Fledgling Fiends

В зале ещё не успели оправиться от коллективного затаённого вдоха, как разразился новый скандал — куда менее метафорический и куда более буквальный. Размытое пятно меха и целеустремлённости пронеслось между кружащимися юбками и ошарашенными джентльменами. Вздохи сменились визгами. Хоук — который либо был бессмертен, либо просто слишком упрям, чтобы умереть, — нёсся через весь зал с безумным восторгом существа вдвое моложе себя. За ним подпрыгивала бечёвка, удерживающая нечто бумажное, трепещущее по бокам словно крылья. Гости в тревоге отступали назад. Бокалы с шампанским опасно накренялись. А затем страницы вырвались на свободу и разлетелись по всему залу. Поцелуй был мгновенно забыт. У Пенелопы всё похолодело внутри. Ничего хорошего никогда не было привязано к спине Хоука. — Господи Боже… Что теперь? Она медленно наклонилась, одной рукой ухватившись за рукав Альфреда для равновесия, и подняла листок, приземлившийся возле её туфельки. Её дыхание сбилось, стоило взгляду упасть на почерк. Это был не печатный текст, а рукописный и этот почерк был слишком знаком. Дрожащими пальцами она начала читать. «Похоже, дорогие читатели, пернатая стая Мейфэра вновь взбудоражена тайной встречей, достойной трагической поэмы или, по меньшей мере, крайне возмущённых родственников. Вообразите себе: залитая лунным светом терраса, воздух, наполненный музыкой и озорством. Розовая арка, утопающая в цветах. И под ней? Пусть не Монтекки и Капулетти, но представители двух весьма известных семейств (которые, хотя и не были заклятыми врагами, лишь недавно сумели достичь столь хрупкого согласия). Юная мисс с роскошными розово-золотистыми волосами и джентльмен с поразительной средиземноморской внешностью, уже заставившей вздыхать не одну девушку Мейфэра, были замечены в том, что поэты назвали бы украденным поцелуем, а светское общество, несомненно, окрестит скандалом». О нет. Нет, нет, нет. Ее сейчас стошнит. Альфред подошел к ней и продолжил читать вслух, его взгляд метался по словам. «Можно только гадать, что скажет самый бдительный страж природы, когда узнает, что его дочь целовалась с хищным отпрыском. Или как отреагирует хозяйка поместья, теперь исправившаяся и респектабельная, когда ее дочь решила пойти по ее скандальным стопам, хотя и с еще большим обмороком». Он застыл, побледнев. — Скажи, что этого не происходит, — прошептал он едва слышно, будто одной силой воли мог заставить чернила на бумаге исчезнуть или переписать саму реальность. С другого конца зала раздался голос. Голос Колина. «И давайте не забудем некогда собственного континентального Ромео из Мейфэра, который теперь, кажется, слишком занят совершенствованием своего измученного силуэта, чтобы следить за своим наследием. Кто-нибудь должен напомнить ему, что оливковые ветви редко падают далеко от дерева». — Я требую знать, кто это написал! — раздался его крик у края зала, лицо пылало от гнева, а в руке он сжимал один из скандальных листков, почти превращая его в комок бумаги. Его взгляд метался по гостям, отчаянно выискивая виновного. Она снова опустила взгляд на страницу, где внизу всё ещё оставался последний абзац, будто специально оставленный для удара последней точкой. «Итак, мы оставляем читателю решать. Начало ли это любви, способной соперничать с самой трагической историей Вероны, или всего лишь мимолетная искра, которой суждено погаснуть еще до того, как запоет утренний жаворонок? Ибо помните, читатели, где есть розы, там всегда есть шипы. Ваши всегда бдительные, Орлиные Глаза Мейфэра». Она глубоко вдохнула, пытаясь справиться с накатывающим головокружением. Пальцы всё ещё сжимали лист — по привычке, отточенной годами. Формулировки, ритм, подпись, почти радостное осуждение, в котором хватало правды, чтобы она жгла. Это было хорошо. Слишком хорошо. И это было её — или, точнее, когда-то было её. — Это девочки, — прошептала она, только для мужа, чтобы никто больше не услышал. — Какие девочки? — растерянно переспросил он. — Наши девочки, — уточнила она. — Старлинг и Спэрроу. Его челюсть отвисла. — Им всего тринадцать. — И уже слишком умны для своего же блага. Ты же видел, как они прячутся по углам, подслушивают и разносят сплетни так, будто это