"За ширмой веера"

Он помнил эту ночь до мельчайших подробностей — ярче, чем многие другие, более важные, более судьбоносные. Так устроена память: она цепляется не за значимость, а за ощущения. За влажную траву под босыми ступнями. За запах вина, сладкий и дурманящий, плывущий над поляной. За лунный свет, лежащий на чужих ресницах, словно растопленное серебро. Та ночь в Гусу не изменила ничего. И она изменила всё. Хуайсану было пятнадцать, и он ещё не знал, кем однажды станет. Но той ночью — впервые — он почувствовал, как это: держать в руках чужую нить и не смея дёрнуть. Воспоминание приходило к нему часто, особенно в часы бессонницы, когда горный ветер завывал в кронах цинхэских сосен, а тени в углах кабинета сгущались до черноты. Тогда он закрывал глаза — и снова оказывался там, на поляне за общежитием, среди старых деревьев и запаха нагретой за день хвои. Той ночью Вэй Усянь раздобыл вино. Как именно — осталось загадкой. Ходили слухи, что он подкупил кого-то из слуг; другие шептались, что он просто стащил кувшин из кухни старшего наставника, пользуясь своей сверхъестественной способностью не попадаться на глаза именно тогда, когда этого меньше всего ждали. Истина же, как подозревал Хуайсан, была ещё проще: Вэй Усянь просто улыбнулся кому-то своей особенной улыбкой — и мир сам вложил вино ему в руки. Так действовало его обаяние. Необъяснимо. Неотразимо. Несправедливо. — Сегодня — праздник, — объявил он, появляясь на пороге их общего дортуара с кувшином наперевес. Глаза его сияли в полумраке, как у кота, нашедшего крынку сливок. — Неужели мы проведём её, переписывая эти дурацкие правила? Цзян Чэн поднял голову от свитка и нахмурился — привычно, почти автоматически: — Опять вино? В прошлый раз Лань Цижэнь пообещал выпороть тебя бамбуковой палкой, если ты ещё хоть раз… — А в позапрошлый раз он пообещал отправить меня обратно в Юньмэн с позором, — перебил Вэй Усянь весело. — И где я? Всё ещё здесь. Его угрозы — как весенний гром: много шума, мало дождя. Ну же, Цзян Чэн, не будь занудой. Смотри, даже Хуайсан уже согласился. Хуайсан, который в этот момент как раз пытался притвориться спящим, замер. Проклятье. Заметил. — Я? — пискнул он из-под одеяла. — Я ничего не… — У тебя глаза блестят, — Вэй Усянь наклонился над ним, и его улыбка стала заговорщической. — Я знаю, ты любишь приключения. Просто боишься в этом признаться. Хуайсан открыл рот, чтобы возразить, но слов не нашлось. Потому что Вэй Усянь был прав. Он действительно любил приключения — чужие. Смотреть, запоминать, коллекционировать. И вино он никогда не пробовал, хотя ему было любопытно. — Ладно, — Цзян Чэн захлопнул свиток с такой силой, что с потолка посыпалась пыль. — Но если нас поймают, я скажу, что это ты меня заставил. — Разумеется! — Вэй Усянь хлопнул его по плечу. — Ты всегда был моей жертвой. Хуайсан, вставай. Мы идём. И они пошли. Поляна находилась за старым павильоном для медитаций, в дальнем углу территории Облачных Глубин, куда редко заглядывали даже патрульные. Хуайсан знал это место: здесь росли три старые сосны, искривлённые горными ветрами, и мох лежал на камнях таким толстым слоем, что ступать по нему было всё равно что по перине. Вэй Усянь, судя по всему, тоже знал — он двигался уверенно, находя дорогу даже в темноте, словно исходил эти тропы вдоль и поперёк. — Ты здесь часто бываешь? — спросил Хуайсан, цепляясь за ветку, чтобы не поскользнуться. — Иногда. Здесь хорошо думается. И никто не мешает. — А от кого ты прячешься? Вэй Усянь обернулся через плечо, и в лунном свете его лицо показалось Хуайсану незнакомым — серьёзным, почти взрослым. — Я не прячусь, — сказал он. — Просто иногда хочется побыть одному. Даже от Цзян Чэна. — Я