Крылья, которые не отнять

Томе было семь лет, и он уже давно знал, что его семья не такая, как у других. Это знание пришло к нему не в один момент, оно складывалось постепенно, как пазл, который он любил собирать с папой Оскаром. Вот у его друга Лео из школы, одна мама и один папа. У Софи две мамы. У Марко только папа. А у него четыре папы. И долгое время он думал, что это совершенно нормально, пока однажды на детской площадке какой-то мальчик не спросил его: «А где твоя мама?» Тома тогда нахмурился, подумал и ответил: «У меня нет мамы. У меня четыре папы». Мальчик уставился на него с открытым ртом, а Тома пожал плечами и побежал дальше играть. Он никогда не чувствовал себя обделённым. Наоборот, когда другие дети жаловались, что папа занят или мама устала, Тома думал: «У меня пап много, кто-нибудь всегда свободен». Он знал историю своего появления в этой семье, папы рассказали ему, когда ему было около пяти, выбрав момент, когда он был спокоен и восприимчив. Они говорили осторожно, подбирая слова, но Тома, выслушав их, только нахмурился и спросил: «Значит, кудряшки у меня не от папы Ландо?» и, узнав, что нет, не от него, расстроился ровно на три секунды, после чего потянул всех смотреть, какой гараж для машинок он построил из кубиков. Он никогда не чувствовал себя не родным, потому что любовь, которую он получал каждый день, была такой огромной, что просто не оставляла места для сомнений. Но сейчас, в семь лет, он начал замечать странности. Папа Ландо, который обычно был ураганом в человеческом обличии, вдруг стал медленнее. Он всё так же тараторил без остановки, но теперь иногда в середине монолога он замолкал и прикрывал глаза, словно ему нужно было перевести дух. Он всё так же носился по дому, но теперь его забеги стали короче, а после них он садился на диван и выглядел так, будто пробежал не по лестнице, а целый марафон. Его лицо, всегда такое яркое и живое, стало чуть бледнее, а под глазами залегли лёгкие тени, не такие, как после бессонной ночи, а другие, более глубокие, словно его тело тратило все силы на что-то, чего Тома пока не понимал. Остальные папы изменились тоже. Папа Макс, который обычно был самым громким после папы Ландо, стал говорить тише, по крайней мере, когда Ландо был в комнате. Папа Оскар, который всегда был внимательным, стал внимательным вдвойне, он появлялся рядом с Ландо в ту же секунду, когда тот пытался поднять что-то с пола или дотянуться до верхней полки, и мягко отодвигал его в сторону, делая всё сам. Папа Шарль, который обычно был спокойным и умиротворённым, теперь выглядел чуть более напряжённым, он всё время смотрел на Ландо, и в его взгляде было что-то, что Тома не мог назвать, но чувствовал, это важно. Они кружили вокруг папы Ландо, как спутники вокруг планеты. Поправляли ему плед, если он садился на диван. Приносили чай, даже если он не просил. Забирали у него из рук сумки с продуктами, хотя Ландо возмущался и говорил, что он не стеклянный. И Тома, глядя на них, начал неосознанно повторять их поведение. Он приносил папе Ландо свою любимую мягкую игрушку, дракона Грега, чтобы ему было уютнее. Он старался не прыгать на него с разбегу, как раньше, а подходил осторожно и забирался на диван рядом, просто чтобы быть близко. Он даже попытался один раз приготовить ему чай, но папа Макс вовремя заметил, что семилетний ребёнок с полным чайником кипятка это не самая безопасная комбинация, и помог довести процесс до конца. Тома не понимал, что происходит. Но он чувствовал, что папе Ландо нужна забота. И он давал её так, как умел. Разговор случился вечером, когда Тома уже поужинал, принял ванну и был в своей уютной пижаме с динозаврами. Обычно в это время кто-то из пап читал ему сказку на ночь, но сегодня всё было по-другому. Папа Макс