семейное ремесло. Хотя… — она поморщилась. — По сути, так оно и есть. Он смотрел на неё с ужасом. — Ты должен признать, это неплохо, — попыталась она его успокоить и тут же пожалела, когда его взгляд стал таким, будто она окончательно лишилась рассудка. — Я просто говорю, что текст сильный, — пробормотала она уже тише. — Пенелопа, — прорычал он так, словно был на грани взрыва. Она подняла ладонь, останавливая его. — Не волнуйся. Я всё исправлю. Её сердце колотилось, в равной степени от материнского ужаса и ностальгического потрясения, когда она обвела взглядом море перешёптывающихся гостей. Она посмотрела в дальний конец зала, где две огненно-рыжие фигуры прятались за горшечной смоковницей, источая вину так явно, что воздух вокруг них будто дрожал. Затем она заметила Ларка и Джорджио, стоящих у дверей террасы: они держали один на двоих какой-то листок, лица у обоих были побледневшие, губы — сжаты. Она расправила плечи, заставила себя улыбнуться и обратилась к залу тем самым отточенным, безупречно спокойным тоном, который вырабатывается годами светской жизни. — Прошу всех. Думаю, я могу это объяснить. Десятки глаз повернулись к ней, шёпот стих. Рен и Эдмунд выглядели так, будто им хотелось провалиться сквозь пол. Аманда и Чарльз были на грани смеха и паники одновременно. Колин сжимал смятый лист так сильно, что костяшки побелели — его гнев кипел где-то между отцовским возмущением и личными воспоминаниями. Вайолет выглядела потрясённой. Энтони — готовым начать допрос. Её мать обмахивалась веером так, будто вот-вот упадёт в обморок прямо как героиня дешёвого романа. Она подняла листок. — Похоже, наши близнецы унаследовали не только мою любовь к повествованию, но, к сожалению, и склонность к драме и… интригам. По толпе прокатились тихие смешки узнавания. Она продолжила, с тем самым натянутым, дипломатичным спокойствием, которое вырабатывается только годами светского опыта: — В последнее время они увлеклись «Ромео и Джульеттой» — возможно, даже слишком. Как я обнаружила, буквально вчера они обсуждали, что если бы у Джульетты была сестра-близнец, она бы не умерла, потому что сестра первой вылезла бы на балкон и столкнула Ромео вниз. — Они также начали называть кота Меркуцио, — вмешалась её мать, энергично кивая, будто это всё окончательно объясняло ситуацию. — И, — добавила Пенелопа с усталостью матери, у которой закончились все запасы терпения, — они ещё и играют в светских хроникёров. Полагаю, — она слегка встряхнула листок, — это был пробный выпуск будущей журналистской карьеры. Так сказать, творческое сочинение. Она обернулась и поймала взгляд близнецов, выглядывающих из-за растения: они выглядели одновременно испуганными и невероятно гордыми собой. — У них явный талант к выдумке, — сказала Пенелопа, складывая лист с подчеркнутой аккуратностью. — Всё, что вы только что услышали, — не более чем бурные фантазии наследников Леди Уистлдаун. Но, разумеется, — добавила она легко, — все мы знаем, что Леди Уистлдаун давно отошла от дел, и правда куда менее драматична. Рядом с развеселённой Элоизой её муж Филипп громко, чтобы услышали остальные гости, заметил: — И для протокола: на арке не розы. Это клематисы. Если они даже флору определить не могут, как можно доверять остальному изложению? Смех снова прокатился по залу. Альфред посмотрел на него с тёплой признательностью. — Надёжная защита. И с ботанической, и с юридической точки зрения, мой друг. — Полагаю, — согласилась она, качая головой на двух мужчин, которые явно провели слишком много времени в саду, — вы правы. Она повернулась к близнецам. — Старлинг. Спэрроу, — её голос прозвучал как звон колокольчика. — Ко мне. Затем, уже мягче, но не менее твёрдо: — Ларк. Джорджио. Вы тоже. Альфред и Колин молча пошли рядом с ней, явно готовые выступить одновременно и свидетелями, и надзирателями. Когда они добрались до края бального зала, Пенелопа остановилась и обернулась к гостям, предприняв последнюю попытку спасти остатки приличий. — Приносим извинения за беспокойство, — сказала она. — Авторы и вымышленные трагически влюблённые персонажи временно изымаются из обращения до конца вечера. Она выдохнула и добавила: — Боже помоги нам, если они доберутся до «Отелло».

