"За ширмой веера"

Совет в Ланьлине начался, как обычно, с церемоний — бесконечных, тягучих, словно мёд на морозе. Хуайсан сидел на отведённом ему месте, в третьем ряду от возвышения, где восседали главы великих орденов, и рассеянно обмахивался веером — на этот раз с изображением зимородков, ныряющих за рыбой. Зимородок — птица терпеливая. Она может часами сидеть на ветке над водой, прежде чем броситься вниз. Хуайсан понимал эту птицу. Зал гудел голосами. Лань Сичэнь, как всегда, источал спокойную доброжелательность, от которой у Хуайсана сводило зубы — слишком уж она была ровной, слишком безупречной. Рядом с ним, подобно тени, скользил Цзинь Гуанъяо — с неизменной улыбкой, с неизменным поклоном, с неизменным умением оказаться именно там, где нужно. Хуайсан наблюдал за ними из-под полуопущенных век и думал о том, что в мире есть два типа опасных людей: те, кто носит маску, и те, кто верит, что маска и есть лицо. Цзинь Гуанъяо относился ко вторым. И это делало его вдвойне опасным. Но сегодня Хуайсана интересовал не он. Сегодня его интересовали двое других. Цзян Чэн явился позже всех — как всегда, с шумом, с резким окриком на слугу, с плащом, переброшенным через плечо так, словно он только что сошёл с поля боя. Хуайсан заметил, что он исхудал. Не то чтобы это бросалось в глаза — Цзян Чэн всегда был поджарым, жилистым, — но что-то в посадке плеч, в тенях под скулами, в том, как туже обычного был затянут пояс, говорило: он не спит. Или не ест. Или и то и другое. «Ты изводишь себя, — подумал Хуайсан, и мысль эта отозвалась в груди глухим, почти забытым эхом. — Ты всегда так делал. Когда Вэй Усянь был жив — ты изводил себя, пытаясь его защитить. Когда он умер — ты изводил себя, пытаясь его забыть. Теперь, когда он вернулся, ты снова не спишь. Интересно, что именно тебя мучит: то, что он жив, или то, что он тебя не помнит?» Он поймал себя на том, что разглядывает Цзян Чэна слишком пристально, и отвёл взгляд. Вовремя: тот как раз обернулся, и их глаза встретились. Мгновение — и лицо Цзян Чэна исказилось привычной гримасой раздражения, смешанного с брезгливостью. Хуайсан прижал веер к губам и изобразил смущение. «Всё тот же дурак», — читалось во взгляде Цзян Чэна. Хуайсан прочитал. И подавил усмешку. Вэй Усянь появился ближе к середине заседания. Он вошёл не через главный вход — через боковую дверь, предназначенную для слуг, — и это было так в его духе: не нарушать правила, а обходить их, просачиваться сквозь щели, как вода. Одет он был в серое — цвет, который не привлекает внимания, — но походка, но поворот головы, но то, как он немедленно начал озираться, впитывая каждую деталь, выдавали его с головой. «Ты всё ещё смотришь на мир как на загадку, которую нужно разгадать, — подумал Хуайсан. — Это делает тебя опасным. И прекрасным. Всегда было так». Совет тянулся. Говорили о квотах на ночную охоту, о распределении налогов с приграничных деревень, о ремонте дорог. Хуайсан вставлял свои обычные глупые реплики — ахал, переспрашивал, путал имена, — и ловил на себе снисходительные взгляды. Один из старейшин клана Яо даже похлопал его по плечу: «Не переживайте, глава Не, мы понимаем, политика — не ваша стезя». Хуайсан благодарно закивал, а про себя отметил: этот старейшина должен Цзинь Гуанъяо крупную сумму. Информация, добытая Тенью Второй месяц назад, наконец пригодилась. В перерыве он не спеша прогуливался по галерее, делая вид, что рассматривает свитки с живописью, развешанные по стенам. На самом деле он ждал. И дождался: Цзян Чэн, вырвавшийся из толпы советников, прошёл мимо, даже не взглянув на него. — Глава Цзян, — окликнул его Хуайсан, и голос его прозвучал тихо, почти робко. — Простите, что отвлекаю… Я слышал, у вас в Юньмэне случилось наводнение? Это ужасно. Я молился за ваш орден. Цзян Чэн остановился. Обернулся. Его взгляд был всё тем же — колючим, оценивающим. — Слухи преувеличены, — отрезал он. — Вода поднялась на три чи и спала через день. Никто не пострадал. — О, какое облегчение! — Хуайсан прижал руки к груди, изображая искреннюю радость. — Я так волновался. Вы же знаете, я ужасно впечатлительный. Цзян Чэн посмотрел на него ещё мгновение — и вдруг, совершенно неожиданно, спросил: — Вы не замечали ничего странного в последнее время? Хуайсан моргнул. Вопрос застал его врасплох — не потому, что он не ожидал подозрений, а потому, что Цзян Чэн никогда, ни разу за все годы, не спрашивал его мнения. Ни о чём. — Странного? — переспросил он, давая себе секунду на размышление. — Ну… в Цинхэ в этом году слишком рано выпал снег. Обычно горы белеют только к концу десятого месяца, а в этом — в начале девятого уже замело перевал. Но это, наверное, не то, о чём вы спрашиваете? Цзян Чэн разочарованно поджал