слышу! — донеслось сзади. — Я знаю! Они расхохотались оба — Вэй Усянь звонко, Цзян Чэн сдержанно, — и Хуайсан вдруг почувствовал, как внутри разливается тепло, не имеющее отношения к летней духоте. Он шёл за ними по тёмной тропе, спотыкаясь о корни и путаясь в собственных рукавах, и впервые за долгое время чувствовал себя… частью чего-то. Не просто наблюдателем из-за угла. Участником. Поляна открылась внезапно. Три сосны стояли треугольником, образуя естественный шатёр из ветвей; между их корнями чернело старое кострище, обложенное замшелыми камнями. Вэй Усянь скинул на землю плащ — широкий, явно стащенный у кого-то из старших учеников, — и принялся раскладывать «добычу»: кувшин вина, три глиняные чашки (одна с отбитым краем), горсть сушёных фруктов. — Садитесь, — скомандовал он. — Сегодня мы пьём. — Мы несовершеннолетние, — машинально заметил Хуайсан. — Тем лучше. Значит, нужно успеть напитьмя до того, как станет можно. Против такой логики возразить было нечего. Они расселись вокруг кострища — Вэй Усянь по-турецки, свободно и размашисто; Цзян Чэн на камень, скрестив руки на груди; Хуайсан на плащ, поджав колени к подбородку. Вэй Ин разлил вино — густую, тёмно-рубиновую жидкость, пахнущую сливами и чем-то пряным, — и протянул первую чашку Хуайсану. — Держи. За знакомство. — Мы знакомы уже три месяца, — напомнил Хуайсан, принимая чашку. — Значит, за перезнакомство. Вино оказалось крепче, чем он ожидал. Первый глоток обжёг горло, заставил закашлять; Цзян Чэн фыркнул, Вэй Усянь одобрительно кивнул. Второй глоток пошёл легче. К третьему Хуайсан уже не чувствовал вкуса — только тепло, растекающееся по телу, и странную, невесомую лёгкость в голове. — А ты забавный, Не Хуайсан, — Вэй Усянь лежал на спине, глядя в небо, и говорил куда-то в пространство. — Все вокруг строят из себя великих воинов, а ты даже не пытаешься. Это… честно. — Я просто не умею, — признался Хуайсан. Язык уже слегка заплетался, но думать было легко. — Сабли тяжёлые. И брат всё время сердится. — Брат у тебя — зверь, — подал голос Цзян Чэн. В его устах это прозвучало как комплимент. — Чифэн-цзунь. Я видел его на последней конференции кланов. Он одним ударом разнёс тренировочное чучело в щепки. — Он всегда был сильным, — Хуайсан улыбнулся пьяно и грустно. — А я… я не такой. Иногда мне кажется, что меня подменили в колыбели. Что я вообще не из рода Не. Повисла пауза. Потом Вэй Усянь сел и посмотрел на него — пристально, без обычной смешинки в глазах. — Глупости, — сказал он. — В роду Не ценится не только сила. Твой брат — воин. А ты — художник. Это другое, но не хуже. — Мой брат так не считает. — Твой брат любит тебя, — Вэй Усянь произнёс это так просто, как говорят о погоде. — Просто по-своему. Как умеет. Хуайсан промолчал. Ему хотелось верить. Очень хотелось. Но где-то глубоко внутри уже зрело сомнение — то самое, которое годы спустя превратится в холодную уверенность, что полагаться можно только на себя. Они пили дальше. Вина было много — кувшин казался бездонным. Вэй Усянь рассказывал истории о Юньмэне: об озере Лотосов, таком огромном, что противоположный берег теряется в дымке; о ночных охотах на водных гулей, когда лодка скользит между листьев, а вокруг — тишина и звёзды; о том, как они с Цзян Чэном детьми сбегали с уроков и плавали наперегонки до старого рыбачьего домика. Цзян Чэн слушал, и лицо его смягчалось, как воск под тёплыми пальцами. Хуайсан заметил это — он всегда замечал детали, — и в груди защемило. Так они были связаны, эти двое. Так проросли друг в друга корнями, что разделить их значило убить обоих. — А ты, Хуайсан? — Вэй Усянь повернулся к нему. — Расскажи что-нибудь. О Цинхэ. О себе. — О себе нечего рассказывать, — он