Fledgling Fiends

Комната её детства казалась ей чужой. Всё было на своих местах, как и всегда. Телескоп у окна стоял там же, куда она поставила его в десять лет, всё ещё направленный на звёзды, словно тоже ждал этой ночи. Бледно-голубое покрывало, которое Ларк уверяла, что подходит к её глазам, было аккуратно разглажено на кровати, а знакомая стопка романов на подоконнике оставалась рядом, как старые друзья, которые никогда не торопили её взрослеть. Она лежала под одеялом, одна рука покоилась на животе, который предавал её тысячей странных трепетаний — это были не бабочки. Скорее летучие мыши: тревожные, чуткие, кружащиеся с инстинктивным ощущением перемен. Завтра она выйдет замуж за Эдмунда Бриджертона. И она хотела этого. О, она хотела этого всем своим существом, каждым упрямым уголком сердца. Эдмунд был не просто хорошим и добрым — он был умён так, что её собственный разум встречался с ним на равных. Он заставлял её смеяться до потери самосознания. Он задавал вопросы, о которых никто другой не думал, и терпеливо ждал её ответов. Он никогда не пытался усмирить её идеи — только расширял их. Он смотрел на неё так, словно она была самой захватывающей загадкой в его жизни и он собирался посвятить ей всю свою. Он заставлял её чувствовать себя прекрасной — и умом, и телом. Он был… Тук-тук. Тихий стук заставил её резко сесть. — Рен? — голос матери. — Можно войти? — Да, конечно. Её мать вошла с небольшим подносом, на котором стояли две кружки тёплого молока. Над ними поднимался лёгкий пар, закручиваясь мягкими спиралями. Один только запах — сладковатый, с едва уловимой ноткой мускатного ореха — мгновенно вернул её в детство, в те ночи, когда сон не приходил, а мама появлялась точно так же. Утешая. Всегда зная, что ей нужно, ещё до того, как она сама успевала это понять. — Я подумала, что ты слишком волнуешься, чтобы уснуть, — сказала мать с мягкой улыбкой, ставя поднос рядом. — Раньше это всегда помогало. Рен без колебаний взяла тёплую кружку, её пальцы на мгновение коснулись пальцев матери. — Спасибо. Это идеально, — тихо сказала она. Знакомый запах, эта спокойная забота, сам ритуал — всё это вдруг обрушилось на неё осознанием, что, возможно, это последний раз, когда мама приносит ей тёплое молоко на ночь. Потому что после завтрашнего дня всё изменится. У неё будет другой дом. Другая жизнь. Она крепче обхватила кружку ладонями. Мать села рядом на край кровати и провела рукой по покрывалу — скорее чтобы успокоить себя, чем что-то поправить. Долго смотрела на Рен, так же, как когда-то смотрела перед сном, укрывая её одеялом и заботливо подтыкая края. Словно старалась сохранить этот момент в памяти, спрятать его в особый уголок души, чтобы возвращаться к нему всякий раз, когда будет слишком сильно скучать по дочери. — Я не могу описать, как горжусь тобой, — сказала она, и голос её дрогнул от чувств. — Ты выросла именно такой, какой я всегда надеялась тебя увидеть. И даже больше. А Эдмунд… — её улыбка стала особенно тёплой. — Он любит тебя. Это видно в каждом его взгляде. И, если честно, мне кажется, он единственный мужчина во всей Англии, который действительно тебя достоин. Рен быстро заморгала, пытаясь сдержать подступающие слёзы. — Правда так думаешь? — Я не думаю. Я знаю, — уверенно ответила её мать. — И я знаю, что ты тоже любишь его. Поэтому мне хочется, чтобы ты чувствовала себя… подготовленной. У Рен неприятно перевернулся желудок. Этот тон она знала. Осторожный. Тот самый, которым обычно начинались разговоры о неловких вещах вроде женских циклов или о том, почему не стоит спорить об эволюции с викарием на глазах у всего прихода. — Я подумала, что нам стоит немного поговорить… о первой брачной ночи, — продолжила