"За ширмой веера"

Цинхэ встретил его дождём. Не тем ливнем, что хлещет по крышам и сбивает с ног, а мелкой, нудной моросью, которая пропитывает одежду до нитки за те несколько мгновений, что нужны, чтобы пересечь двор. Цзян Чэн ненавидел такую погоду. Она напоминала ему о днях, проведённых в засадах на болотах Юньмэна, когда враг мог появиться из тумана в любой момент, а ты сидишь в грязи, мокрый до костей, и не смеешь пошевелиться. Резиденция Цинхэ Не оказалась именно такой, какой он её помнил: мрачной, суровой, вросшей в скалы, как старая коряга. Никакого золота, никакой вычурной резьбы — только серый камень, тёмное дерево и запах хвои, пропитавший всё вокруг, словно сама земля здесь пахла соснами. Цзян Чэн спешился, бросил указания подбежавшему слуге и направился к главному входу, не дожидаясь провожатого. Он бывал здесь и раньше — несколько раз, на похоронах Чифэн-цзуня и на ежегодных советах, которые Не Хуайсан проводил с таким видом, будто мечтал, чтобы они поскорее закончились. Дорогу он помнил. Внутри было теплее, но не уютнее. Слуги в тёмно-синих одеждах скользили по коридорам бесшумно, как призраки; факелы чадили, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Цзян Чэн шёл быстро, не глядя по сторонам, и думал о том, зачем он вообще сюда приехал. Официальная причина звучала убедительно: совет кланов, на котором нужно обсудить распределение охотничьих угодий и приграничные споры. Но настоящая причина была другой — и Цзян Чэн не хотел себе в ней признаваться. «Воскрес, — вертелось в голове с тех пор, как он получил то проклятое донесение. — Он воскрес. В чужом теле, с чужой душой или без души — но воскрес. И ты ничего не можешь с этим сделать. Только сидеть и смотреть». Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. В гостевых покоях его ждали. Слуги развели огонь в жаровне, постелили свежие циновки, поставили чай. Цзян Чэн скинул промокший плащ, бросил его на ближайшее кресло и опустился на колени перед столом, даже не притронувшись к чаю. Вместо этого он достал из-за пазухи сложенный лист бумаги — донесение, которое перечитывал уже в двадцатый раз, — и уставился на него, как на заклятого врага. «Мо Сюаньюй, 23-х лет, из поместья Мо. Совершил ритуал самопожертвования. Семья погибла. Тело не найдено. Предположительно, душа Старейшины Илина вселилась в его тело». Цзян Чэн смял бумагу в кулаке. Затем разжал пальцы, расправил лист и спрятал обратно. Он поднялся и подошёл к окну. Дождь за стеклом всё ещё моросил, размывая очертания гор. Где-то там, в этом сером, промозглом мире, ходил человек, которого он когда-то знал. Который был ему братом — не по крови, но по духу, по детству, по всему, что имело значение. Который предал его. Который убил его семью. Который умер, оставив после себя только пепел и флейту, которую Цзян Чэн так и не смог выбросить. «Если это действительно ты, Вэй Усянь, — подумал он, глядя на размытый дождём пейзаж, — если ты вернулся… я убью тебя». Мысль эта была привычной. Он повторял её себе каждый день на протяжении тринадцати лет, как мантру. Но сейчас, в этом чужом, холодном месте, она звучала как-то иначе. Менее уверенно. Словно где-то в самой глубине души, там, где он не позволял себе копаться, теплился другой голос. Тот, что говорил: «Ты скучал по нему. Ты скучал все эти годы. И теперь, когда он вернулся, ты боишься не того, что он причинит тебе зло. Ты боишься, что не сможешь его убить». Цзян Чэн тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Хватит. Он приехал сюда не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Он приехал на совет кланов, чтобы защитить интересы Юньмэн Цзян. А всё остальное — потом. --- Совет открылся на следующее утро. Главный зал резиденции Цинхэ Не был меньше и проще, чем в Башне Кои, но здесь, по крайней мере, не резало глаза излишество. Цзян Чэн занял своё место — в ряду глав великих орденов, недалеко от Лань Сичэня, который улыбался своей неизменной, чуть печальной улыбкой, и напротив Лань Ванцзи, который, как всегда, сидел прямо, словно аршин проглотил. Рядом с Лань Ванцзи, на месте младшего ученика, сидел… Цзян Чэн замер. Мо Сюаньюй. Тот самый. Он сидел, опустив глаза долу, и не поднимал головы. Одежда на нём была скромной — простое серое платье без знаков отличия, волосы завязаны в пучок, лицо бледное