил он. — Папа разрешил. — Нет, я сказал, что ты можешь грозно смотреть на любого, кто будет слишком долго на неё пялиться, — поправил его Альфред. — А если кто-нибудь её коснётся? — Это я ещё не решил, — мрачно ответил отец. Линнет закатила глаза. — Вы все просто нелепые. Единственная разумная здесь — это я. — Сказала та, которая пытается научить кур делать реверансы, — напомнил ей Джей. — Мама говорит, что они благородные дамы! — возмутилась Линнет. Их мать устало вздохнула. — Если вы все не покинете эту комнату к тому моменту, как я досчитаю до трёх, и не дадите нам с вашим отцом провести несколько спокойных минут с вашей сестрой, то я поручаю бабушке Фезерингтон следить за вашим гардеробом весь сезон. Все четверо близнецов одновременно взвизгнули и мгновенно бросились врассыпную. Спэрроу тащила за собой Хоука, на которого каким-то образом уже был надет чепчик, а Старлинг пыталась пристегнуть к его спине крошечную игрушечную шпагу. Бедный старый пёс переносил всё это с видом существа, которое давно смирилось с тем, что достоинство в этом доме — безвозвратно утраченное понятие. Ларк показала язык, но всё же выпорхнула из комнаты, вероятно, отправившись писать в дневнике о бланманже, романтических страданиях и несправедливости строгой социальной иерархии. Вскоре в комнате остались только она, её мать и отец. Отец по-прежнему смотрел на неё с таким выражением, будто она собиралась отправиться не на бал, а в опасную экспедицию, от которой он когда-то отказался ради любви к её матери. Рен обняла отца за плечи. — Папа. Я хочу этого. — Я лишь говорю, дорогая, что если ты предпочтёшь остаться дома и читать о грибах… — Я хочу попробовать, — перебила она. — Я хочу узнать, найдётся ли где-нибудь человек, который будет смотреть на меня так же, как ты смотришь на маму. Это мгновенно смягчило его. Суровая линия губ дрогнула. — Что ж, — тихо произнёс он. — Да поможет им всем Бог. Он поцеловал её в лоб, а мать наблюдала за ними от дверей, скрестив руки на груди. В её улыбке смешались нежность и лёгкая грусть. — Ты дал ей кодовое слово, не так ли? Отец даже не попытался отрицать. — Если она скажет «казуар», я вытащу её из бального зала и усажу в карету раньше, чем её веер коснётся пола. Рен усмехнулась. — Я обязательно воспользуюсь им, если кто-нибудь скажет, что мне достались «чары моей матери». — Совсем не смешно, — проворчал отец, уже оглядываясь в поисках виски. Рен глубоко вдохнула, когда лакей распахнул парадную дверь. Настал день её дебюта. И если ей предстояло пережить его, вооружившись острым языком, поддержкой любящей матери, полудикой ордой братьев и сестёр и отцом, готовым сжечь половину Лондона ради её защиты, что ж… Пусть сезон начнётся.