зашёл к нему в комнату и сказал: «Тома, мы хотим с тобой поговорить. В гостиной. Это важно». Тома нахмурился. Слово «важно» в сочетании с «мы хотим поговорить» звучало тревожно. Он проверил свою память, не разбил ли он случайно что-то ценное? Не забыл ли убрать игрушки? Не съел ли тайком печенье перед ужином? Но вроде бы ничего такого не было. Он спустился в гостиную, где его уже ждали все четыре папы. Они сидели на диване полукругом, и у каждого на лице было странное выражение, смесь торжественности и нервозности. Папа Ландо сидел в центре, закутанный в тот самый плед, который он вечно таскал за собой по дому, и выглядел одновременно взволнованным и уставшим. Папа Шарль сидел рядом с ним и держал его за руку. Папа Оскар сидел с другой стороны, положив ладонь на колено Ландо. Папа Макс сидел в кресле напротив, и его челюсти были сжаты, так бывало всегда, когда он пытался скрыть волнение. — Садись, малыш, — сказал папа Шарль и похлопал по дивану рядом с собой. Тома сел. Он чувствовал, что сейчас произойдёт что-то серьёзное, и его сердце билось чуть быстрее обычного. Он посмотрел на каждого из пап по очереди, пытаясь понять, кто начнёт. Начал папа Макс, он всегда был самым прямым. Но сегодня даже он, казалось, подбирал слова с осторожностью, словно шёл по минному полю. — Тома, мы хотели поговорить с тобой кое о чём важном, — сказал он. — Ты знаешь, что мы тебя очень любим. Ты наш сын, и ничто никогда этого не изменит. Это самое главное, что ты должен знать. Что бы ни случилось, наша любовь к тебе останется такой же сильной. Ты понимаешь? — Понимаю, — ответил Тома. Он действительно понимал. Но он также понимал, что папа говорит это не просто так, иначе зачем было собирать его на важный разговор? Папа Шарль подхватил эстафету. Его голос был мягким, успокаивающим, тем самым голосом, которым он пел Тома французские колыбельные. — Мы знаем, что ты знаешь историю своего появления в нашей семье, — сказал он. — Мы рассказывали тебе об этом, когда ты был маленьким. Ты помнишь? — Помню, — кивнул Тома. — Мой первый папа не мог обо мне заботиться, и он подумал, что вы сделаете это лучше. А вы решили согласиться. — Всё верно, — подтвердил папа Оскар. — И это решение было лучшим в нашей жизни. — Ты наш, Тома. Полностью. Навсегда, — продолжил папа Макс, и его голос звучал чуть более хрипло, чем обычно. — И мы хотим, чтобы ты знал это, не просто знал, а чувствовал. Всегда. Тома переводил взгляд с одного папы на другого. Они явно нервничали, даже папа Оскар, который обычно был спокоен как удав, сейчас чуть сильнее сжимал колено папы Ландо. И они все говорили о любви, о том, как сильно они его любят, о том, что это никогда не изменится. Это было приятно, но Тома не понимал, зачем они это делают. Он и так всё это знал. Зачем повторять? — Я знаю, что вы меня любите, — сказал он, нахмурившись. — Я вас тоже люблю. Зачем вы мне это говорите? Папы переглянулись. Папа Ландо, который до этого момента молчал, глубоко вдохнул и подался вперёд. Его лицо было серьёзным, но в глазах плясали искорки, те самые, которые появлялись у него, когда он собирался сказать что-то важное. — Потому что скоро кое-что изменится, — сказал он. — В нашей семье будет пополнение. Тома моргнул. Пополнение? Он представил, как они покупают новую машину, папа Ландо любил машины, или, может быть, новый большой диван. Но по лицам пап он понял, что речь не о мебели и не об автомобилях. — Дело в том, — папа Ландо взял его за руку, и его ладонь была тёплой и чуть дрожала, — что у меня в животе сейчас растёт твой брат или сестра. Тома замер. Его взгляд медленно опустился на живот папы Ландо, который был скрыт пледом. Он смотрел на него долго, так долго, что папы начали обмениваться нервными взглядами. Они ждали его