***

Огонь в кабинете отбрасывал тёплое сияние на стены, уставленные книгами, и на напряжённые лица внутри. Альфред мерил шагами пространство за своим столом, словно запертый в клетке зверь, метая убийственные взгляды на Джорджио Бриджертона, который стоял рядом с поникшей Ларк. Старлинг и Спэрроу пытались выглядеть невинными — и терпели полное поражение. Колин держался у двери, скрестив руки и пылая глазами, а Пенелопа стояла между всеми ними, словно председатель на заседании Парламента. — Я бы хотел начать, — прорычал Альфред, — с вопроса к этому молодому человеку, у которого явно нет ни малейшего уважения к приличиям: что именно он думал, находясь так близко к губам моей дочери под моей аркой, увитой клематисом? — Не смей так разговаривать с моим сыном, — резко бросил Колин с другого конца комнаты. Он быстро подошёл и встал рядом с Джорджио, ощетинившись отцовским возмущением. — Ты зациклился на поцелуе, Деблинг, но именно твои близнецы стали причиной того, что об этом вообще стало известно! — Потому что твой сын дал им материал для их писанины! — взорвался Альфред. — Хватит! — голос Пенелопы прозвучал прежде, чем мужчины успели перейти к следующей стадии конфликта. — Оба можете раздувать грудь позже. Сейчас мы обсуждаем наших дочерей, которые и начали весь этот хаос. Она глубоко вдохнула и сделала несколько шагов вперёд, становясь перед близнецами. Девочки подняли на неё взгляд, и сердце Пенелопы сжалось. В них было слишком много от неё самой — искра хитрой дерзости, упрямый наклон подбородка, нервное подрагивание пальцев, выдающее скрытую вину. Она опустилась на колени перед ними, положив руки им на колени. — Зачем вы это сделали? — тихо спросила она. — Зачем написали этот листок? И, что ещё важнее, зачем его распространяли? Спэрроу взглянула на Старлинг, а Старлинг начала нервно теребить кружево на рукаве, прежде чем ответить. — Потому что мы восхищаемся тобой. — Ты была Леди Уистлдаун, — добавила Спэрроу, и в её глазах зажёгся блеск. — Все читали то, что ты писала. Ты была знаменитой и умной. Даже пугающей. — Сильной, — прошептала Старлинг. — Нам нравится писать, — сказала Спэрроу. — И у нас это получается. — Мы подумали… если мы напишем что-то столь же смелое, люди тоже захотят нас читать. На мгновение она не смогла ответить. Сердце сжалось между гордостью и болезненным уколом вины. Она глубоко вдохнула и поднялась, проведя ладонями по юбке, скрывая дрожь в пальцах. — То, что вы написали… — сказала она. — Что ж, это было прекрасно. Близнецы чуть приподнялись, словно выпрямились от этих слов. — Вы писали остроумно и с воображением, — продолжила она. — Это было прекрасно выстроено и поэтично. Вы уловили момент и превратили его в историю. Это нелегко. И я так… — голос дрогнул, — …так горжусь вами обеими. Девочки засияли. — Я никогда не думала, что мои дочери захотят пойти по моим стопам. Что вы увидите то, что делала я, и не просто не осудите, а захотите быть похожими на меня. Это одна из величайших почестей в моей жизни. Но, — добавила она медленно, — меня это и пугает. Потому что я знаю, чего это стоило мне. Я знаю, что мои заметки сделали с людьми. С людьми, которые мне были небезразличны, которых я даже любила. Я писала вещи, которые не должна была писать. Я раскрывала чужие истины, чтобы чувствовать власть — и это не то наследие, которое я когда-либо хотела передать дальше. За её спиной Колин фыркнул. — И вот мы снова здесь. Пенелопа резко повернулась к нему. Он стоял со скрещёнными руками, а гнев заострял черты его лица. — Ты это поощряешь? Они подглядывали. Они написали о личном моменте, а потом выставили это как скандал, и ты ещё их хвалишь? Сдерживаемый почти два десятилетия гнев прорвался, как приливная волна. — О, ты, конечно, прекрасно знаешь, каково это — осуждать кого-то за заметки, не так ли, Колин? — сказала она ровным, но смертельно холодным голосом. — Как я смеешь хвалить своих дочерей за то, за что ты когда-то заклеймил меня? Он неловко заёрзал. — Пен… — Нет. Ты не имеешь права делать это снова, — её голос дрогнул, но стал ещё твёрже. — Когда ты узнал, что я — Уистлдаун, ты повёл себя так, будто я предала весь свет. Ты ушёл. Ты оставил меня на суд твоей семьи. Ты ни разу не спросил, зачем я это делала. Ни разу не попытался понять, почему молодая женщина без голоса, без положения и без защиты была вынуждена создать что-то своё. Что-то, что защищало меня. Колин открыл рот, но её взгляд заставил его замолчать. — Я не буду делать с моими дочерьми то, что ты сделал со