Fledgling Fiends

Представление ко двору прошло гораздо лучше, чем она ожидала. Впрочем, справедливости ради, это лишь означало, что она не упала в обморок, как когда-то её тётя Пруденс во время собственного представления. Королева задержала на ней взгляд чуть дольше положенного, словно пыталась определить, достаточно ли Рен красива, чтобы представлять интерес, или же достаточно необычна, чтобы запомниться. Так или иначе, она коротко произнесла: — Приемлемо. После чего её внимание уже переключилось на следующую дрожащую дебютантку. Рен вывели из зала с невредимым сердцем и, что было почти чудом, всё ещё стоящей на ногах. По словам её матери, произнесённым с заметным облегчением, это был «полный успех». Однако первый бал сезона оказался уроком жестокого однообразия. Она прибыла туда, сияя от предвкушения. На ней было платье из павлинье-синего шёлка с вышитыми серебряными листьями, переливавшимися при каждом движении. На этом цвете настояла её мать. — Такой оттенок напоминает людям, что перед ними кто-то по-настоящему редкий, — сказала она. К сожалению, у светского общества была весьма странная реакция на всё редкое и необычное. Первые трое джентльменов, подошедших к ней, поспешили удалиться вскоре после того, как она осмелилась упомянуть свой интерес к опылению насекомыми и восхищение работами Каролины Гершель. — Надеюсь, ваши научные увлечения носят исключительно… разговорный характер? — с нервным смешком поинтересовался один особенно напыщенный лорд с тяжёлой габсбургской челюстью. — Нет, — ответила Рен. — Я намерена публиковать результаты своих исследований. Он исчез ещё быстрее, чем Хоук, когда близнецы пытались нарядить его в кружева и заставить подавать им чай во время послеобеденного чаепития. Дебютантки оказались ещё хуже. На их лицах красовались безупречно отрепетированные улыбки, но за ними скрывался холодный расчёт. К третьему светскому мероприятию улыбки исчезли вовсе. — Она сказала, что хочет публиковаться, — прошептала одна. — Как мужчина. — Она заявила, что не интересуется фортепиано, — добавила другая. — И даже не обучалась акварели. — Наверное, она бесплодна, — заметила третья и даже не потрудилась понизить голос. К концу каждого вечера Рен возвращалась домой всё более молчаливой. Её бальная книжечка оставалась удручающе пустой, мать выглядела расстроенной, отец — подозрительно довольным, а тот огонёк надежды в её груди постепенно тускнел. — Им совершенно не важно, что я читаю и думаю, — жаловалась она матери, снимая перчатки. — Их волнует лишь то, что я не рисую цветы, а изучаю их. Мать опустилась рядом с ней на колени и взяла её за руки. — Ты необыкновенная, Рен. Я бы отдала всё на свете, чтобы обладать такой смелостью в твоём возрасте. Рен подняла на неё взгляд. — А ты когда-нибудь чувствовала себя чужой среди остальных? — Постоянно, — горячо ответила мать. — До тех пор, пока не встретила твоего отца. Да и после этого мне пришлось учиться принимать любовь к себе такой, какая я есть на самом деле. Слова матери вновь подарили ей надежду. В своей семье она всегда знала, что такое любовь. Брак её родителей был доказательством того, что настоящее, глубокое принятие существует. И она не была согласна ни на что меньшее. — Тогда я просто подожду человека, который сможет сделать то же самое. К сожалению, джентльмены светского общества не получили этого сообщения и к балу в Хенли. За вечер её представили шестерым молодым джентльменам. Первый отметил её «благородный лоб», а затем заметно побледнел, когда в ответ она процитировала отрывок из медицинского трактата о женской анатомии. Второй был красив, обаятелен и обладал очаровательными ямочками на щеках, но исчез сразу после того, как она упомянула исследования ископаемых останков. К четвёртому джентльмену она уже перестала стараться. Когда он поинтересовался её увлечениями, она мило улыбнулась и ответила: — Реконструкцией птичьих скелетов. И сделала это исключительно ради удовольствия наблюдать, как он нервно дёрнулся. После этого она перебралась к краю зала с бокалом лимонада в руке, переполненная смирением и лёгким разочарованием во всём человеческом роде. Именно тогда она увидела её. Девушка стояла возле дверей, ведущих на террасу. Веер был наполовину поднят, а взгляд спокойно скользил по толпе, словно она наблюдала за разворачивающейся на сцене трагедией. Она была высокой, с сияющей смуглой кожей и тёмными кудрями, уложенными в высокую причёску. Её платье выглядело красивым, но без лишней вычурности. И во всём