пожал плечами. — Я скучный. — Скучных людей не бывает, — отрезал Вэй Усянь. — Бывают те, кто ещё не нашёл своего слушателя. Давай же. Что ты любишь? Хуайсан задумался. Что он любил? Рисовать. Смотреть. Мечтать. Ничего из этого не годилось для разговора у костра — слишком личное, слишком хрупкое, чтобы выставлять напоказ. — Я люблю весенние романы, — сказал он наконец. Вэй Усянь поперхнулся вином. — Что?! — Весенние романы. Ну, эти… с картинками. Где истории про любовь. И про… всякое. Цзян Чэн издал сдавленный звук, похожий на кашель, но на самом деле — Хуайсан мог поклясться — смех. Вэй Усянь же смотрел на него с выражением крайнего, почти детского восторга. — Не Хуайсан! — он драматически прижал руку к сердцу. — Ты полон сюрпризов. Я думал, ты коллекционируешь бабочек или сушёные травы, а ты… весенние романы! С картинками! — А что такого? — Хуайсан почувствовал, как краснеет, но странное дело — стыда не было. Было облегчение. — Там очень красивые иллюстрации. И шёлк на обложках. И истории иногда попадаются трогательные… — Покажи, — потребовал Вэй Усянь. — Что?! — Покажи. У тебя же есть с собой? Ты всегда таскаешь в рукаве какую-нибудь книжку. Я видел. Хуайсан заколебался. Потом, повинуясь порыву — вино определённо придало ему смелости, — полез в рукав и извлёк небольшую книгу в мягкой обложке, перевязанную шёлковым шнурком. «Пионовая беседка» — гласило название, выведенное изящной вязью. Вэй Усянь схватил книгу и раскрыл на середине. Цзян Чэн, преодолев видимое отвращение, придвинулся ближе. — «…и тогда господин Лю опустился перед ним на колени и взял его руки в свои», — зачитал Вэй Усянь вслух. — Ого. А дальше? — Дальше нечитаемо, — Хуайсан попытался отобрать книгу. — Там… ну… — А-а-а, — понимающе протянул Вэй Усянь. — Картинки? — Картинки, — сдался Хуайсан. Цзян Чэн внезапно выхватил книгу и перелистнул страницу. Наступила тишина — та особенная, когда несколько человек одновременно осознают, что видят. — Не Хуайсан, — медленно произнёс Цзян Чэн, и кончики его ушей, видимые даже в полумраке, стали пунцовыми. — Это… очень подробно. — Я же говорил, — пробормотал Хуайсан, пряча лицо в ладонях. А потом случилось странное. Вэй Усянь расхохотался — не обидно, не насмешливо, а так, как смеются над неожиданным фокусом. И Цзян Чэн, помедлив секунду, тоже улыбнулся — той редкой, кривоватой улыбкой, от которой у Хуайсана всегда перехватывало дыхание. — Ты удивительный, — сказал Вэй Усянь, возвращая книгу. — Не такой, как все. И это хорошо. Хуайсан спрятал книгу в рукав, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Никто никогда не говорил ему таких слов. Даже брат. — Ещё вина! — скомандовал Вэй Усянь, разрушая момент. — Мы ещё недостаточно пьяны. Они пили дальше. Небо над головами темнело, звёзды высыпали с небывалой щедростью — в горах они всегда казались ближе, — и Млечный Путь раскинулся от горизонта до горизонта, словно разорванный шёлковый шарф. Хуайсан смотрел на него, лёжа на спине, и думал, что никогда не видел такой красоты. Или видел, но не замечал. Потому что настоящая красота была не в звёздах. Настоящая была рядом — в двух шагах, на расстоянии вытянутой руки. Вэй Усянь к тому времени изрядно опьянел. Он сидел, прислонившись спиной к сосне, и говорил без умолку — о чём-то бессвязном, но удивительно поэтичном. О том, как звёзды отражаются в озёрах Юньмэна. О том, как пахнут лотосы на рассвете. О том, что когда-нибудь он обязательно напишет книгу — не скучный трактат о заклинательстве, а настоящую книгу, с приключениями и любовью. — И кто будет главным героем? — спросил Хуайсан. — Я, конечно, — Вэй Усянь ухмыльнулся. — А ты будешь таинственным художником, который появляется в самый неожиданный