мной, — сказала она, повышая голос. — Я не буду стыдить их за смелость, ум и талант. Я не растила их для того, чтобы они молчали. Они заслуживают похвалы за то, что создали. И несмотря на всю ложь, которую я только что произнесла в том зале, чтобы сохранить лицо, пусть будет ясно: мои дочери сказали правду. И ни один мой ребёнок никогда не будет за это наказан. Колин выглядел пристыженным, опустив глаза, но прежде чем он успел что-то сказать, Пенелопа снова повернулась к девочкам. — Но при всём этом, — уже мягче уточнила она, возвращая голосу спокойствие, — есть более правильные способы говорить правду. И есть последствия, когда ты рассказываешь чужую историю без их согласия. Девочки кивнули, уже тише и виноватее. — Вы не просто написали литературную отсылку. Вы едва не разрушили две жизни. Репутация Ларк могла быть уничтожена. Положение и честь Джорджио в обществе могли оказаться под ударом. А то, что вы сказали о мистере Бриджертоне… — она подняла взгляд и встретилась глазами с Колином уже без прежней злости, — вы намекнули, что он плохой отец. Это было не просто обидно, это было неправдой. Колин удивлённо вскинул брови, а затем слабо, с благодарностью улыбнулся ей. Напротив, улыбки Старлинг и Спэрроу погасли. — Простите нас, — сразу сказала Старлинг. — Мы не подумали. — Мы правда не хотели никого ранить, — добавила Спэрроу расстроенно. — Мы просто хотели, чтобы это было интересно. — Я знаю, — мягко ответила она. — Но правда без заботы может быть жестокой. Даже красивые слова могут ранить. Девочки опустили головы, выглядя по-настоящему пристыженными. — Мы искренне просим прощения у всех, — сказали они в унисон. — Особенно у вас, мистер Бриджертон. Мы не хотели представить вас в дурном свете, — добавила Спэрроу с искренностью. Колин тяжело вздохнул, театрально. — Очень хорошо. Полагаю, я могу вас простить. Но, возможно, в следующий раз вы можете написать меня более… блистательным и безусловно героическим, м? Это вызвало у них новый приступ хихиканья, который резко оборвался, когда их отец издал тихое, предвещающее беду покашливание и шагнул вперёд, скрестив руки с мрачной решимостью. — Ваша мать права, хваля вашу работу, но это не значит, что последствий не будет. Вы будете писать снова, — сказал он. — Но не анонимно и не о скандалах. Вы напишете официальные письма с извинениями каждому, кого могли задеть ваши действия. Я ожидаю их у себя на столе к завтраку. — Да, папа, — хором ответили они. — И, — добавил он, — в течение следующего месяца вы будете каталогизировать все виды растений в моём гербарии. Сначала в алфавитном порядке, затем по регионам происхождения. Каждая дочь в этом доме должна знать разницу между rosa multiflora и clematis ranunculaceae. Девочки тихо застонали, а Пенелопа спрятала улыбку за ладонью. — А теперь, — строго сказал Альфред, — пожелайте спокойной ночи. Близнецы встали, виновато переглянулись, пробормотали прощания и направились к двери. Уже на пороге Старлинг обернулась. — Мама? — Да, мой дорогой птенчик? — Ты правда это имела в виду? Что ты нами гордишься? Сердце Пенелопы сжалось, и она подошла, обнимая обеих девочек. — Больше, чем я могу сказать, — прошептала она. — Даже когда вы сводите меня с ума. Они просияли, затем вышли. Когда дверь за ними закрылась с тихим щелчком, комната будто выдохнула. Пенелопа наконец повернулась к Ларк и Джорджио, которые стояли, виновато глядя на неё, словно несли на себе грехи всех своих родителей сразу. Она вздохнула. — Теперь. Вы двое. — Я люблю её, — выпалил Джорджио. Последовавшая тишина была такой плотной, будто в комнате разбился бокал. Джорджио выпрямился чуть сильнее, глаза его горели искренностью. — То есть… я думаю, что люблю. Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Когда я увидел её там, под аркой, bellissima, мне показалось, что я во сне. А потом она спросила, хочу ли я её поцеловать, и когда я это сделал… — он обвёл взглядом комнату, голос стал почти благоговейным, — это всё изменило. Я почувствовал себя живым. Никогда раньше я не чувствовал себя настолько собой. Как будто она — начало чего-то, что я искал всю жизнь, даже не понимая этого. Колин выглядел ошеломлённым, разрываясь между тревогой и почти ностальгической мягкостью. Но Пенелопа смотрела на свою дочь, которая, хотя и была польщена таким пылом, выглядела крайне неловко. — Ларк? — мягко подтолкнула она. — Я признаю, я сама попросила о поцелуе, — неуверенно сказала Ларк. — Мне было любопытно. И Джорджио очень красивый и добрый. — Она замялась, нервно