губы. — Не то, — бросил он и отвернулся. Хуайсан смотрел ему вслед, и где-то в груди у него что-то сжималось — туго, болезненно, как струна, натянутая сверх меры. «Ты почти почуял, — подумал он. — Ты почти увидел. Но ты не веришь себе. Ты никогда себе не верил». Он вздохнул. Веер в его руке дрогнул и замер. Второй акт этого дня разыгрался позже, когда совет закончился и все разбрелись по отведённым покоям. Хуайсан сидел у себя, разложив на столе походную тушечницу и пару кистей, и делал набросок — зимородок, застывший над водой. Это успокаивало. Когда в дверь постучали, он не удивился. — Войдите, — сказал он, не оборачиваясь. Вошёл Вэй Усянь. Один, без Лань Ванцзи, что было редкостью. Хуайсан отметил это краем сознания и продолжил водить кистью, не поднимая головы. — Глава Не, — голос Вэй Ина звучал легко, но в нём, как всегда, пряталась сталь. — Я не помешал? — Что вы, что вы! — Хуайсан отложил кисть и развернулся. — Я просто рисую. Это так, баловство. Вы что-то хотели? Вэй Ин опустился на циновку напротив — без приглашения, но и без наглости, просто как человек, который привык чувствовать себя везде как дома. Хуайсан заметил, что он держит спину прямее, чем раньше, и что пальцы его левой руки больше не теребят рукав. «Ты начинаешь привыкать к этому телу, — подумал он. — Или это память возвращается?» — Я хотел спросить, — начал Вэй Ин. — О руке. Той, что мы нашли на горе Дафань. Хуайсан изобразил на лице вежливое недоумение: — О руке? Ах да, та жуткая штука, которую вы приносили в Цинхэ. Я, признаться, стараюсь о ней не думать — у меня от таких вещей делаются кошмары. — Понимаю, — кивнул Вэй Ин. — Но мне всё же интересно. Вы не знаете, кому она могла принадлежать? — Понятия не имею! — Хуайсан всплеснул руками. — Я в этих делах совершенно не разбираюсь. Спросите лучше Ханьгуан-цзюня, он у нас эксперт по тёмной энергии. Или главу Цзинь — он вообще всё знает. Вэй Ин улыбнулся — той самой улыбкой, которая могла означать что угодно: от вежливого согласия до обещания когда-нибудь докопаться до правды. — Непременно спрошу, — сказал он. — А пока… можно взглянуть на ваши рисунки? Я слышал, вы замечательно рисуете. Хуайсан замер на долю секунды. Потом развернул альбом и протянул гостю. Тот принялся перелистывать страницы — не спеша, с интересом. — Красиво, — сказал он, разглядывая зимородка. — Очень живые. А это… Он осёкся. Его пальцы замерли над страницей, где был изображён берег озера с догорающим костром. Две фигуры у огня — одна прямая, напряжённая, другая маленькая, с веером. Хуайсан нарисовал это по памяти много лет назад и забыл убрать из альбома. Ошибка. Непростительная ошибка. — Это просто пейзаж, — сказал он быстро, переворачивая страницу. — Старая работа. Неудачная. — Нет, — медленно произнёс Вэй Ин. — Мне кажется, я это где-то видел. Или… чувствовал. Он поднял глаза на Хуайсана, и в его взгляде мелькнуло что-то — не узнавание, нет, но предчувствие. Словно он стоял на пороге комнаты, в которую пока не мог войти, но уже знал, что за дверью кто-то есть. — У вас очень хорошая память, — произнёс Хуайсан, и голос его прозвучал ровно, без дрожи. — Для человека, который ничего не помнит. — Это не память, — ответил Вэй Ин. — Это что-то другое. Что-то… — он покачал головой, не закончив. — Ладно. Спасибо, что показали. Он поднялся и направился к выходу. У двери обернулся: — Знаете, глава Не, я тут слышал любопытный слух. Говорят, той ночью, когда мой предшественник совершил ритуал, кто-то видел человека с веером у ворот поместья Мо. Это случайно не вы были? Хуайсан посмотрел на него. В комнате повисла тишина — плотная, как туман. — Что вы, — сказал он. — Я в тот вечер был в Цинхэ. У меня есть свидетели. Целых двое старейшин, которые заходили пожелать мне спокойной ночи. Можете спросить у них. — Непременно спрошу, — снова повторил Вэй Ин, и на этот раз его улыбка была другой — холодной, расчётливой, совсем не похожей на ту, что сияла когда-то в Гусу. Потом он вышел, и дверь закрылась за ним с тихим стуком. Хуайсан остался один. Он сидел неподвижно, глядя на дверь, и пальцы его, сжимавшие веер, побелели. — Ты догадался, — прошептал он в пустоту. — Или почти. Ты умён, Вэй Ин. Ты всегда был умён. Но ты не знаешь главного. Ты не знаешь, зачем я это делаю. И когда узнаешь — может быть, тогда и решишь, враг я или нет. Он встал, подошёл к окну. За стеклом сгущались сумерки, и в их серой дымке Башня Кои казалась гигантским склепом, полным золотых украшений и мёртвых тайн. «Осталось немного, — подумал он. — Совсем немного. Скоро всё закончится. Скоро правда выйдет на свет. И тогда…» Он не закончил мысль. Развернул веер и принялся обмахиваться — медленно, ритмично, словно отсчитывая мгновения. Пьеса продолжалась.