её мать с поразительной деликатностью, хотя выражение её лица заставило Рен выпрямиться и мысленно приготовиться к разговору, которого, она подозревала, уже не избежать. Она тут же сделала большой глоток тёплого молока и едва не обожгла себе горло. — О. — Не потому, что я сомневаюсь, что Эдмунд будет обращаться с тобой иначе как с величайшей заботой и нежностью… потому что не сомневаюсь, — поспешно добавила её мать, словно заранее стараясь развеять все возможные тревоги. — Он тебя обожает. И, если честно, подозреваю, что сам будет совершенно растерян. Рен нервно рассмеялась. — Это… неожиданно успокаивает. Её мать долго смотрела в свою кружку, прежде чем глубоко вдохнуть и расправить плечи с решимостью женщины, которая собирается обсудить нечто крайне смущающее ради всеобщего блага. — Сначала может быть немного больно, и, возможно, не очень комфортно, но это проходит. Рен внимательно посмотрела на мать, озадаченная. Это совсем не звучало как воспоминание о чём-то тёплом или приятном. Если уж на то пошло, её мать выглядела так, словно вспоминала какой-то весьма неудачный несчастный случай. — Но это также может быть… — её взгляд вдруг затуманился. Стал мечтательным и сияющим, таким, каким Рен привыкла его видеть. — Очень приятным. Для женщин тоже, я имею в виду. Твой комфорт имеет значение. И то, чего хочешь ты, тоже имеет значение. Не бойся говорить о своих желаниях. Или о том, что приносит тебе удовольствие. Рен почувствовала, как у неё запылала шея. — О… Мать серьёзно кивнула. — Да. Нужно говорить. А если это слишком сложно, можно найти другой способ объясниться. Что-то символическое. Например, ленту или жест. — Ленту? — переспросила Рен, не вполне уверенная, что расслышала правильно. — Иногда, — задумчиво подтвердила мать, всё ещё избегая её взгляда, — доверие и умение отпустить контроль обладают огромной силой, дорогая. Когда ты рядом с человеком, который этого заслужил… с человеком, который причинит тебе боль только так, как ты сама того желаешь… нет ничего постыдного в том, чтобы расслабиться. Показать, что приносит тебе радость. Или позволить ему это показать. Теперь её голос звучал почти благоговейно, словно она цитировала священное писание. Рен уставилась на мать, чувствуя, как до неё начинает доходить нечто весьма тревожное. Она прищурилась. — Ты сейчас говоришь об отце, да? Мать вскинула голову. — Что? Нет! Не напрямую. — Именно о нём! — ахнула Рен в ужасе. — Боже мой. Именно о нём. Ты только что провела со мной разговор о брачной ночи, и весь он был про тебя и папу. — Я пыталась помочь! — защищаясь, сказала её мать, покраснев от воротника до самой линии роста волос. — Я хотела, чтобы ты была лучше подготовлена, чем я в первый раз. Который, надо сказать, не был… — Я не хочу этого знать! — Рен накрыла лицо подушкой. — Пожалуйста. Умоляю тебя. Остановись, пока я не погибла прямо у тебя на глазах. Придётся довольствоваться тем, что я прочитала в учебниках анатомии. — Что ж, могу заверить, что они… несколько неполны, — прокашлялась её мать. — Суть в том, что вы любите друг друга. Уже одно это сделает ваши отношения прекрасными. Затем послышался шорох юбок, когда она встала и поспешно направилась к двери. Когда она уходила, демонстрируя робость и смущение, Рен тихонько крикнула ей вслед: — Это самый травмирующий подарок, который мне когда-либо доставался. Приглушенный голос ее матери снова донесся из-за двери: — Постарайся поспать, дорогая. Сон? Она не была уверена, чувствует ли она теперь больше нервозности или больше волнения, но определенно, травма осталась сильнее. Она снова потянулась за молоком и вздохнула: — Никто не предупреждал, что накануне свадьбы могут быть зашифрованные послания о лентах.