реакции, и каждый из них мысленно готовился к худшему, к слезам, к обиде, к вопросам вроде «значит, тот ребёнок будет родным, а я нет?». Они обсуждали этот разговор несколько недель, проговаривали сценарии, спорили о формулировках, советовались с детским психологом, которого порекомендовали в фонде. Они приготовились ко всему. Но они не приготовились к тому, что Тома скажет дальше. Он поднял глаза от живота папы Ландо, и его лицо, такое серьёзное, такое по-детски возмущённое, исказилось негодованием. — Папа Ландо! — воскликнул он. — Зачем ты его съел?! Тишина. Такая абсолютная, какая бывает только в моменты, когда реальность делает неожиданный поворот и все присутствующие пытаются осознать, что только что произошло. Ландо замер с открытым ртом. Макс поперхнулся воздухом. Оскар медленно, очень медленно моргнул, что для него было эквивалентом падения челюсти на пол. А Шарль издал странный звук, нечто среднее между смехом и всхлипом, и прижал ладонь к губам. — Что? — переспросил Ландо, не веря своим ушам. — Ты сказал, он у тебя в животе! — Тома вскочил с дивана, уперев руки в бока, и теперь выглядел точь-в-точь как Макс в моменты наивысшего возмущения. — Значит, ты его съел! Выплюнь обратно! Ландо открыл рот. Закрыл. Снова открыл. А потом, совершенно неожиданно для самого себя, расхохотался. Громко, заливисто, на весь дом. Его смех был таким искренним и таким заразительным, что Шарль, который до этого момента держался из последних сил, тоже начал смеяться. Макс, всё ещё находясь в состоянии шока, машинально улыбнулся, а потом и он не выдержал и рассмеялся, низко, раскатисто, запрокинув голову. Даже Оскар, который редко смеялся в голос, улыбнулся той самой тёплой улыбкой, от которой у всех домашних становилось светло на душе. Тома стоял посреди гостиной, всё ещё уперев руки в бока, и смотрел на своих хохочущих пап с выражением полного недоумения. — Что смешного? — спросил он. — Я серьёзно! Если он у тебя в животе, ты должен его выпустить! Так нельзя! — О боже, — выдохнул Ландо, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Тома, солнышко моё, я его не ел. Это… это по-другому работает. Он там растёт. Как… как цветок в горшке. Только горшок это мой живот. Тома нахмурился, переваривая информацию. Его лицо, только что возмущённое, стало задумчивым. — Как цветок? А когда он вырастет, ты его… выкопаешь? — Ну, что-то вроде того, — Ландо всё ещё пытался сдержать смех. — Врачи его достанут, когда придёт время. Это называется роды. Я тебе потом объясню подробнее. Тома помолчал, обдумывая эту концепцию. Потом перевёл взгляд на живот Ландо, и его лицо медленно смягчилось. — Значит, ты его не съел, — подытожил он. — Нет, не съел. — Он там просто живёт. — Да. — И когда он вырастет, он выйдет и будет моим братом или сестрой. — Да. — А он меня не съест? — Нет, — Ландо улыбнулся. — Обещаю. Тома кивнул, медленно, с достоинством человека, который только что пережил серьёзный экзистенциальный кризис и вышел из него победителем. Потом он подошёл к Ландо, осторожно, как делал это последние недели, и приложил ладонь к его животу. — Привет, — сказал он животу. — Я Тома. Я твой старший брат. Когда ты выйдешь, я покажу тебе свои машинки. Но ты должен обещать, что не будешь их ломать. Договорились? Ландо прикусил губу, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы, на этот раз не от смеха. Он положил свою ладонь поверх ладони Тома. — Договорились, — сказал он. — Я думаю, он или она тебя уже слышит. — Откуда ты знаешь? — Просто знаю. Тома ещё немного постоял так, с ладонью на животе Ландо, а потом вдруг поднял голову и посмотрел на остальных пап. — А можно я пойду поиграю? Я строю космический корабль из кубиков, и мне нужно его достроить до завтрака. — Конечно, иди, — сказал Макс, и