её облике читалось такое откровенное отсутствие восторга от происходящего, что Рен мгновенно прониклась к ней симпатией. Их взгляды встретились через весь зал. Девушка вопросительно приподняла бровь. Рен ответила тем же и направилась к ней. Они встретились возле стола с прохладительными напитками, обе старательно делая вид, что вовсе не оставили своих компаньонок без присмотра. Рен осторожно улыбнулась. — Случайно не нашли способ скрывать от окружающих, что вы умнее всех присутствующих? — спросила она. — О да. Нужно просто неподвижно стоять в углу и избегать зрительного контакта. Так безопаснее — пусть думают, что ты всего лишь застенчива. Другая девушка рассмеялась — тепло, искренне, и от этого смеха напряжение в груди Рен заметно ослабло. — Я Рен Деблинг, — сказала она, протягивая руку. — Люблю мох, птиц и политическую сатиру. Девушка широко улыбнулась. — Аманда Крейн. Я предпочитаю орхидеи, стрельбу и книги, которые мне читать не положено. — Думаю, мы прекрасно поладим. Так и произошло. Следующий час они провели вместе, потягивая лимонад и обмениваясь язвительными замечаниями о светских ритуалах, разворачивавшихся вокруг них. Как оказалось, для Аманды это был уже третий сезон. Она ещё не успела окончательно разочароваться в обществе, но уже успела накопить достаточно опыта, чтобы не питать особых иллюзий. По её собственным словам, её давно окрестили «серой мышкой», и она носила этот ярлык с откровенной гордостью. — Лучше быть серой мышкой, чем вьющимся плющом, который только и делает, что цепляется за кого-то другого, — с удовольствием заявила Аманда. — По крайней мере, стены прочные. А плющ без опоры просто обвисает. Рен рассмеялась. — Мне постоянно говорят, что я слишком пугающая. Слишком много фактов. Слишком мало хихиканья. — Боже правый. Девушка с собственным мнением? Это необходимо немедленно пресечь. Они обе расхохотались. И впервые с момента своего дебюта Рен почувствовала настоящую радость — радость от того, что наконец встретила человека, который не смотрел на неё как на странное диковинное создание. Они заговорили об орхидеях, и Аманда рассказала о работе своего отца-ботаника. — Он помешан на гибридизации, — сказала она. — Наша оранжерея наполовину напоминает джунгли, наполовину — лабораторию. Сейчас он мечтает вывести цветок, который распускается только под светом звёзд. Глаза Рен загорелись. — Это одновременно невероятно поэтично и совершенно непрактично. Мне уже нравится эта идея. Аманда улыбнулась. — Я знала, что понравится. Они заговорили о любви, о той самой любви, которая была у их родителей и которую каждая из них надеялась однажды обрести. Аманда призналась, что не видела подобного в первом браке своего отца с её родной матерью, которая умерла, когда она была ещё ребёнком. — Но моя мачеха оказалась гораздо замечательнее, чем я могла когда-либо мечтать, — сказала она. — Её зовут Элоиза. Она невероятно умная, любящая, а ещё ужасно упрямая и грозная. Правда, всё это исчезает, стоит ей открыть книгу твоей матери. Рен удивлённо нахмурилась. — Книгу моей матери? — Ты ведь сказала, что твоя фамилия Деблинг, верно? Твоя мать написала «Взлелеянная, а не укрощённая»? Рен кивнула. — Это одна из самых любимых книг моей мачехи. Хотя после каждого прочтения она становится ужасно тихой и эмоциональной. Но любит её настолько, что назвала мою младшую сестру Пенелопой в честь своей любимой писательницы. Рен невольно улыбнулась. Она знала, что её мать написала «Взлелеянная, а не укрощённая» — тихую, пронзительную историю, которая особенно откликнулась тем, кого общество привыкло не замечать. Героиня романа всю жизнь старалась говорить тише, занимать меньше места и становиться удобнее для окружающих. Во многих отношениях это была именно та история, которую могла написать только её мать. Но образ её упрямой и грозной мачехи совершенно не вязался с человеком, которого могла бы настолько тронуть подобная история. Что-то здесь не сходилось. Однако Рен лишь слегка пожала плечами, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Что ж, моя мама действительно умеет обращаться со словами. Когда бал подошёл к концу, Аманда повернулась к ней с заметной нерешительностью. — Знаю, это может показаться слишком смелым, но… не хотела бы ты как-нибудь прийти к нам на чай? У меня не так много… вернее, совсем нет друзей. Рен улыбнулась без колебаний. — Я бы очень этого хотела. Правда. Они обменялись адресами и пообещали писать друг другу. И домой Рен возвращалась сияющей от счастья.