момент и спасает всех своей кистью. — Кисть против меча? Это вряд ли. — В историях всё возможно. На то они и истории. Цзян Чэн, сидевший чуть поодаль, вдруг заговорил: — А я? — Что — ты? — В твоей книге. Кем буду я? Вопрос прозвучал неожиданно — тихо, почти уязвимо. Хуайсан замер, боясь спугнуть момент. Цзян Чэн редко показывал свою уязвимость; обычно она была спрятана за семью слоями колючек, и только в такие ночи, под вино и звёзды, пробивалась наружу. Вэй Усянь, кажется, тоже это понял. Его голос стал мягче: — Ты будешь самым важным, — сказал он. — Героем, который всегда рядом. Который не бросает. Который спасает, когда всё кажется потерянным. Цзян Чэн ничего не ответил, но Хуайсан видел, как дрогнули его губы — не в улыбке, в чём-то более сложном, что он не мог назвать. Тишина повисла над поляной, уютная и тёплая. Потом Вэй Усянь рывком поднялся и покачнулся. — Куда ты? — Цзян Чэн мгновенно насторожился. — Ещё вина, — объявил он. — В кувшине почти ничего не осталось. Я мигом. — Ты едва на ногах стоишь. — Значит, доползу. — Сядь, — приказал Цзян Чэн. — Я схожу. — Да ладно тебе… — Сядь, кому сказал. Вэй Усянь вздохнул и плюхнулся обратно на траву. Цзян Чэн поднялся и, бросив на него предупреждающий взгляд — «чтобы без глупостей», — скрылся в темноте. Они остались вдвоём. Хуайсан смотрел на Вэй Усяня. Тот лежал на спине, раскинув руки, и его волосы разметались по траве чёрным шёлком. Глаза были полузакрыты, на губах блуждала странная, почти блаженная улыбка. Лунный свет серебрил его лицо, делая похожим на рисунок тушью — точёный, совершенный, нереальный. «Как он красив», — снова подумал Хуайсан. Подумал без зависти, без желания — просто как факт. Как художник отмечает красоту заката или изгиб ветки. Но потом Вэй Усянь открыл глаза и посмотрел прямо на него. И во взгляде этом было что-то, отчего все сравнения с закатами и ветками разом вылетели из головы. — А ты, Хуайсан… — начал он, и голос его звучал ниже обычного. — Иди сюда. — Зачем? — Иди. Не бойся. Хуайсан не боялся. Он вообще мало чего боялся в эту минуту — вино выжгло страх. Он подполз ближе на коленях, чувствуя, как трава холодит кожу сквозь тонкую ткань штанов. Остановился в шаге. Вэй Усянь протянул руку и взял его за подбородок — точнее, почти взял; пальцы замерли в воздухе, не касаясь. — У тебя интересное лицо, — произнёс он задумчиво. — Такое… тонкое. Как у девушки. Только глаза другие. В них что-то прячется. — Я ничего не прячу, — соврал Хуайсан. — Прячешь. Я вижу. Ты всегда смотришь — и никогда не говоришь, что видишь. Это талант. Он приподнялся на локте, и теперь их лица были совсем близко. Хуайсан чувствовал запах вина, смешанный с чем-то терпким — кажется, сандалом и хвоей. Чувствовал тепло, исходящее от чужого тела. Видел золотистые искры в глубине чёрных глаз. — Я хочу кое-что попробовать, — сказал Вэй Усянь. — Можно? — Что? Ответа не последовало — только движение. Медленное, плавное, дающее время отстраниться. Но Хуайсан не отстранился. Губы Вэй Усяня оказались мягкими и тёплыми. От них пахло вином и чем-то неуловимо сладким — может быть, сушёными сливами. Поцелуй длился всего мгновение — лёгкое, почти невесомое касание, — но Хуайсану показалось, что мир остановился. Перестали стрекотать цикады. Замерли звёзды. Ветер стих, притаившись в кронах сосен. А потом всё кончилось. Вэй Усянь отстранился, рухнул обратно на траву и издал короткий смешок — не насмешливый, скорее удивлённый. — Надо же, — пробормотал он. — Я думал, ты испугаешься. — Я… — Хуайсан сглотнул. — Я не испугался. — Вот и хорошо. Не пугайся. Это просто поцелуй. Любопытно же. «Просто поцелуй», — повторил про себя Хуайсан. Конечно. Разумеется. Вэй Усянь всегда всё пробовал на