его голос всё ещё дрожал от смеха. Тома развернулся и побежал к лестнице, уже не так осторожно, как раньше, а в своей обычной манере, с топотом и грохотом. Но на полпути он вдруг остановился и обернулся. — Папа Ландо? — Да, солнышко? — Я рад, что ты его не съел. Это было бы нехорошо. И убежал. Когда его шаги стихли наверху, четверо взрослых ещё долго сидели в гостиной, приходя в себя. Ландо лежал на диване, всё ещё посмеиваясь. Шарль сидел рядом, и его плечи подрагивали от беззвучного смеха. Макс качал головой, повторяя: «Выплюнь обратно, я не могу, выплюнь обратно». А Оскар тихо сказал: — Вот это мы подготовились. Психолог, сценарии разговора, всё продумали. А он спросил, зачем Ландо съел ребёнка. — Мы никогда не сможем предугадать его реакции, — добавил Шарль. — Он похож на нас. — На кого именно? — уточнил Макс. — На всех сразу, — ответил Шарль, и это была чистая правда. А наверху Тома, сидя на полу своей комнаты среди разноцветных кубиков, строил космический корабль. Он не думал о том, что новый ребёнок будет биологически родным, а он нет, эта мысль даже не пришла ему в голову. Он думал о том, что скоро у него появится брат или сестра, и что нужно будет научить его собирать конструктор, и что ему придётся поделиться печеньем, но это ничего, потому что печенья много. И ещё он думал о том, что папа Ландо всё-таки странный, зачем говорить, что ребёнок в животе, если ты его не съел? Взрослые иногда говорят очень странные вещи. Но в целом всё было хорошо. У него было четыре папы, скоро будет пять членов семьи, и космический корабль почти готов. Жизнь продолжалась, громкая, хаотичная, полная любви. Именно такая, какой она и должна быть.

***

Живот у папы Ландо рос, и с каждым днём Тома всё больше убеждался, что его папа превращается в пингвина. Не в обычного пингвина, в того самого, из передачи про Антарктиду, которую они смотрели в прошлые выходные. Там был императорский пингвин, который важно переваливался с боку на бок, прижимая к себе драгоценное яйцо. Папа Ландо теперь ходил точно так же, чуть вразвалочку, выставив живот вперёд и немного откинувшись назад для равновесия. Тома это заметил первым и, разумеется, немедленно сообщил о своём открытии всей семье за ужином. — Папа Ландо теперь как пингвин, — заявил он с набитым ртом, за что немедленно получил мягкий укор от папы Шарля «Тома, сначала прожуй, потом говори». Торопливо прожевав, он повторил: — Папа Ландо теперь как пингвин. Как тот, из телевизора. Который с яйцом. Макс поперхнулся супом. Шарль прикрыл рот ладонью, пытаясь скрыть улыбку. Оскар, который как раз нарезал хлеб, замер с ножом в руке и медленно перевёл взгляд на Ландо. А Ландо, который в этот момент пытался устроиться поудобнее на стуле, что с животом на седьмом месяце было задачей не из лёгких, замер и уставился на сына. — Я похож на пингвина? — переспросил он с угрожающим спокойствием. — Очень, — подтвердил Тома. — Только у тебя нет яйца. Но у тебя там, — он ткнул пальцем в живот Ландо, — не яйцо, а ребёнок. Это даже круче. — Польщён, — сухо сказал Ландо, но в уголках его губ уже дёргалась улыбка. — Значит, пингвин? — Самый милый, — серьёзно ответил Тома. — Как в передаче. Там сказали, что пингвины очень хорошие родители. Ты тоже хороший родитель. Макс закашлялся, прочищая горло после того, как суп пошёл не в то русло. Шарль тихо рассмеялся. Оскар с невозмутимым лицом продолжил нарезать хлеб и спокойно заметил: — Тома привёл убедительный аргумент. — Вы все против меня, — заявил Ландо, но глаза его сияли. — Мы все за тебя, — поправил Шарль. Ландо что-то драматично продолжал говорить, но Тома уже не слушал, он был занят тем, что накладывал себе добавку картофельного пюре, представляя, как папа Ландо вразвалочку идёт по ледяной пустыне, придерживая