и невыразительное. Ничего примечательного. Обычный юноша, каких много. Но Цзян Чэн смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и необъяснимое. Не ненависть — нет, ненависть была бы понятной, привычной. Что-то другое. Тоска, смешанная с яростью. И страх — тот самый, который он не признавал даже себе. «Это он? — вертелось в голове. — Или не он?» В донесении говорилось, что душа Старейшины Илина вселилась в тело Мо Сюаньюя. Но душа — это не человек. Душа — это воспоминания, чувства, характер. Если их нет — если ритуал стёр всё, что делало Вэй Усяня Вэй Усянем, — то перед ним просто пустая оболочка. Чужак в чужом теле. И тогда его не за что ненавидеть. И не за что любить. Эта мысль была хуже любой ненависти. Совет начался, как всегда, с пустых церемоний. Не Хуайсан, восседавший на главном месте, выглядел таким же беспомощным и рассеянным, каким был всегда — обмахивался веером, вздыхал, изредка вставлял ничего не значащие замечания. Старейшины ордена Цинхэ Не говорили за него, как говорили всегда. Цзян Чэн слушал вполуха, время от времени бросая взгляды на Мо Сюаньюя. Тот не смотрел на него. Ни разу. Сидел, опустив голову, и только пальцы его левой руки иногда вздрагивали — бессознательное движение, которое Цзян Чэн не мог объяснить. Жест флейтиста? Или просто нервный тик? «Проверить, — решил он. — Сегодня же. Ночью». --- Ночь в Цинхэ наступила рано. Горы закрывали солнце, и тьма опускалась на резиденцию, как тяжёлое одеяло, укутывая всё вокруг в серые сумерки. Цзян Чэн не спал. Он сидел у окна в своей комнате, глядя на тёмные очертания гор, и ждал, пока резиденция погрузится в сон. Он не знал, что именно собирался делать. Подойти к Мо Сюаньюю? Заговорить с ним? Потребовать ответов, которых у того, возможно, не было? Или просто посмотреть в его глаза — те самые, что когда-то смотрели на Цзян Чэна с весёлой, беззаботной улыбкой, — и понять, есть ли там хоть искра того, что было? «Ты глупец, — сказал он себе. — Ты приехал сюда не за этим. Ты приехал защищать орден. Всё остальное — твоя слабость». Но когда часы пробили третью стражу, он поднялся и вышел в коридор. Коридоры резиденции Цинхэ Не были пусты. Только факелы горели на стенах, отбрасывая пляшущие тени. Цзян Чэн шёл быстро и бесшумно, как хищник, привыкший к ночным вылазкам. Он знал, где находятся гостевые покои — ему указали при заселении. Группа Лань размещалась в восточном крыле, на втором этаже. Он направился туда, обходя посты, хотя постов было немного — орден Цинхэ Не никогда не славился бдительностью. Он уже почти добрался до лестницы, когда услышал голоса. — …вы не должны здесь находиться, глава Не. Уже поздно. — Ах, я знаю, знаю, — голос был мягким, вкрадчивым, с теми интонациями, которые Цзян Чэн ненавидел больше всего. — Я просто хотел убедиться, что гостям ничего не нужно. Гостеприимство, знаете ли. Это так важно для репутации ордена. — Всё в порядке. Вы можете идти. — Если вы настаиваете… Цзян Чэн замер за углом и осторожно выглянул. В коридоре, освещённом тусклым светом факелов, стояли двое. Лань Ванцзи — прямой, безупречный, с неизменным выражением отстранённого спокойствия на лице. И Не Хуайсан — в светлых одеждах, с веером в руке, улыбающийся своей глупой, рассеянной улыбкой. «Он? — подумал Цзян Чэн. — Здесь? Среди ночи?» — Передайте вашему спутнику, — продолжал Хуайсан, — что если ему что-то понадобится, он может обратиться ко мне напрямую. Я всегда рад помочь. — Передам. — И ещё… — Хуайсан помедлил, и его голос стал чуть ниже, почти шёпотом. — Берегите его, Ханьгуан-цзюнь. Он… важен. Для всех нас. Лань Ванцзи ничего не ответил. Только его пальцы, лежащие на рукояти меча, чуть дрогнули. Хуайсан поклонился и развернулся, собираясь уходить. Цзян Чэн отступил в тень, вжимаясь в стену. Хуайсан прошёл мимо, не заметив его. Но за несколько шагов до того, как скрыться за поворотом, он остановился и, не оборачиваясь, произнёс: — Вы тоже берегите себя, глава Цзян. Ночь полна опасностей. Цзян Чэн замер. Сердце на мгновение остановилось, потом забилось с удвоенной силой. «Он знал? Он знал, что я здесь? С самого начала?» Хуайсан ушёл, оставив после себя только запах сандала и тихий шелест ткани. Цзян Чэн стоял в тени, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Не на Лань Ванцзи. Не на Мо Сюаньюя. На себя. За