"За ширмой веера"

Это случилось в один из тех редких дней, когда дождь в Гусу наконец прекращался и солнце, пробившись сквозь тучи, золотило мокрые крыши и каменные дорожки, заставляя лужи сиять, как расплавленное серебро. Лань Цижэнь, наказав ученикам «усердно заниматься самосовершенствованием», удалился по делам, и Облачные Глубины на несколько часов погрузились в ту особую, почти запретную тишину, которая пахла свободой. Хуайсан сидел на циновке в своей комнате, разложив вокруг себя целую коллекцию весенних романов. Он выменял их у торговца, заезжавшего в Цинхэ, и привёз с собой в Гусу, тщательно спрятав на дне сундука под ученическими свитками. Теперь, когда дверь была заперта, а однокурсники разбрелись кто куда, он мог позволить себе роскошь читать без помех. «И тогда господин Ли снял с пояса шёлковый шнур, — шептал он, водя пальцем по строкам. — И, усмехнувшись, накинул его на запястье возлюбленной, притянув её к себе...» В дверь постучали. Громко, требовательно, без той вежливой паузы, которую предписывали правила Гусу. — Не Хуайсан! Открывай, я знаю, ты там! — Голос Вэй Усяня звенел от любопытства. — Ты уже час сидишь взаперти! Что ты там делаешь? Хуайсан поспешно засунул книгу под подушку, поправил одежду, сделал самое невинное лицо и только тогда отодвинул засов. На пороге стояли двое. Вэй Усянь — сияющий, как начищенный талисман, с неизменной улыбкой и растрёпанными волосами, выбившимися из пучка. Цзян Чэн — чуть поодаль, скрестив руки на груди, с выражением крайнего неодобрения на лице, которое, впрочем, не мешало ему с любопытством заглядывать в комнату. — Что читаешь? — спросил Вэй Усянь, проскальзывая внутрь и немедленно начиная оглядываться. — Я видел, ты что-то прятал! Не думай, что я не заметил. — Ничего я не прятал! — Хуайсан попытался встать перед подушкой, но Вэй Усянь был быстрее. Он подскочил к постели, выхватил книгу и, прежде чем Хуайсан успел её отобрать, раскрыл на середине. — О! — Глаза Вэй Усяня загорелись. — «Шёлковый шнур»? «Господин Ли усмехнулся»... Что это? — Отдай! — Хуайсан покраснел до корней волос. — Это просто... это... для рисования! Я изучаю анатомию! — Анатомию? — Вэй Усянь пролистал страницу, наткнулся на иллюстрацию и замер. — Ого. А это... это точно анатомия? Цзян Чэн, не выдержав, подошёл и заглянул через плечо Вэй Усяня. На его лице появилось выражение, которое Хуайсан не мог расшифровать — смесь отвращения, любопытства и лёгкого румянца, проступившего на смуглых скулах. — Это... — начал Цзян Чэн и осёкся. — Это неприлично, Не Хуайсан! — Я же говорил, что это для рисования! — Хуайсан чувствовал, что сейчас провалится сквозь землю. — Художники должны изучать... все позы! — Все позы? — Вэй Усянь ухмыльнулся, и в его глазах загорелся огонёк, который Хуайсан уже научился распознавать. Это был огонёк экспериментатора. Человека, которому всё на свете было любопытно попробовать. — А ты пробовал их рисовать? — Н-нет... Я только смотрю... — Так давай попробуем! — Вэй Усянь хлопнул в ладоши. — Ты будешь рисовать, а мы — позировать! Как в этой книге. — Ты с ума сошёл! — рявкнул Цзян Чэн, и его уши, видимые даже под чёрными волосами, стали пунцовыми. — Я не собираюсь... Не смей меня в это втягивать! — А кто тебя втягивает? — Вэй Усянь пожал плечами с невинным видом. — Я сам буду позировать. А ты посмотришь. Для компании. — Я не хочу смотреть! — Тогда иди. Дверь открыта. Цзян Чэн не ушёл. Он остался стоять, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону, делая вид, что его здесь нет. Но Хуайсан заметил, как его глаза скользнули к книге, лежащей на постели, и задержались