***

Первое, что заметила Рен, открыв глаза, — это тишина. Не было шагов её сестёр и брата, стучащих по коридору, звона кастрюль повара, лая собаки или криков возмущённых кур, протестующих против, по их мнению, некачественного завтрака. Только редкая, совершенная тишина, которая, казалось, окутывала утро покоем, словно даже сама природа остановилась, чтобы признать наступление дня. День её свадьбы. Она медленно поднялась, свесила ноги с края кровати и встала босиком на деревянный пол. Руки у нее были тверды, но дыхание немного дрожало. Не от страха. Просто от тяжести всего происходящего. От радости. От перемен. Глядя на бледное утреннее солнце, пробивающееся сквозь занавески, она знала, где он будет. Ей даже не нужно было думать. Тропинка за садом вела к небольшой каменной оранжерее — месту, которое теперь больше напоминало заросший сад, чем строение. По краям старых стеклянных панелей разросся мох, а полевые цветы давно захватили гравийную дорожку. В детстве Рен казалось, что это её собственный замок принцессы. Царство знаний и красоты, где черенки стояли в подписанных банках, а солнечные лучи, проходя сквозь старые стёкла, рассыпались радужными бликами. Он научил её там всему. Как правильно вести наблюдения. Названиям корней и крошечных диких созданий, которых большинство людей никогда даже не замечало. Но главное — он научил её видеть мир. Научил задавать вопросы. Научил понимать, что она имеет значение в мире, который постоянно твердил девочкам обратное. Он никогда не говорил этого вслух. Никогда не произносил громких речей о феминизме или бунте. Просто вручал ей необходимые инструменты так, словно поступить иначе было бы совершенно нелепо. Если бы она родилась у другого отца — такого, который считал бы её ум помехой, который переживал бы о её перспективах замужества больше, чем поддерживал её учёбу, — она даже не знала, кем могла бы стать. Не такой. Не Рен. Не той женщиной, которая никогда не соглашалась на меньшее, чем полное принятие, и теперь была готова шагнуть в новую жизнь. Но благодаря ему у неё было всё. Дверь оранжереи тихо скрипнула на петлях. Её отец стоял внутри спиной к ней, всё ещё в домашнем халате. Он не ухаживал за растениями и ничем не занимался. Просто стоял и смотрел на утренние лучи, льющиеся сквозь стеклянную крышу, будто мир на мгновение перестал двигаться, а он не знал, как заставить его тронуться снова. Она не хотела его пугать, но всё же тихо позвала: — Папа? Он обернулся и широко улыбнулся, но недостаточно быстро, чтобы скрыть, как дрогнуло его горло. Мягкий утренний свет подчёркивал тонкие морщинки вокруг глаз и отражался в едва заметной влаге слёз, которым он ещё не позволил пролиться. — Доброе утро, птенчик, — выговорил он, и голос предательски дрогнул на последнем слове. Её сердце одновременно сжалось и переполнилось теплом. Она быстро подошла к нему и обняла за талию, прижавшись щекой к такой знакомой груди. Только сейчас она поняла, насколько всё ещё нуждалась в этом чувстве. В этом безопасном, успокаивающем биении сердца её отца. Он крепко обнял её в ответ, положив ладонь ей на затылок, как делал, когда она была ребёнком. — Я выхожу замуж, папа, а не заразилась фитофторозом, — пробормотала она ему в грудь, и слова прозвучали слегка приглушённо. Он тихо фыркнул от смеха, и в этом звуке всё ещё слышалась влажная дрожь. — Я теряю свою лучшую помощницу. Она чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо. — Переживёшь. У тебя всё ещё есть Линнет. Она ведь обожает считать, что знает больше всех остальных. Он драматично вздохнул. — Да, но она испытывает слишком нездоровый восторг от препарирования. Мне нужна помощница, а не гремлин со скальпелем. Рен усмехнулась. — Перед отъездом я выдам ей планшет для записей и какую-нибудь должность. Она ведёт себя гораздо лучше, когда считает, что всеми руководит. Он подвёл её к старой скамье возле апельсинового дерева — той самой, где когда-то подкупал её засахаренными сладостями, чтобы она спокойно сидела во время его лекций. Словно она и без того не впитывала каждое его слово и каждый факт. Ей никогда не нужны были подкупы, только он. Она думала, что они просто посидят рядом, стараясь удержать последние мгновения перед тем, как всё изменится. Но вместо этого он снял с деревянной полки за своей спиной толстый журнал в кожаном переплёте и положил его ей на колени. — Что это? — Твой полевой дневник, — просто ответил он. Она открыла его. Страницы были исписаны заметками. Зарисовками. Наблюдениями. Датами. Некоторые записи были сделаны аккуратным, ровным почерком. Другие — торопливыми каракулями, словно он боялся что-то забыть. «6 июля, 4:14 утра. Объект издал первый крик. Лёгкие сильные. Исключительная решительность. Вокализация напоминала пение крапивника — чистая, пронзительная и удивительно мелодичная для новорождённого. Получила имя Рен (Troglodytes aedon) . Подходящее название для столь маленького и чудесного создания». «1 месяц, 15 дней, 14:26: Зафиксирована первая улыбка. Мать утверждает, что событие было вызвано нарушением пищеварения. Однако как главный учёный этого дома, я придерживаюсь мнения, что это было проявлением выдающейся способности к юмористической эмоциональной реакции на визуальный стимул (то есть на меня). Улыбка была кривоватой, беззубой и сопровождалась совершенно недвусмысленным зрительным контактом. Заключение: ранние признаки развитого эмоционального интеллекта. (Кроме того, она любит меня больше всех. Теперь это официально задокументированный факт.)» «3 месяца, 2 дня, 11:32: Первый случай намеренной вокализации, не связанной с плачем, произошёл, пока объект удобно располагался у меня на коленях, а я усердно работал над хозяйственными книгами поместья. Была произведена серия звуков: „ба-да-ба-ба“, которую я твёрдо считаю её первой попыткой сложной речи. Пенелопа настаивает, что это был бессмысленный лепет, однако я обнаружил отчётливую слоговую структуру, тональные вариации и то, что интерпретирую как раннюю критику бесконечного однообразия отчётов об урожайности и подсчёте скота. Заключение: объект является лингвистическим вундеркиндом. Высока вероятность публикации первой научной работы к трём годам. (Мать по-прежнему настроена скептически. Время докажет мою правоту.)» «1 год, 6 дней, 12:10: Стояние без поддержки — 7,3 секунды до гравитационного поражения. Восстановление мгновенное, сопровождается смехом; необычайная устойчивость для столь малого субъекта. Несмотря на падение в куст гортензии, слёз не наблюдалось. Вместо этого предпринята повторная попытка “старта”, с размахиванием рук в том, что я назвал “методом Рен”. Когнитивная заметка: все растения, участвовавшие в инциденте, были названы “Ай”. Признак гениальности? Возможно.» «3 года, 4 месяца, нечеловеческий час 1:17 ночи: Спонтанно прочитала лекцию новорождённой сестре о жизненном цикле бабочек, надев мой слишком большой полевой сюртук поверх ночной сорочки. Объявила себя “главным учёным по природе”. Я немедленно подал в отставку. Её точность: 60%. Её уверенность: 110%. Примечание: это может быть начало научной династии.» «7 лет, 3:42 дня: Настояла на проведении собственного эксперимента: “Могут ли семена прорастать быстрее, если с ними ласково разговаривать?” Гипотеза: да, если использовать добрый голос и пообещать их не съесть. Контрольные переменные? Отсутствуют. Научный метод? Причудливый. Но подсолнух действительно пророс за 4 дня вместо 7. Примечание: эмоциональная эмпатия и научное любопытство проявляются одновременно.» «11 лет, 21:20: Сегодня она спросила, может ли однажды публиковаться под своим именем. Я заверил её, что, конечно, может. Она сказала: „Хорошо. Тогда я подпишу это как Рен Деблинг, Первооткрыватель Всего“. Примечание: я начинаю подозревать, что она может превзойти меня. Это одновременно восхитительно и глубоко несправедливо, но я навсегда запомню выражение её глаз сегодня вечером.» «15 лет, 8:49 утра: Представила мне полностью каталогизированную коллекцию прессованных альпийских растений из нашей летней поездки. Каждое подписано, датировано и снабжено перекрёстными ссылками. Я плакал. Она сделала вид, что не заметила. Также сегодня: она исправила моё латинское произношение. Дважды. На вопрос, нужна ли ей помощь в исследованиях, она ответила: „Нет, спасибо, папа. Но я дам тебе знать, если мне понадобится стажёр“. Заключение: она переросла моё обучение, но не моё восхищение. Я никогда не был так горд.» Там были прессованные цветы, крошечные отпечатки пальцев, прядь волос, приклеенная в угол страницы, маленькие детские рисунки, которые он тщательно подписывал, как профессиональные схемы. Это был не просто дневник, а пожизненное исследование отцовской любви. Она перелистывала страницу за страницей, потрясённая заботой, постоянством и всепоглощающей гордостью за каждый, казалось бы, незначительный момент её жизни. — Я веду его с самого дня твоего рождения, — сказал отец хриплым голосом. — Не только потому, что ты мой ребёнок. Но потому что я хотел доказать, что каждый твой вдох — это чудо. Что твои мысли, твои вопросы, твои неровные рисунки… всё это имеет значение. Мне нужно было, чтобы ты это знала. Рен уже не могла сдержать слёз. Они тихо скатывались по щекам, пока она смотрела на жизнь, прожитую через глаза её отца. — Я ничего важного не сделала, — прошептала она. — Ты — моё наследие, Рен, — сказал он, убирая прядь её волос с такой нежностью, что это разрывало сердце. — Самое прекрасное и удивительное, что мне когда-либо было позволено изучать. Моё истинное достижение. Она плакала, прижимая дневник к груди. — Спасибо, — выдохнула она сквозь слёзы. — Я люблю тебя, папа. Я так тебя люблю. Он поцеловал её в лоб, задержавшись. — И я тебя, моя голубка. Всегда. А теперь иди и сделай остальную жизнь такой же яркой, какой ты была с самого первого дня. И когда она вышла из оранжереи, ей не казалось, что она что-то оставляет позади. Ей казалось, что она уносит всё это с собой.