то, что его заметили. За то, что он, Санду Шэншоу, глава Юньмэн Цзян, позволил какому-то никчёмному ... застать себя врасплох. Он развернулся и пошёл обратно в свою комнату, чеканя шаг. План был нарушен. Он не мог сейчас идти к Мо Сюаньюю — Хуайсан, возможно, следил за ним, возможно, уже расставил ловушку. Слишком рискованно. «Но почему? — вертелось в голове. — Зачем Не Хуайсану следить за мной? Зачем ему вообще вмешиваться? Он всегда был никчёмным, безобидным дураком. Или… только казался?» --- На следующее утро Цзян Чэн проснулся с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем. Он почти не спал — всё ворочался, прокручивая в голове события прошлой ночи. Не Хуайсан, стоящий в коридоре с веером в руке. Его голос: «Ночь полна опасностей». Эти слова. Этот тон. Ничего похожего на обычную рассеянную болтовню. Словно он знал что-то, чего не знал Цзян Чэн. Словно он был не гостем в этом доме, а хозяином — настоящим хозяином, который контролирует всё, что происходит в его владениях. «Чушь, — сказал он себе, умываясь ледяной водой. — Не Хуайсан — слабак и трус. Он не способен ни на что серьёзное. Всё это — моя паранойя. Я слишком долго ждал этой встречи. Я вижу угрозы там, где их нет». Но когда он спустился к утренней трапезе и увидел Хуайсана, сидящего за столом с тем же глупым, рассеянным выражением на лице, его уверенность пошатнулась. — Глава Цзян! Какая честь видеть вас в добром здравии! — Хуайсан подскочил и поклонился — чуть ниже, чем требовал этикет, но недостаточно низко, чтобы это выглядело подобострастием. — Прошу, прошу, садитесь. У нас сегодня рис с овощами и рыба, запечённая в бамбуковых листьях. Надеюсь, вам понравится. Цзян Чэн опустился на место напротив и уставился на Хуайсана тяжёлым взглядом. Тот, казалось, не заметил — продолжал улыбаться, обмахиваться веером и изредка бросать короткие фразы в сторону Лань Сичэня и других глав, сидевших за столом. — Вы сегодня бледны, глава Цзян, — заметил Хуайсан, наклоняясь к нему и понижая голос. — Плохо спали? Я тоже часто страдаю бессонницей. Особенно в такую погоду. Дождь, знаете ли, так давит на виски. — Я спал нормально, — отрезал Цзян Чэн. — О, это хорошо, это хорошо, — Хуайсан закивал и откинулся на подушки. — А я вот всё ворочался. Думал о том, как лучше организовать совместную охоту на нечисть в северных землях. Такая ответственность, знаете ли. Голова идёт кругом. «Лжёшь, — подумал Цзян Чэн, глядя на него». Он хотел спросить. Хотел схватить этого человека за шиворот и вытрясти из него правду. Но не мог. Не здесь. Не при всех. Утро тянулось медленно. Совет обсуждал какие-то незначительные вопросы, которые Цзян Чэн почти не слушал. Его взгляд то и дело возвращался к Хуайсану, сидящему на главном месте с неизменным веером в руках. И чем дольше он смотрел, тем сильнее росло подозрение. Этот человек был не тем, кем казался. Цзян Чэн вспомнил их предыдущие встречи — на советах в Башне Кои, на похоронах Чифэн-цзуня, много лет назад — в Гусу. Везде Не Хуайсан выглядел одинаково: слабым, беспомощным, никчёмным. Но теперь, после прошлой ночи, Цзян Чэн задал себе вопрос: а не было ли это маской? Не играл ли он роль всё это время, пока никто не смотрел? И если так — то зачем? --- К вечеру Цзян Чэн не выдержал. Он нашёл Хуайсана в саду — тот сидел у пруда, кормил золотых рыбок и выглядел так, будто ни о чём не беспокоился на свете. — Глава Не, — произнёс Цзян Чэн, подходя ближе. — Нам нужно поговорить. Хуайсан поднял голову и улыбнулся — всё той же рассеянной, ни к чему не обязывающей улыбкой. — О, конечно, глава Цзян! О чём вы хотите поговорить? О погоде? О живописи? Я как раз недавно приобрёл новый альбом с изображением осенних пейзажей. Такие красивые клёны… — Не о том, — перебил Цзян Чэн. Он сел на камень напротив Хуайсана и уставился на него в упор. — Я хочу знать, что ты скрываешь. — Я? — Хуайсан прижал веер к груди, изображая удивление. — Я ничего не скрываю. Что вы, что вы. Я открыт как книга. Правда, очень скучная книга. О том, как правильно разводить рыбок и выбирать веера. — Не лги мне. Хуайсан замолчал. На мгновение — всего на долю секунды — его лицо изменилось. С него исчезла рассеянная улыбка, исчезло выражение глуповатой беззаботности, и проступило что-то другое. Что-то острое, холодное, почти хищное. И тут же