на иллюстрации. — У вас есть верёвка? — спросил Вэй Усянь, осматривая комнату. — Шёлковый шнур, — поправил Хуайсан, чувствуя, что его лицо сейчас загорится. — В книге... шёлковый шнур. — А, ну да. Шёлковый. У тебя есть? Хуайсан порылся в ящике стола и извлёк моток тонкого шёлка — он использовал его для перевязки свитков. Протянул Вэй Усяню. Тот взял шнур, покрутил в руках, удовлетворённо кивнул. — Так. Что там дальше по сюжету? Господин Ли накинул шнур на запястье... на запястье кому? — Возлюбленной, — выдохнул Хуайсан. — А у нас нет возлюбленной. — Вэй Усянь задумался на мгновение, потом его взгляд упал на Цзян Чэна. — Цзян Чэн, иди сюда. — Нет! — Ну пожалуйста? Я просто накину шнур тебе на запястье, и Не Хуайсан зарисует. Это же не больно. — Дело не в боли, дело в... — В чём? Цзян Чэн замолчал. Он посмотрел на Хуайсана, который сидел с кистью в руке и смотрел на них обоих с таким видом, будто его мечты сбывались прямо на глазах. Потом перевёл взгляд на Вэй Усяня, который улыбался своей самой обезоруживающей улыбкой. — Ладно, — сдался он сквозь зубы. — Но только один раз. И если ты расскажешь кому-нибудь... — Никому! — хором ответили Хуайсан и Вэй Усянь. Цзян Чэн приблизился. Вэй Усянь взял его за руку — Цзян Чэн дёрнулся, но не отнял, — и осторожно накинул шёлковый шнур на запястье. Два оборота. Бант. Потом, всё с той же исследовательской улыбкой, потянул за конец, притягивая Цзян Чэна ближе. — А теперь представь, что ты — господин Ли, — сказал Вэй Усянь, и его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — А я — твоя возлюбленная. Цзян Чэн замер. Его лицо стало багровым. Он попытался вырвать руку, но Вэй Усянь держал крепко. — Ты... — прошипел Цзян Чэн. — Ты издеваешься? — Ничуть. Я просто хочу понять, как это — быть в такой ситуации. Чувствуешь? Шёлк скользит по коже. Ты можешь натянуть сильнее или ослабить. Это как... как игра. Ты контролируешь — или тебя контролируют. Смотря кто держит шнур. Он перехватил конец и протянул Цзян Чэну. — Теперь ты держи. Цзян Чэн смотрел на шнур, на Вэй Усяня, на Хуайсана, который уже начал рисовать, торопливо набрасывая контуры. Его пальцы дрожали. Он взял конец шнура — и потянул. Не сильно. Почти невесомо. Но этого хватило, чтобы Вэй Усянь сделал шаг вперёд, оказавшись почти вплотную. — Вот так, — прошептал Вэй Усянь. — Теперь ты — господин Ли. — Я не... — Цзян Чэн сглотнул. Его кадык дёрнулся. — Я не хочу быть господином Ли. — А кем ты хочешь быть? Цзян Чэн не ответил. Он смотрел на Вэй Усяня, и в его глазах было что-то такое, отчего Хуайсан замер с кистью в воздухе. Не гнев. Не злость. Что-то другое — тёплое, испуганное, запретное. А потом Вэй Усянь рассмеялся — звонко, заразительно, разрушая напряжение. — Ладно, ладно, хватит! Ты слишком напряжён, Цзян Чэн. Весь как струна. Не Хуайсан, ты зарисовал? — Д-да, — выдавил Хуайсан, глядя на лист, где две фигуры — одна в шёлковом шнуре, другая с натянутым концом — застыли в странной, почти танцевальной позе. Получилось... намного лучше, чем он ожидал. И намного откровеннее. — Дай посмотреть. — Вэй Усянь подошёл и заглянул через плечо. — Ого. А ты, оказывается, талант. Прямо как в книге. Цзян Чэн тоже подошёл. Посмотрел на рисунок. Его лицо, только начавшее приобретать нормальный цвет, снова пошло пятнами. — Не Хуайсан, — произнёс он ледяным голосом. — Ты... ты это... — Спрячу! — поспешно сказал Хуайсан, сворачивая лист и убирая в рукав. — Никто не увидит. Клянусь! — Лучше бы ты клялся, что сожжёшь. — Не сожгу. Это же искусство! Цзян Чэн открыл рот, чтобы возразить, но Вэй Усянь перебил его: — Да ладно тебе. Не