***

Рен стояла у входа в притвор часовни, пытаясь взять себя в руки. В волосах — запах прессованных цветов, на ней — вес свадебного платья из серебра и кружева, которое казалось нереальным. За дверями уже слышался едва уловимый шелест гостей, рассаживающихся по скамьям. Тишина ожидания внутри каменной часовни вибрировала, как живое существо. Все её чувства обострились, и каждая мысль была пропитана пониманием: это происходит сейчас. Аманда несколько мгновений назад ускользнула вперёд, чтобы занять своё почётное место, оставив её наедине с матерью, которая выглядела ослепительно в своём лавандовом платье. Уже не та девушка-«тихоня» из прошлого и не просто любящая мать большого, шумного семейства, а нечто большее. Женщина, которая отпускает — и от этого становится только сильнее. — Мама, — прошептала Рен, голос предательски дрогнул. — Ты в порядке? Мать мягко улыбнулась, и в её глазах уже блестели слёзы. — Буду, дорогая. В тот момент, когда будешь ты. Рен наклонилась и коснулась лбом её лба — так, как они делали, когда она была маленькой и расстроенной, когда нуждалась в опоре; та девочка, которая сворачивалась у матери на коленях после «Страданий юного Вертера» и спрашивала: — Мама, у всех бывает счастливый конец? Мать крепко обняла её и ответила: — Не всегда, моя любовь. Но я обещаю, у тебя будет. И она сдержала это обещание. Во многих смыслах, больше, чем Рен могла сосчитать. — Спасибо, — прошептала Рен, возвращаясь в настоящее. — За всё. За то, что позволила мне быть такой, какая я есть. — Как будто кто-то мог бы тебе помешать, — тихо рассмеялась мать. — И я невероятно счастлива, что мне довелось это видеть. Я не могу быть более гордой тем, что я твоя мать. — Она убрала выбившийся локон с её щеки. — Я люблю тебя сильнее, чем могу выразить словами, Рен. А это многое говорит, учитывая, что я писательница. Они ещё немного держались друг за друга, а затем сзади раздался знакомый, чуть хриплый голос: — Ну что, готовы, голубка? Рен обернулась и увидела отца у дверей часовни. Он был одет в тёмно-зелёное, выглядел одновременно собранным и совершенно разобранным. Глаза покраснели, руки сцеплены за спиной так, словно он не знал, куда их деть. Воплощение человека, который сейчас отдаёт своё сердце и делает вид, что всё в порядке. — Я была готова, — сказала она, беря его под руку, — пока не увидела тебя таким. Он коротко усмехнулся и прочистил горло. — А я-то думал, что неплохо держусь. — Ты еле справляешься. Он сжал её руку. — Это потому что ты выглядишь ослепительно, и я не знаю, как довести до алтаря своё чудо и при этом не развалиться. Она попыталась не расплакаться снова, и вместе они шагнули вперёд через распахнутые двери. Звук струнного квартета наполнил часовню, которая была украшена цветами из садов Бриджертонов и оранжерей Деблингов и Крейнов, символизируя союз. Рен оглядела лица в скамьях. Бриджертоны сидели ближе к алтарю: Вайолет вытирала глаза платком, Энтони только что вернулся на своё место после того, как проводил Эдмунда к алтарю, выглядя гордым и растроганным. Кейт, обычно сдержанная всё утро, крепко сжала руку мужа. Их взгляды встретились на мгновение, и Кейт улыбнулась так ободряюще, будто передавала ей прямо в ладони своё сердце. Бенедикт подмигнул с преувеличенной театральностью. Элоиза и её мать обменялись взглядами, полными гордости. Ларк уже плакала — романтичная душа, с руками, прижатыми к груди. Старлинг и Спэрроу пытались одновременно усмирить Хоука, который, несмотря на свой аристократический вид в маленьком галстуке, совершенно не собирался вести себя прилично. Линнет стояла позади Аманды с идеальной осанкой, выглядя так, будто лично курировала список гостей, чтобы отсечь всех скучных людей (что она и сделала). Джей стоял в конце ряда, напряжённо осматривая церковь, как старший брат, готовый перехватить любую опасность ещё на подлёте — и вдруг она заметила это. Его взгляд, слишком долгий и слишком надеждный, был направлен на Пенелопу Крейн, сидящую через проход в нежно-розовом платье и совершенно не подозревающую о произведённом эффекте. Рен едва не рассмеялась. При всей его