переплетая пальцы. — Но… я не совсем чувствую то же самое. Лицо Джорджио исказилось от той самой первой, настоящей подростковой боли, которая приходит вместе с первым отказом. — Quasē? — выдохнул он, растерянно. — Прости, — сказала Ларк, с болью, но честно. — Я хотела это почувствовать. Правда хотела. Но ты должен понять, на каком примере любви я выросла. Если бы ты видел, как папа смотрит на маму, и как она смотрит на него в ответ после поцелуя… будто они оба забывают, что существует остальной мир. Я думала, что тоже так почувствую. Но не почувствовала. Не было этого… головокружения. Пенелопу пронзила боль такой глубины и слоистости, что это её самой удивило. Она пересекла комнату и мягко убрала прядь волос с лица своей неизлечимо романтичной дочери, стараясь не показать, как сильно её слова её задели. Потому что когда-то, очень давно, она сама была той девочкой, которая просила его, Колина, о поцелуе. Она помнила тот момент в саду с мучительной ясностью. Она попросила не потому, что верила, что он будет её, а потому что думала: один поцелуй поможет ей наконец отпустить его. Детская мечта, запечатанная отчаянным касанием губ. Теперь она жалела, что вообще открыла эту дверь. Вместо облегчения она впустила сожаление. И боль, которая последовала, изменила всю её жизнь. Она не хотела этого для своей дочери. Не хотела поцелуя, после которого остаются вопросы вместо покоя. Не хотела лет, проведённых в сомнениях — не слишком ли поздно, не слишком ли рано, не ошиблась ли она, и не было ли всё это просто глупой фантазией, от которой сердце могло бы быть пощажено. — Это чувство, — сказала она вслух, — приходит только тогда, когда ты любишь человека всем сердцем, дорогая. Когда ты его знаешь. По-настоящему знаешь. Не только те части, которые он сам тебе показывает, но и скрытые тоже. Его недостатки. Его страхи. Сложные настроения и странные привычки. То, о чём он жалеет, и то, на что надеется. Когда ты видела человека в его худшем состоянии и всё равно хочешь быть рядом. И когда вы можете вместе смеяться, плакать, спорить и мириться. Вот что такое настоящая любовь. Она взглянула на Альфреда, в глазах которого стояли нежность и память. Затем снова повернулась к Джорджио. — Джорджио, вы с Ларк едва знаете друг друга, и я не хочу обесценивать то, что, как вам кажется, вы почувствовали, но я уверена, что вам ещё предстоит многому научиться о любви. И вы оба заслуживаете времени, чтобы вырасти, повзрослеть и понять, кто вы есть на самом деле. Не спешите только потому, что вам было любопытно или это показалось захватывающим. Альфред издал низкий одобрительный звук — что-то между рычанием и согласием, а Колин пробормотал что-то о «проклятых поцелуях». Пенелопа бросила на него предупреждающий взгляд, но не стала комментировать. Вместо этого она продолжила, обращаясь к Джорджио: — У тебя ведь есть свои мечты, дорогой мальчик? Те, которые не связаны с тем, чтобы жениться из-за одного поэтичного момента под звёздами? Джорджио медленно поднял взгляд. — Думаю… я всегда хотел путешествовать, — признался он. — Увидеть места, о которых говорила моя мать. Я плохо помню, где родился, меня слишком рано увезли оттуда. Я хотел бы узнать это лучше. Узнать лучше себя самого. Она посмотрела на него с сочувствием и пониманием, узнавая в нём сердце странника — то самое беспокойное стремление, которое когда-то в юности было и у его отца. — Знаешь, письма твоего отца и его дорожные дневники из собственных путешествий были одними из моих любимых вещей, когда я росла. Он всегда умел так красиво описывать места, что казалось, будто ты сам там стоишь. Думаю, он мог бы стать прекрасным проводником. И, возможно, ты тоже откроешь что-то о себе в пути. Она повернулась к Колину, словно протягивая ему оливковую ветвь. — Разве не так? Он взглянул на сына, затем на неё, и его черты смягчились, стали уязвимыми, а потом он слабо улыбнулся. — Я не знал, что он этим интересуется, — голос его дрогнул от эмоций. — Это было бы… честью. Разделить с ним мою страсть и найти с ним общий язык через то, что я люблю. Пенелопа улыбнулась, думая о том, как это пойдёт им обоим на пользу, а также о том, что чем дальше они оба будут от её семьи, тем лучше, прежде чем снова повернуться к Ларк. — А ты, моя дорогая, ещё не дебютировала. Впереди платья, балы и множество джентльменов, с которыми ты сможешь познакомиться и ухаживания принять как положено, — при этих словах глаза Ларк вспыхнули. — И ты заслуживаешь всего этого. Не торопись. Альфред, до этого