одной рукой драгоценный живот. Тома начал заботиться о папе с удвоенным усердием. Остальные папы к тому времени уже превратились в отряд специального назначения по охране беременного омеги. Папа Шарль всегда оказывался рядом в тот момент, когда Ландо пытался наклониться за упавшей вещью, и мягко отодвигал его в сторону со словами: «Я подниму, солнце, не наклоняйся». Папа Оскар взял на себя все походы в магазин и теперь закупал продукты по списку, который составлял Ландо, и горе было тому, кто осмеливался принести не те круассаны. Макс стал главным по дому: он готовил, убирал, следил за тем, чтобы Ландо пил достаточно воды, и отвозил его на все приёмы к врачу, даже если Ландо ворчал, что «я не стеклянный, я просто беременный». А во время гоночных уикендов они не уезжали, пока не проговаривали бабушкам, Ландо и самому Томе миллион наставлений на все случаи жизни. Тома, глядя на них, тоже хотел помогать. Он приносил папе Ландо плед, когда тот садился на диван, и заботливо укутывал его ноги. Он приносил ему чай на журнальный столик, правда, чай чаще всего был едва тёплым, потому что папа Макс запретил Тома наливать кипяток самостоятельно, но Ландо всё равно пил его с благодарностью. Тома читал животу книжки, он брал свои старые книжки с картинками, садился рядом с Ландо на диван, открывал первую страницу и начинал по слогам: «Жил-был котёнок. Он был маленький. Прямо как ты», и тыкал пальцем в живот. Ландо в такие моменты прикусывал губу и гладил Тома по волосам, думая о том, как им повезло. Но были и моменты, когда Ландо ворчал. Особенно когда вся стая собиралась вокруг него в гостиной, и каждый пытался что-то для него сделать. — Я просто хочу встать с дивана! — возмущался он, когда Макс и Шарль одновременно бросались ему на помощь. — Я беременный, а не парализованный! Я могу сам! — Мы знаем, что ты можешь, — спокойно отвечал Макс, не убирая руку. — Но тебе не обязательно делать это самому. — Это забота, Ландо, — добавлял Шарль. — Просто позволь нам о тебе заботиться. — У меня уже есть одна забота, — Ландо кивал на Тома, который в этот момент старательно поправлял плед на его ногах. — И ещё одна забота, — он клал руку на живот. — Я окружён заботой! Я утопаю в заботе! — Это хорошо или плохо? — уточнил Оскар, подходя с кружкой травяного чая. Ландо посмотрел на него, на Макса, на Шарля, на Тома, который смотрел на него снизу вверх с выражением «я помог, да?». И вздохнул. — Это хорошо, — признал он. — Спасибо. Всем. Даже тебе, маленький пингвиний смотритель. — Я не смотритель, — возразил Тома, который не понял, что это за слово. — Я твой сын. И я помогаю. — Ты помогаешь, — Ландо притянул его к себе и поцеловал в макушку. — Ты очень помогаешь. Тома удовлетворенно кивал.

***

Тома проснулся с ощущением, что сегодня будет что-то хорошее. Он не знал, откуда это чувство, может быть, от того, что солнце светило особенно ярко, или от того, что на завтрак папа Макс обещал блинчики. Но когда он спустился на кухню, его ждал не только завтрак. Посреди стола, на большой красивой тарелке, стоял торт. Настоящий, большой, покрытый белоснежным кремом. Тома замер в дверях кухни, и его глаза загорелись, он был жутким сладкоежкой, что папы обычно ограничивали, но сейчас торт стоял прямо перед ним, и, кажется, никто не собирался его прятать. — Торт! — воскликнул Тома. — Настоящий торт! А почему? Какой праздник? Четыре папы стояли вокруг стола. Папа Ландо опирался одной рукой о стол, а второй придерживал живот. Папа Макс стоял рядом с ним, готовый в любую секунду подхватить. Папа Шарль улыбался загадочной улыбкой. Папа Оскар держал в руках фотоаппарат. — Это особенный торт, — сказал папа Шарль. — У него есть секрет. — Секрет? — Тома подошёл ближе, разглядывая торт. — Какой секрет? — Мы