суровости и напряжённой осанке он выглядел так, будто уже мысленно репетировал собственную свадьбу. Её чувство юмора, однако, угасло в тот момент, когда её взгляд встретился со взглядом Эдмунда в конце прохода. Он выглядел так, будто был поражён. Словно он сам до конца не верил, что она реальна. Что это действительно происходит. Она сделала ещё шаг вперёд, и хватка отца на её руке слегка усилилась. — Мне говорили, что именно так я смотрю на твою мать, — прошептал он. — Так и есть. Это было всё, чего она когда-либо хотела. Этот взгляд. Такая любовь. Та, что длится. Которая растёт вместе с тобой. Любовь, которая остаётся. И теперь она видела её отражение в глазах Эдмунда. Когда они дошли до алтаря, викарий слегка, совершенно не скрываясь, прищурился, глядя на неё. Она улыбнулась невинно. Очевидно, он всё ещё помнил тот случай, когда она спросила, до или после развития противопоставленного большого пальца появилось Эдемское садоводство. Викарий прочистил горло, и наступил момент передачи, к которому она внутренне готовилась. Её отец не раз и не два бурчал угрозы в адрес Эдмунда, и она почти ожидала очередного рычащего предупреждения о том, чтобы тот не смел разбить ей сердце. Но вместо этого он повернулся к Эдмунду с выражением, полным благодарности. — Я бы и сам не смог выбрать для неё лучшего мужчину, — сказал он с искренним, тёплым чувством. — И хотя ей это и не требуется, всё равно позаботься о ней. — Своей жизнью, сэр, — твёрдо ответил Эдмунд. Отец поцеловал её в лоб и отступил назад, оставив её в руках Эдмунда. Викарий начал церемонию, и она едва слышала формальные слова. Всё, на чём она могла сосредоточиться, — это мужчина перед ней, то, как его пальцы едва заметно подрагивали в её ладони, как дрожали уголки его губ, когда он улыбался. И вот настал момент клятв. Эдмунд начал первым. — Рен, — произнёс он, и в его глазах вспыхнул свет любви. — Ты наполнила мою жизнь вопросами, которые я никогда не думал задавать, смехом, на который я, как выяснилось, способен, и мнениями настолько острыми, что у меня до сих пор остались шрамы. По залу прокатился смешок, но он не отвёл от неё взгляда. — Ты бросала мне вызов, разрушала меня и собирала заново. Ты храбрее, чем я когда-либо буду, умнее, чем я когда-либо смогу быть, и я молюсь, чтобы наши дети унаследовали твой ум. Бриджертонские мужчины, в конце концов, располагают одной извилиной, и сейчас она временно одолжена моему дяде Грегори. Снова смех, и даже она не смогла сдержать улыбку. — Но, если говорить серьёзно, я клянусь любить тебя без условий, уважать твою силу, твою гениальность, твои мечты в любой их форме. Я клянусь беречь каждую часть тебя, поддерживать тебя во всех начинаниях — будь то попытка изменить мир или просто передумать. И самое главное, я клянусь никогда не переставать выбирать тебя. Каждый день и каждым своим решением. Она уже плакала, не успев закончить, и теперь настала её очередь. — Эдмунд, — прошептала она, и дыхание на мгновение предательски сбилось. — Долгое время я думала, что меня может быть слишком много. Слишком упрямая, слишком странная, слишком своенравная, слишком… я сама. Я почти смирилась с мыслью, что мне придётся скрывать части себя, чтобы быть любимой правильно. И затем появился ты — добросовестный, несгибаемый, до раздражения вежливый — и один из немногих людей, которые, я признаю… доказали, что я ошибалась. По залу прокатился тихий, тёплый смех, но её взгляд не отрывался от него, как и его — от неё. — Ты увидел меня и не попытался ни сломать, ни переделать. Вместо этого ты смотрел на меня как на кого-то, кем можно восхищаться. Ты никогда не вздрагивал от моих самых острых мыслей или самых странных вопросов. Ты никогда не просил меня говорить тише — даже тогда, когда, возможно, стоило бы. Она сжала его руку, голос стал ровнее. — Я клянусь продолжать бросать тебе вызов — не потому что тебе нужно меняться, а потому что я знаю, как ты растёшь, когда тебя подталкивают вперёд. Я клянусь заставлять тебя смеяться в дни, когда ты забываешь, как это делать. Делать нашу жизнь интересной, непредсказуемой и иногда хаотичной. И