Хуайсан — художник. Художники должны рисовать всё. Даже такое. Особенно такое. — Он подмигнул. — А ты, Цзян Чэн, на самом деле совсем не против. Ты просто делаешь вид. — Я не делаю вид! — Делаешь. Твои уши красные. Цзян Чэн прижал руки к ушам, понял, что попался, и выругался сквозь зубы. Вэй Усянь расхохотался. Хуайсан, всё ещё красный, но уже не от смущения, а от странного, пьянящего веселья, тоже улыбнулся. — Ещё? — спросил Вэй Усянь, поднимая шнур. — Может, попробуем другую позу? В книге была ещё сцена с... — Нет! — рявкнул Цзян Чэн. — С завязанными глазами? — продолжил Вэй Усянь, не обращая внимания. — Я ухожу. — Не уйдёшь. Ты же обещал помочь с рисованием. — Я ничего не обещал! — Ты сказал «ладно». Это считается. Цзян Чэн остановился на пороге, обернулся. В его глазах боролись гнев и что-то ещё — что-то, что он пытался спрятать за гневом, как всегда. — Один раз, — сказал он наконец. — Один. И вы оба будете молчать. Вечность. — Вечность — это слишком долго, — заметил Вэй Усянь. — Достаточно до конца учёбы. Идёт? Цзян Чэн стиснул зубы, вернулся, сел на циновку и уставился в стену. Вэй Усянь подошёл к нему сзади и, прежде чем Цзян Чэн успел отодвинуться, накинул шнур ему на глаза. — Что ты... — начал было Цзян Чэн, но голос его сорвался. — Тихо. Ты теперь — возлюбленная. А я — господин Ли. И я хочу, чтобы ты ничего не видел. — Это глупо. — Это искусство. Хуайсан смотрел на них, сжимая кисть. Цзян Чэн сидел с завязанными глазами, и его лицо — лишённое обычного колючего взгляда — казалось почти беззащитным. Почти красивым. Вэй Усянь стоял за его спиной, держа конец шнура, и улыбался — не насмешливо, не игриво, а как-то... мягко. И в этой сцене было столько странной, почти запретной нежности, что Хуайсан зарисовал её на одном дыхании. А потом Вэй Усянь снял шнур, Цзян Чэн вырвался и, бормоча проклятия, выбежал из комнаты. Его уши горели алым даже сквозь чёрные волосы. — Он вернётся, — сказал Вэй Усянь, глядя ему вслед. — Он всегда возвращается. — Откуда ты знаешь? — спросил Хуайсан, пряча рисунок в рукав. — Потому что ему понравилось. — Вэй Усянь усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень — задумчивая, почти грустная. — Только он себе в этом никогда не признается. Он взял книгу, полистал, нашёл другую страницу и показал Хуайсану. — Давай завтра попробуем эту позу. Только без Цзян Чэна. Он слишком шумно смущается. — С кем же тогда? — С тобой. — Вэй Усянь улыбнулся. — Ты же художник. Тебе полезно знать, каково это — быть моделью. Хуайсан почувствовал, как его лицо снова заливается краской. — Я... я не... — Трусишь? — Нет. Просто... — Тогда завтра. После лекций. У меня. Договорились? Вэй Усянь не дождался ответа — хлопнул по плечу, вышел и закрыл дверь. Хуайсан остался один. Он сидел, глядя на пустой дверной проём, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Потом достал рисунок — тот, где Цзян Чэн сидел с завязанными глазами, а Вэй Усянь стоял за его спиной с шёлковым шнуром. И долго смотрел на него, думая о том, что этот день он запомнит навсегда. — Весёлые игры, — прошептал он, пряча рисунок в тайник. — Слишком весёлые. Он улыбнулся — на этот раз по-настоящему, без притворства, — и лёг спать. Завтра предстоял новый день. Новые позы. Новые рисунки. И, может быть, новые тайны, которые он спрячет за веером — до тех пор, пока не придёт время их показать. Но это будет потом. А пока он просто засыпал, слушая, как за стеной кто-то — кажется, Вэй Усянь — что-то напевает, а где-то в другом крыле Цзян Чэн всё ещё не может уснуть, прокручивая в голове события сегодняшнего вечера. И это было прекрасно.