молчавший, наконец шагнул вперёд и обнял их дочь, буквально светясь гордостью. — Хочешь завтра сопровождать меня, — спросил он, — когда я доставлю капитану Форду новые навигационные карты, которые он у меня просил? Ларк ахнула. — Но папа, ты же запретил мне после того, как я упала в обморок из-за матроса, который был похож на пирата из моих романов. Он подсунул ей руку под локоть и поцеловал в волосы. — Что ж, это было до того, как ты избавила старого папу от вечности семейных ужинов с Колином Бриджертоном. Уже за одно это ты — моя любимая дочь и заслуживаешь награды. Пенелопа едва удержалась, чтобы не рассмеяться. — Да-да! Я возьму с собой альбом для набросков! — радостно хлопнула в ладоши Ларк, и Альфред подмигнул Пенелопе, уводя дочь к двери. Колин, не способный так просто проглотить укол, крикнул им вслед: — Отлично. Тогда я просто начну приходить без приглашения на приёмы Рен и Эдмунда. Альфред поднял руку в шутливом салюте, не оборачиваясь. — Постарайся не воспринимать их кладовую как личное соревнование. Джорджио, всё это время неловко державшийся у стола, взглянул на отца. — Мне… тоже идти? — Да, распорядись каретой, — вздохнул Колин, махнув ему в сторону двери. — И ради всего святого, в этот раз без прогулок по садам. Джорджио задержался рядом с Пенелопой, его лицо неожиданно стало серьёзным. — Спасибо вам, леди Деблинг, — тихо сказал он. — За всё. Она мягко улыбнулась и коснулась его руки. — Береги себя, мистер Бриджертон. Он слегка поклонился и вышел из кабинета. Она уже собиралась последовать за ним, когда пальцы Колина легко коснулись её запястья, заставляя её остановиться. — Пен, — сказал он, и в его голосе не осталось привычной бравады. — Можно мне поговорить с тобой наедине? Воздух словно стал тоньше. Ей не хотелось этого. Не сегодня. Не после всей этой бури, после того как будущее её дочери едва не пошатнулось, после того как старые ошибки едва не начали отбрасывать тень на новое поколение. Она чувствовала себя выжатой и уязвлённой. Но она также понимала: этот разговор годами стоял где-то в тени между ними. И, возможно, будет стоять всегда, пока кто-то из них не повернётся и не посмотрит ему в лицо. Она глубоко вдохнула и встретилась с его взглядом. — Хорошо, — согласилась она. — Один момент. И закрыла за ними дверь.

***

Колин стоял у дверного проёма ещё долго после того, как Джорджио исчез в коридоре, и звук его шагов по мрамору постепенно растворился в тишине. Огонь в камине не согревал комнату — лишь напоминал о льде, который так и не растаял между ними за все эти годы. Из-за того, как долго он молчал. Как долго позволял словам гнить внутри. Пенелопа стояла у стола, обхватив себя руками, и почти не повернувшись к нему, словно ещё не решила, позволит ли этому разговору начаться. Но он должен был. — Я хотел поблагодарить тебя, — наконец сказал он, с трудом проталкивая слова через ком в горле. — За всё, что ты сделала сегодня вечером. За то, что защитила Джорджио. За то, что защитила… меня. Она не обернулась, но её голова чуть заметно склонилась — почти признание, но не больше. — Ты была блестящей, — продолжил он, делая шаг ближе; половица тихо скрипнула под сапогом. — Собранной и мудрой. Ты всегда такой была, но сегодня… — он замолчал, пытаясь найти слово, достаточно большое, чтобы вместить это. — Ты выглядела как кто-то… возвышенный. Недосягаемый. Смотреть, как ты стоишь там, управляешь всем этим, а потом заботишься обо всех… это было как наблюдать нечто священное. Её спина напряглась. — Я всегда была умной и доброй, Колин, — наконец сказала она, поворачиваясь к нему. — Просто ты никогда не ценил, как именно я это проявляла. Он вздрогнул — по-настоящему, физически. — Я заслужил это. Она посмотрела на него взглядом, в котором не было ни согласия, ни милосердия. — Не делай этого, Колин. Не принимай мою вежливость за примирение. Сегодня я сделала то, что сделала, ради наших детей. Ради Джорджио. Ради Ларк. Ради Рен. Не ради тебя. Никогда не ради тебя. Он посмотрел на неё так, как смотрят люди, которые вот-вот утонут. Потому что, возможно, он и правда тонул. — Я знаю, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я знаю. Просто, Пен… я не мог позволить тебе думать, что я не вижу, какой ты стала. Или, возможно, какой ты всегда была. Ты спасла моего сына с такой грацией, которой я не заслужил. И ты не обязана была это делать. Её взгляд дрогнул. Всего на мгновение. — Я пытался вырастить его лучше, чем я сам, — сказал он, делая шаг ближе. — Добрей, терпеливей, смелее. Но