вкус: новую еду, новые заклинания, новые ощущения. Он был исследователем по натуре, и поцелуй для него, скорее всего, значил не больше, чем глоток незнакомого вина. Но для Хуайсана он значил другое. Он не мог сформулировать, что именно — слова были его ремеслом, но здесь они отказывали. Просто в груди что-то сдвинулось, раскрылось, как цветок лотоса на утренней заре. И он понял — с той самой ослепительной ясностью, какая бывает только в пьяном озарении, — что больше никогда не сможет смотреть на Вэй Усяня прежними глазами. — Эй, — голос Вэй Усяня донёсся словно издалека. — Ты как? — Нормально. — Точно? — Точно. — Вот и славно. Он похлопал по траве рядом с собой: — Ложись. На звёзды посмотрим. Хуайсан лёг. Руки вдоль тела, глаза в небо. Звёзды действительно были прекрасны — холодные, далёкие, безразличные к тому, что творится внизу. — Знаешь, — заговорил Вэй Усянь через некоторое время, — я всегда завидовал звёздам. — Почему? — Они всегда на своих местах. У них есть свой путь, своё созвездие. Они не теряются. — А ты теряешься? — Иногда, — он вздохнул, и в этом вздохе было что-то взрослое, незнакомое. — Когда думаю о будущем. О том, что будет с Юньмэн Цзян. С Цзян Чэном. Со мной. Всё так… зыбко. Как будто идёшь по тонкому льду, а под ногами — бездна. Хуайсан молчал. Что он мог сказать? Что понимает? Что сам иногда чувствует то же самое — страх, неуверенность, ощущение собственной никчёмности? Нет. Такие слова не помогают. Только слушать — и быть рядом. Где-то в темноте хрустнула ветка. Шаги. — Я вернулся, — голос Цзян Чэна прозвучал резковато, но без настоящего раздражения. — И принёс воду. Вина больше нет, так что будем запивать совесть. Он вышел на поляну, держа в одной руке кувшин, в другой — мокрый платок. Увидел их, лежащих рядом на траве, и на мгновение замер. Что-то промелькнуло в его глазах — неуловимое, тут же исчезнувшее. Хуайсан заметил. Как всегда. — Вы тут без меня не скучали? — Скучали, — Вэй Усянь улыбнулся. — Особенно Хуайсан. Он мне тут рассказывал о своих весенних романах. Знаешь, там такие картинки… — Заткнись, — беззлобно бросил Цзян Чэн, садясь на прежнее место. Дальнейшее запомнилось урывками. Вэй Усянь пил воду, проливая на подбородок. Цзян Чэн вытирал ему лицо платком, ворча что-то о «пьяном дураке». Хуайсан смотрел на них — и рисовал в уме. Не на бумаге, пока; просто запоминал линии, тени, повороты голов. Потом Вэй Усянь уснул. Это случилось быстро — только что он говорил, размахивая руками, и вдруг осёкся, зевнул и повалился на траву. Через минуту его дыхание стало ровным, глубоким; на губах застыла полуулыбка, и весь он вдруг сделался удивительно беззащитным — не будущий великий заклинатель, а просто мальчишка, набегавшийся за день и сморившийся к ночи. Цзян Чэн некоторое время смотрел на него молча. Потом вздохнул, стянул с плеч плащ и накрыл Вэй Усяня — аккуратно, подтыкая края. — Вечно он так, — пробормотал он, но в голосе не было досады. Было что-то другое — тёплое, почти нежное. Хуайсан сидел напротив, обхватив колени руками, и смотрел на них обоих. На то, как Цзян Чэн поправил прядь волос, упавшую Вэй Усяню на лицо. Как задержал пальцы на мгновение дольше, чем нужно. Как его лицо в лунном свете стало мягче, моложе — таким, каким должно было быть всегда, если бы мир был справедлив. — Ты его очень любишь, да? — спросил Хуайсан тихо. Цзян Чэн вздрогнул. Обернулся — и в его глазах мелькнула тень, похожая на страх. — Он мой старший боевой брат, — ответил он после паузы. — Я за него отвечаю. — Это не то же самое. — Для меня — то же. Хуайсан не стал спорить. Он понимал — такие вещи не говорятся вслух. Особенно здесь, в Гусу, где каждое слово словно отражается от гор и возвращается