исчезло, спрятанное за веером, который он поднёс к губам. — Я не лгу, глава Цзян, — сказал он тихо. — Я просто… не рассказываю всего. Но это не одно и то же. — Тогда расскажи. — А зачем? — Хуайсан наклонил голову, и в его глазах мелькнул странный огонь. — Я всего лишь слабый эстет, который ничего не умеет, кроме как рисовать и коллекционировать веера. Что я могу вам рассказать такого, что изменило бы ваше мнение? Цзян Чэн посмотрел на него — долго, пристально. Внутри закипала ярость, смешанная с чем-то ещё — с непонятным, необъяснимым чувством, которое он не мог назвать. — Ты что-то знаешь о Мо Сюаньюе, — сказал он. — Я видел, как ты на него смотрел. Ты знаешь, кто он на самом деле. Хуайсан замер. Его веер перестал двигаться. На несколько мгновений воцарилась тишина — только рыбы плескались в пруду да ветер шелестел листвой. — А вы, глава Цзян? — спросил он наконец, и голос его звучал тихо, почти шёпотом. — Вы знаете, кто он на самом деле? Или вы боитесь себе в этом признаться? Цзян Чэн вскочил, сжимая кулаки. На пальце вспыхнул Цзыдянь, фиолетовое пламя лизало перстень, готовое в любой момент вырваться наружу. Хуайсан не отступил. Он сидел на камне, глядя на Цзян Чэна снизу вверх, и в его глазах не было страха. Только спокойствие. И какая-то странная, почти жалостливая грусть. — Убейте меня, если хотите, — сказал он. — Это ничего не изменит. Истина от этого не станет яснее. А ложь — правдивее. Цзян Чэн смотрел на него, и внутри боролись два чувства: ярость, требующая немедленного действия, и холодный разум, который шептал: «Нет. Он что-то знает». Он разжал кулак. Цзыдянь погас. — Ты пожалеешь, что не сказал мне правды, — произнёс он сквозь зубы. — Возможно, — Хуайсан кивнул. — Но я предпочитаю жалеть о содеянном, чем о несодеянном. А вы, глава Цзян? Он поднялся, поклонился и ушёл, оставив Цзян Чэна одного у пруда. Тот смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и необъяснимое. Гнев. Обида. И страх — тот самый, который он не признавал даже себе. «Он знает, — подумал Цзян Чэн. — Что-то, что касается меня. Что-то, что касается его. Но он не говорит. Почему? Боится? Или… ждёт?» Он поднял голову к небу, где сквозь тучи пробивались первые звёзды. Холодный ветер дул с гор, пробирая до костей. Где-то там, в этих серых, негостеприимных горах, пряталась правда — та самая, которую он искал все эти годы. И теперь, когда она была так близко, он не мог до неё дотянуться. «Я узнаю, — пообещал он себе. — Даже если для этого мне придётся перевернуть весь Цинхэ вверх дном. Я узнаю правду. О нём. О ней. О тебе, Не Хуайсан». Он развернулся и зашагал прочь, чувствуя, как в груди растёт тяжёлое, холодное предчувствие. Скоро всё изменится. Он это знал. И боялся этого больше, чем смерти. --- Ночью, лёжа в постели и глядя в темноту, Цзян Чэн снова прокручивал в голове их разговор. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. И чем дольше он думал, тем яснее становилась одна простая, пугающая мысль: Не Хуайсан не был дураком. Он был опаснее, чем казался. И эта опасность заключалась не в силе — в чём-то другом. В умении ждать. В умении скрывать. В умении быть никем, чтобы контролировать всех. «Ты как я, — подумал Цзян Чэн, вспоминая свой разговор с Хуайсаном много лет назад, у озера, когда они охотились на водного гуля. — Ты тоже прячешь свою боль. Только я прячу её за гневом, а ты — за веером». Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Хуайсана — не то, которое он показывал на людях, а другое. То, что мелькнуло на мгновение в саду. Острое, холодное, почти хищное. Лицо человека, который давно уже всё решил и просто ждёт подходящего момента. «Чего ты ждёшь, Не Хуайсан? — спросил он мысленно. — И кто ты на самом деле?» Ответа не было. Только ветер выл за окнами, закручивая сухие листья в причудливые спирали, да где-то вдалеке кричала ночная птица — одиноко, тоскливо, как голос того, кто потерял всё и не знает, как жить дальше. Цзян Чэн повернулся на бок и натянул одеяло до подбородка. Завтра будет новый день. Завтра он продолжит искать правду. А пока — спать. Но он знал, что не уснёт. Не после того, что увидел и услышал сегодня. Не после того, как понял, что Не Хуайсан, этот никчёмный, бесполезный эстет, возможно, был ключом ко всему. И этот ключ он должен был найти. Чего бы это ни стоило.