я всё ещё боюсь. Боюсь, что он станет таким, как я. Что он ранит кого-то, даже не понимая этого, пока не станет слишком поздно. Её лицо оставалось спокойным, но что-то в её плечах изменилось. Не смягчилось — скорее напряглось, как перед ударом. — Я никогда не переставал любить тебя, — сказал он, и слова обожгли ему горло, пока он их произносил. — Ты написала в своей книге, что это не так. Но ты была неправа. Она резко, почти бесшумно вдохнула. — Я любил тебя, Пен. Но я знаю, что потерял право говорить это в тот момент, когда выбрал гордость вместо тебя. — Его руки дрожали вдоль тела, и он не стал их прятать. — Я повёл себя как трус. Жестокий трус. И я жил с этим. И буду жить всегда. Потому что ты заслуживала лучшего. Ты заслуживала того, кто любит без условий. Без стыда. Слеза скатилась по её щеке, но она ничего не сказала. — Я рад, что ты нашла это, — прошептал он. — В Альфреде. Он увидел тебя и полюбил так, как я не смог. Пенелопа вдохнула медленно, через нос, осознанно, и отвернулась к окну, словно само его присутствие стало слишком тяжёлым. — Ты прав, — сказала она. — Ты не был тем мужчиной, который был мне нужен. Я теперь понимаю: ты никогда не смог бы стать таким, как Альфред для меня. У тебя не было этой способности. И, возможно, ты и сломал меня, Колин, но ты же и научил меня тому, с чем я больше никогда не соглашусь. — Она повернулась к нему полностью, и слёзы в её глазах уже не падали, только блестели. — Какая ирония судьбы… или, может быть, так было предначертано: человек, посвятивший жизнь спасению птиц, в итоге спас Фезерингтон. Эта фраза его и сломала. — Я никогда не смогу тебя простить, — продолжила она ровным голосом, и это прозвучало как приговор. — Но я могу быть сдержанной. Могу быть вежливой ради детей. Но ты должен понять: это не значит, что ты снова здесь желанный гость. Это значит, что я не позволю тебе сорваться и увлечь за собой Джорджио. Научи его не быть тем мужчиной, которым был ты, Колин. — Я научу, — хрипло сказал он. — Обещаю. Она кивнула один раз, сухо, будто в ней уже ничего не осталось. Дверь за его спиной распахнулась с порывом воздуха, и в кабинет вошёл Альфред, словно человек, которого вызвали инстинктом. Его взгляд сразу нашёл Пенелопу и мгновенно пробежал по её лицу, как ястреб. Затем — к Колину. — Что ты здесь делаешь? — спросил Альфред, голос был обманчиво спокойным, но тело напряжено, как у змеи перед броском. — Мне просто нужно было сказать ей пару слов. Перед тем как уйти. — У тебя была возможность поговорить с ней десятилетия назад, — ответил он, и в голосе его звенела сталь. — И ты её упустил. Ты сказал всё, зачем пришёл. А теперь уходи. Колин заколебался и взглянул на Пенелопу, но она уже отвернулась от него, глядя на Альфреда так, словно он был единственным безопасным местом во всём мире. Колин кивнул один раз — пусто, будто внутри него что-то выгорело. Он развернулся и прошёл мимо Альфреда. У самой двери он всё же оглянулся. Она не нуждалась в нём. Никогда не нуждалась. Но когда-то она его хотела. И, возможно, это было единственным, что он унесёт с собой — доказательством того, что когда-то он был достоин чего-то прекрасного. И, возможно, это было единственное, что ещё удержит его от окончательного распада. Он слегка склонил голову и закрыл за собой дверь. Внутри Альфред пересёк комнату в три широких шага. — Дорогая, — тихо сказал он, уже обнимая её. Он усадил её в кресло за своим столом и притянул к себе на колени так естественно, будто так было всегда, будто она всегда там и должна была быть. Его ладонь легла ей на талию, другая коснулась щеки, внимательно проверяя её лицо, словно он искал следы раны. — Ты в порядке? — прошептал он. Она медленно кивнула, прижимаясь лбом к его виску. — Да. Просто… — Я знаю, — сказал он, целуя её в висок. — Я знаю. Она сжала пальцами лацканы его сюртука, губы приоткрылись, но она ничего не сказала. А потом вдруг всё её тело содрогнулось — и слёзы наконец прорвались. — Прости, — выдохнула она, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и рыдания наконец прорвались наружу. — Прости меня. Я не понимаю, что со мной не так. Альфред крепче прижал её к себе: одна рука — на затылке, другая — широко на её спине. — Тебе не за что извиняться, любовь моя. — Я даже не из-за Колина, — всхлипнула она, голос глухо тонул в его рубашке. — Клянусь, не из-за него. Дело не в нём. Я просто… я больше не могу выдержать ещё одного эмоционального удара. Ещё одного призрака. Ещё одной памяти, которая возвращается в мою жизнь