эхом. Он сам умел хранить молчание лучше всех. Цзян Чэн сел, прислонившись к сосне, и закрыл глаза. Но не спал — дыхание оставалось слишком частым, слишком поверхностным. Думал. Или ждал. Или просто не умел расслабляться даже во сне. Тогда Хуайсан достал из рукава огрызок угольного карандаша и сложенный вчетверо лист бумаги. Пристроил на колене и начал рисовать. Он работал быстро, пока луна не ушла за облака, — спешил запечатлеть момент. Две фигуры: одна на земле, раскинувшаяся вольно и беспечно; другая у сосны, прямая и настороженная, но с мягкостью в изгибе плеч. Тени, падающие крест-накрест. Свет, дробящийся в каплях росы на траве. И старая сосна над ними, хранящая их покой, словно стража. Себя он рисовать не стал. Незачем. Он был не частью картины — он был тем, кто её пишет. И это место — за краем листа, в тени, за ширмой — было его. Позже, годы спустя, глядя на этот рисунок в тишине цинхэского кабинета, он поймёт: именно тогда всё и решилось. Не в Безночном городе. Не у гроба брата. А здесь — на залитой луной поляне, с угольным карандашом в пальцах и сердцем, переполненным тем, чему ещё не было названия. К утру похолодало. Хуайсан замёрз, несмотря на выпитое вино, и проснулся с затёкшей шеей и мутной головой. Рядом никого не было. Он сел, огляделся. Поляна была пуста; только примятая трава да пара глиняных чашек у погасшего кострища напоминали о прошедшей ночи. Плащ, которым был укрыт Вэй Усянь, исчез. Как и сами Вэй Усянь и Цзян Чэн. На мгновение его охватила паника — а что,если их поймали? если всё раскрылось? если сейчас он вернётся в дортуар, а там Лань Цижэнь с бамбуковой палкой? — но он подавил её. Паника была бесполезна. Он должен был вернуться тихо, незаметно, как всегда. Он собрал чашки, спрятал в рукав книгу (которая каким-то чудом не потерялась) и побрёл по тропе в сторону общежития. Голова трещала, во рту было сухо, но на душе — странно, неожиданно — было легко. Он не знал, что будет дальше. Не знал, вспомнит ли Вэй Усянь вчерашнее. Не знал, заметил ли что-то Цзян Чэн. Не знал, изменится ли что-то между ними троими. Но он знал другое: у него есть рисунок. И есть воспоминание, которое никто не отнимет. А это было больше, чем он смел надеяться.

---

В кабинете пахло старой бумагой и тушью. Свеча догорела, воск застыл на столе причудливыми наплывами. Хуайсан открыл глаза. Прошлое отступило — как всегда, неохотно, цепляясь за края сознания. Он потёр виски. Последние несколько ночей он плохо спал, даже хуже обычного: вести с юга приходили каждый день, и каждая требовала внимания, расчёта, решения. Но сейчас, глядя на старый рисунок — тот самый, сделанный на поляне угольным карандашом, — он чувствовал странное умиротворение. Да, всё пошло не так, как он представлял в пятнадцать лет. Да, мир рухнул, и брат умер, и он сам превратился в кого-то, кого тот мальчик с веером не узнал бы. Но в одном он остался прежним. Он всё ещё помнил. Помнил вкус вина, смех Вэй Усяня, тёплые пальцы, коснувшиеся его подбородка. Помнил, как Цзян Чэн поправлял плащ на спящем Вэй Ине, и как луна серебрила его скулы. Помнил их обоих — живыми, настоящими, ещё не сломленными тем, что должно было случиться. «Я использовал тебя, — мысленно обратился он к спящей фигуре на рисунке. — Я использую тебя сейчас. И я буду использовать тебя дальше, пока не доведу дело до конца. Но это не значит, что я забыл». Он свернул рисунок и спрятал в шкатулку. Пора было возвращаться к делам. Гора Дафань осталась позади, но впереди ждала новая встреча — на совете кланов, где он снова увидит Цзян Чэна. Где начнётся его следующий шаг. Он разложил на столе карту. Достал чистый лист бумаги. Обмакнул кисть в тушь. И начал чертить новую схему.

---