никогда не переставать быть той, в кого ты влюбился, даже когда мы оба будем меняться и расти вместе. Я обещаю всегда стоять рядом с тобой, а не позади. Любить тебя. Никогда не позволять тебе забыть, как нам обоим повезло проходить этот путь вместе. И наконец — любить тебя яростно, верно и бесконечно, просто за то, кто ты есть. После её слов в воздухе повисла тишина — такая, которая не требовала заполнения. Из гостей не один человек тихо всхлипнул. Её отец, глубоко сентиментальный человек, просто протянул руку и взял ладонь её матери. Аманда незаметно промокнула глаза платком, её бабушка Порция всхлипывала, бормоча: «Я знала, что она скажет прекрасную речь. Конечно же, всё благодаря мне». И даже викарий слишком энергично прочистил горло, делая вид, что его это не тронуло. Наконец викарий повернулся к Эдмунду и с чуть дрогнувшим кивком произнёс: — Вы можете поцеловать… Но Эдмунд уже был рядом, мягко коснувшись её губ своими, а затем — неожиданно более страстно, отчего по залу прокатились тихие вздохи, быстро сменившиеся бурными аплодисментами. Свадебный приём состоялся в Обри Холле — это был вихрь элегантности и веселья, где величественная столовая наполнилась сладким ароматом выпечки и живым гулом разговоров. Звон бокалов и смех добавляли этому дню почти сказочного очарования, а Рен кружилась в объятиях Эдмунда под голос Аманды, выкрикивающей: «Я следующая!», рядом с Чарльзом, сияющим от радости и ожидания будущего, полного любви и счастья. Рен уже была назначена её свидетельницей, разумеется — сразу после их возвращения с Эдмундом. Что касается медового месяца… Эдмунд с педантичной тщательностью составил маршрут по великим историческим памятникам, древним руинам и редким экосистемам, о которых она прежде только читала. Она взяла с собой три чистых тома, уверенная, что заполнит их зарисовками и наблюдениями. Но она не открыла ни один. Книги так и остались закрытыми. Карандаши — заточенными. Дневники — пустыми. Вместо этого они оказались слишком заняты тем, чтобы заново и заново открывать друг друга. Они изучали друг друга, снова и снова, и обнаружили, что наука любви куда более захватывающая, чем они могли предположить. Они ещё вернутся туда однажды — но пока единственной историей, которую они создавали, была их собственная.

***

Эпилог — десять лет спустя Снег мягко падал за высокими окнами поместья Деблингов. Внутри же особняк гудел теплом: дети визжали от смеха, по коридору гулко стучали сапоги, двери то и дело скрипели, открываясь и с грохотом захлопываясь снова, и кто-то уже в третий раз кричал, чтобы Кардинал «положил это туда, где взял». Пенелопа стояла у окна с кружкой горячего пряного сидра. В её отражении теперь было что-то более зрелое: едва заметные морщинки, серебро в волосах, и глаза — более мудрые. Более счастливые. Она наблюдала, как её дети движутся по дому, словно нити гобелена — яркие, непослушные, перепутанные в радости и любви. Рен, её первенец и настоящий стратег, которая когда-то боялась, что её никогда не будет достаточно, всё так же держала Эдмунда за руку, как в тот день, когда они дали свои клятвы. У них было двое детей — Лира и Орион, слишком любопытные для собственного же блага. (А значит, с ними всё будет в порядке.) А научная работа Рен «Исследование поколенческого исцеления в английских семьях» вызвала восхитительный переполох в академических кругах. Теперь она была лектором, путешествовала по континенту вместе с Эдмундом, который неизменно первым нес её сумку с заметками. Ларк, как всегда драматичная, долго искала себя — три полных сезона роз и ухажёров, от которых у Альфреда раньше времени появилась седина. Но в конце концов она выбрала Данте Россетти — поэта с грозовыми глазами и чернильными пальцами. Он писал и рисовал её так, будто без неё мир просто не мог существовать — его музу, его миф, его луну. Старлинг и Спэрроу, которые выросли, делая всё вместе, в итоге вышли замуж за столь же блестящих и столь же невыносимых братьев — Джеймса Ли и Джона Ханта, владельцев The Examiner. Старлинг писала политические статьи, острые, как лезвие, а колонка Спэрроу о