и требует от меня закрытия. Альфред тихо хмыкнул, понимающе, и поцеловал её в волосы. — Это объяснимо. Ты пережила настоящий шторм мыслей и чувств. И гормоны, разумеется, не помогают. Она резко отстранилась, нахмурившись. — Какие гормоны? Он посмотрел на неё так, будто собирался сказать нечто либо возмутительное, либо пугающе точное. — Дорогая, у тебя пропущено почти три цикла. — Я просто была перегружена, — автоматически возразила она. — Постоянное напряжение и стресс вполне могут сбить ритм. — Ты плакала, потому что не нашла закладку, — спокойно перечислил он. — Это была моя любимая! Это была история моей жизни, которую прервали на самом важном месте! — Ты перестала есть стилтон из-за его резкого запаха, — продолжил он, загибая пальцы. — Ты стала спать днём. И за ужином сегодня ты съела мясо. Она моргнула, глядя на него. — Нет, не ела. — Ты съела целую миску тушёной баранины. И даже вымакала подливу булкой. Ты не делала этого со времён Джей и Линнет. Она открыла рот, чтобы возразить — и застыла, резко вдохнув. Смотрела вниз, на его жилет, будто именно он, а не он сам, только что сообщил ей истину. — О… — выдохнула она. — О нет. — О да. Она выпрямилась у него на коленях, руки инстинктивно легли на живот. — Но я же слишком старая. Разве нет? — Если ты старая, значит, я древний, — лениво отозвался он. — И я прекрасно помню, как нёс тебя по лестнице на прошлой неделе, не рухнув. Значит, мы всё ещё в порядке. — Альфред… — она нервно рассмеялась, всё ещё не веря. Новая жизнь? Внутри неё? После всего, что было? Она чувствовала себя глупо — что не поняла раньше. Глупо… и немного испуганно. Но Альфред, конечно, уже понял. Её муж, который всегда видел её яснее, чем она сама. Который знал её привычки, её вздохи, её паузы. Который помнил, когда она в последний раз ела рагу с хлебом, потому что запоминал её, как любимую книгу. — М? — Ты уверен? — спросила она, и мысль о ребёнке — их ребёнке — уже пробивалась сквозь неё, как солнце сквозь грозовые облака. — Я не повитуха, — мягко сказал он, и в голосе заиграла улыбка, — но я знаю тебя. И когда мужчина очень-очень любит женщину, иногда это выражается так, что потом появляются последствия. Он подчёркнул фразу, скользнув руками под ткань её платья и мягко проведя ими вдоль её боков, большими пальцами очерчивая медленные, почти соблазнительные дуги. Она шлёпнула его по груди. — Альфред! Серьёзно. Что нам теперь делать? Он откинулся ровно настолько, чтобы встретиться с её влажными глазами, и выражение его лица вдруг стало почти благоговейным. — Мы будем любить этого ребёнка, — просто сказал он. — Мы подготовимся ко всему хаосу, который он принесёт. И будем делать это так, как делаем всегда. Вместе. Ты, я и, возможно, Хоук. Боже помилуй бедное существо, которое вынесет его существование. Она тихо рассмеялась сквозь слёзы и ладонью коснулась его щеки. — Ты всегда делаешь это таким простым. — Любить тебя и нашу семью и есть просто. Всё остальное — сложно. И затем он поцеловал её с той огромной полнотой любви, которая выросла между ними, его губы касались её снова и снова, без слов, как будто она подарила ему целый мир, а у него не осталось ничего, кроме этого ответа. Почему я вообще переживала? — мелькнуло у неё, оглушённо. Лучше мужчины для этого у неё всё равно не было. Его рот скользнул от её челюсти к ямке на шее, затем ниже. Она резко вдохнула, когда он потянул вырез её платья и прижался лицом к её груди с почти благоговейным стоном. — Если уж у кого-то и были сомнения, — пробормотал он в её кожу, — то они определённо стали больше. — Прекрати заставлять меня смеяться, когда я плачу, ты безумец. Он чуть отстранился, чтобы взглянуть на неё снизу вверх. — Я живу, чтобы служить. И в этот момент дверь кабинета резко распахнулась. — Джорджио забыл своё… — голос Колина оборвался. Она замерла, мгновенно заливаясь краской, а её муж с тихим стоном уткнулся ей в грудь. — Можно подумать, он уже научился стучать, — пробормотал он. Колин застыл на пороге, широко раскрыв глаза в полном, ошеломлённом ужасе. — Да чёрт с ним! — выпалил он и резко развернулся так, что врезался в дверной косяк, а затем почти бегом исчез в коридоре, оставив за собой только звук собственного подавленного отчаяния. — Последний прощальный подарок перед его поездкой. Как трогательно с нашей стороны, — спокойно заметил Альфред. Она рассмеялась, уткнувшись ему в плечо. Когда-то её бы сломало зрелище бегущего прочь Колина. А теперь — только смех и любовь к человеку, который никогда её не предаст.