***

В тот вечер дочь с восторгом пересказывала всё произошедшее им с Альфредом во всех подробностях. Рассказывала о своей новой подруге Аманде, её остроумии, любви к книгам, оранжерее её отца и нелепых правилах светского общества. Она говорила так оживлённо и счастливо, что Пенелопа просто не находила в себе сил её перебить. Пока не прозвучала фамилия: — Крейн. Пенелопа побледнела. Альфред, до этого полулежавший в кресле с Хоуком у ног и бокалом бренди в руке, тут же выпрямился. — Крейн? — осторожно переспросил он. — Её отец случайно не сэр Филлип? — Да! — просияла Рен. — Он ботаник. Думаю, вы бы прекрасно поладили. Аманда пригласила меня на чай. Можно мне поехать? Лицо Пенелопы, должно быть, стало совершенно бескровным, потому что её наблюдательная дочь тут же это заметила. — Мама? Ты хорошо себя чувствуешь? — Крейн… — тихо повторила Пенелопа. — Тогда получается, Аманда… — медленно начал Альфред и посмотрел на жену. — Дочь Марины, — прошептала Пенелопа. — Которую воспитала Элоиза. Рен удивлённо моргнула. — Вы знакомы с их семьёй? — Уже нет, — тихо ответила Пенелопа. — Это… проблема? — осторожно спросила Рен. Долгое время Пенелопа ничего не отвечала. Только когда рука мужа нашла её ладонь на подлокотнике кресла, она слегка сжала его пальцы в ответ. Затем поднялась, подошла к книжному шкафу и достала с полки свою книгу. — Мой роман, — начала она, — никогда не был просто историей. Правда ждала слишком долго. И теперь Пенелопа была готова рассказать Рен всё. — Я написала его для самой себя, — продолжила она. — Это история женщины, которая потерялась, а затем была найдена вновь. История мужчины, который увидел её тогда, когда никто другой не замечал. Который полюбил её не вопреки её шрамам, а вместе с ними. Рен внимательно посмотрела на неё. — Это… о вас с папой? — Да. Но начинается эта история задолго до него. И тогда Пенелопа рассказала ей всё. О своей дружбе с Элоизой. О том, как росла рядом с Бриджертонами. О том, как чувствовала себя невидимой для окружающих, существуя по-настоящему лишь под маской леди Уистлдаун. О своих отношениях с Колином. О скандале с Мариной и чувстве вины, которое она до сих пор несла из-за её смерти. О том, как после раскрытия её личности Элоиза и остальные Бриджертоны больше не захотели иметь с ней ничего общего. Когда рассказ подошёл к концу, глаза Пенелопы были полны слёз. — Я не знаю, захочет ли Аманда продолжать дружбу с тобой, когда узнает, кто я такая, — тихо призналась она. — Элоиза была моей лучшей подругой. Пока я не стала её врагом. Рен немного помолчала. — Ты хотела причинить ей боль? — Нет, — ответила Пенелопа, и голос её дрогнул. — Но всё равно причинила. Она опустила взгляд. — Уже не имело значения, что я была молода, напугана и искренне верила, что поступаю правильно. Для неё это ничего не изменило. Пенелопа тяжело сглотнула. — Она так и не смогла меня простить. — Мама, — мягко сказала дочь, беря её за руку. — Я не уверена, что это правда. Она восхищается твоими работами. Она даже назвала свою дочь в твою честь. Пенелопа резко подняла взгляд. — Что? — Младшую сестру Аманды. Её зовут Пенелопа, — повторила Рен. — В честь тебя. Пенелопа медленно покачала головой. Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное. — Нет… это невозможно. Элоиза… она бы не… — голос сорвался, утонул в неверии. Воспоминания вспыхнули обрывками: смех в гостиной Бриджертонов, шёпот за веерами на балах, лицо Элоизы, искажённое болью и предательством, когда правда раскрылась. Последовавшая тишина. Отдаление. Полное исчезновение из её жизни. — После всего, что было… Дочь сжала её ладонь. — Возможно, не всё потеряно. Пенелопа не была уверена, верит ли в это сама. И не была уверена, что не верит. Со стороны раздался тяжёлый вздох. Она обернулась к мужу. Альфред сидел с закрытыми глазами, словно пытался пережить происходящее силой воли. — Чёрт возьми, — пробормотал он. — Как будто этот сезон и без того недостаточно утомителен. Рен закатила глаза. — Да, папа. Чёрт возьми, действительно. Пенелопа почти рассмеялась. Почти. Рен поднялась и разгладила складки платья. — Я всё же хотела бы принять приглашение Аманды на чай, — сказала она с лёгкой тревогой, но в её голосе уже звучала решимость. — Похоже, она пока не знает о вашем с её матерью прошлом. По крайней мере, не знает всего. Пенелопа кивнула. — Ты заслуживаешь честности. И если она действительно твоя подруга, она тоже её заслуживает. — Она будет ею, — уверенно ответила Рен. — А если нет, значит, она никогда по-настоящему ей и не была. Потому что ты права, мама: подлинное принятие — это не только про истории любви. И в этот момент Пенелопа поняла, что её дочь — странная, блестящая, смелая — стала всем тем, кем она сама когда-то мечтала быть.

***

На следующий день Рен написала письмо. Дорогая Аманда, Спасибо за приглашение. Я с радостью приду на чай. Но есть кое-что, что мне необходимо тебе рассказать. Это касается наших семей. Я надеюсь, что это не изменит твоего мнения обо мне, но если изменит — я пойму. Просто я считаю, что правда имеет значение, особенно когда речь идёт о дружбе. Искренне твоя, Рен Деблинг Теперь она больше не была просто человеком, пытающимся пережить светский сезон. Она стала человеком, который намеревался исцелить прошлое.