светских сплетнях регулярно заставляла общество проливать чай прямо на скатерти. Они клялись, что не пытаются возродить Леди Уистлдаун… но она знала лучше. Джей, её смелый и по-настоящему золотой мальчик, никого не удивил тем, что с самого дебюта на балах сверлил взглядом любого мужчину, который задерживал взгляд на Пенелопе Крейн дольше дозволенного, искренне считая это своей обязанностью — быть её защитником и лучшим другом. До того самого вечера, когда Евфимия Твамбли (имя столь же неудачное, как и характер, и дочь бывшей Крессиды Каупер) позволила себе жестокое замечание о «недостаточных перспективах» Пенелопы. Реакция Джея была мгновенной — громкой, яростной и совершенно признательной. — В ней нет ничего «недостающего», — резко бросил он тогда. — Она самый достойный, красивый и по-настоящему добрый человек из всех, кого я когда-либо знал. Она была частью каждой версии меня. И лучшие мои качества появились только благодаря ей. Никто не знает меня лучше, даже я сам иногда. Я люблю её с того самого момента, как она впервые посмотрела на меня так, будто я чего-то стою. Сватовство Джея после этого было громким, уверенным и совершенно безоговорочным. Уже следующей весной они поженились. Пенелопа и Элоиза плакали от счастья, а Линнет театрально вздохнула в свой бокал с пуншем. Теперь у них было трое детей — Агата, Томас и Джейн (сама Пенелопа никогда бы не дала детям такие литературные и благоразумные имена, но каким-то образом они удивительно подходили их очаровательным личикам), — и все трое безошибочно унаследовали гены и дух Бриджертонов. А сейчас супруги ожидали появления четвёртого ребёнка. По удивительному совпадению именно на том же балу овдовевшая Крессида решила — крайне неразумно — пофлиртовать с Альфредом. Он выглядел откровенно неловко и изо всех сил старался не устраивать сцену. Она же умудрилась наступить на шлейф собственного платья и разорвать его по шву. — Ох, какая досада, — сладко произнесла Пенелопа, даже не пытаясь скрыть ухмылку. — Я бы извинилась за свою ошибку… если бы это действительно была ошибка. Крессида убежала в слезах, а сама Пенелопа, совершенно не испытывая раскаяния, утащила мужа в бельевой шкаф — на случай, если кому-то ещё требовалось напоминание о том, кому именно он принадлежит. Линнет же так и осталась их самым дерзким вызовом обществу. Красивая, независимая и абсолютно неукротимая. Она отвергла по меньшей мере три предложения руки и сердца от всё более отчаявшихся герцогов и устраивала радикальные литературные салоны в Лондоне и Париже. В конце концов она обосновалась в Риме вместе со своей «близкой подругой» — писательницей, которая носила жилеты лучше большинства мужчин. Вместе они писали феминистские эссе и устраивали легендарные вечера, на которых все гости приходили в брюках. Включая саму Линнет. А ещё был их младший — Кардинал, который всё ещё оставался малышом семьи, хотя сам уже настаивал, что он взрослый мужчина. Свои дни он проводил, спасая птиц, лис, лягушек и однажды даже крайне сварливого барсука. Дом давно превратился в настоящий приют для животных, и её муж не мог бы гордиться этим сильнее. Однажды Кардинал очень серьёзно сказал ей: — Я хочу лечить раненых, как папа. И как когда-то лечили тебя. И что-то в её сердце тогда сладко надломилось от этой простой правды. Это были её дети — дикие, удивительные и совершенно неповторимые. Ни один из них не выбрал путь, который общество сочло бы правильным. Но каждый из них жил и каждый любил. Как и она сама. — Посмотри, что мы создали, — заметил Альфред, подходя сзади и обнимая её за талию. — Посмотри, через что я прошла, — тихо ответила она, откидываясь на него и кладя голову ему на плечо. — И что мы смогли дать им взамен. На мгновение она закрыла глаза и подумала обо всём, что ей пришлось пережить, чтобы оказаться здесь: о всех потерях, о всех ошибках, о всех дверях, которые однажды закрылись. Но это… Это была её любимая глава. Окружённая прекрасным хаосом полного гнезда, переполненного любовью. Гнезда, которое она создавала своими руками — по кусочку, день за днём. И сердцем, которое научилось исцеляться.