не знаем, какого он цвета внутри, — ответил папа Макс. — И у нас есть для тебя важное задание. Ты должен разрезать его и рассказать нам, что ты видишь. Тома нахмурился. Задание звучало подозрительно, обычно ему не разрешали есть сладкое просто так, а тут не просто разрешали, а давали важное поручение. Это было странно. Но он был ребёнком, который любил игры, и отказываться не собирался. — Это как детектив? — спросил он. — Именно, — подтвердил папа Оскар. — Ты детектив. Твоя задача раскрыть тайну торта. — Я лучший детектив, — заявил Тома деловито. — Я раскрою. Он взял вилку, папы предусмотрительно дали ему десертную, а не нож, и пододвинул торт поближе. Оглянулся на пап, они все смотрели на него, и их лица были какими-то особенно тёплыми, особенно взволнованными. Папа Ландо прижимал руку к животу, и его глаза блестели. — Ну, давай, детектив, — сказал он. — Мы ждём. Тома кивнул и осторожно, стараясь не сломать корку, отрезал вилкой маленький кусочек от края торта. Крем был липким и пах ванилью. Он поддел кусочек, вытащил его на тарелку и заглянул внутрь. Бисквит был светлым, воздушным, но не белым, он был какого-то другого цвета. Тома наклонился ближе, прищурился, изучая оттенок. И вдруг отшатнулся, широко распахнув глаза. — Голубой! — закричал он. — Торт голубой внутри! Голубой! Он обернулся к папам, ожидая, что они обрадуются или начнут объяснять, почему торт такого странного цвета. Но они не объясняли. Они смотрели на него, и их лица… папа Ландо прижимал ладони к щекам, папа Шарль плакал, не скрывая слёз, папа Макс обнимал папу Ландо за плечи, и его глаза тоже подозрительно блестели, а папа Оскар опустил фотоаппарат, и выражение его лица было таким, какого Тома никогда раньше не видел. — Голубой! — повторил Тома, уже менее уверенно. — Это же хорошо? Или плохо? — Это значит, — сказал папа Ландо, и его голос дрожал, хотя он улыбался, — что у тебя будет братик. — Братик? — Тома перевёл взгляд с торта на папу Ландо. — Не сестра? — Да, солнышко. Маленький братик. Тома посмотрел на голубое пятно на тарелке. Потом на живот папы Ландо. Потом снова на торт. В его голове происходила сложная работа, он сопоставлял факты, и факты складывались в картину. — Значит, — медленно проговорил он, — голубой это братик? — Именно, — подтвердил папа Шарль, вытирая слёзы. — Ты всё правильно понял. — А откуда торт знает? — Тома нахмурился. — Торт что, врач? — Нет, — рассмеялся папа Макс. — Торт не врач. Просто мы попросили кондитера сделать начинку нужного цвета. Тома переваривал информацию. У него будет братик. Маленький братик, который сейчас спит в животе у папы Ландо и не знает, что его старший брат уже раскрыл его тайну. Сладкую, ванильную, голубую тайну. — Я так и знал, — сказал он наконец с достоинством. — Я знал, что будет братик. — Правда? — улыбнулся папа Оскар. — Конечно. Я же говорил ему, что покажу свои машинки. Машинки это для братиков. Для сестричек я бы показывал… что-нибудь другое. Кукол, наверное. Но у меня нет кукол. Так что хорошо, что братик. Папа Ландо рассмеялся, но это был не обычный смех, а смех пополам со слезами. Он подошёл к Тома, вразвалочку, как пингвин, и обнял его так крепко, как только мог с учётом живота. Тома обнял его в ответ, стараясь не давить на живот, потому что там был его братик, и его нужно было беречь. — Ты будешь лучшим старшим братом, — прошептал Ландо ему в макушку. — Я знаю. Ты уже лучший. — Я научу его собирать конструктор, — пообещал Тома. — И готовить вишнёвый пирог. И читать книжки. И кричать «Да!». — Особенно «Да!», — подтвердил папа Макс. — Это наше семейное слово. Они простояли так ещё немного, обнявшись. А потом Тома вдруг вспомнил о торте. — Торт можно есть? — спросил он. — Или он только для детективов? — Можно, — сказал папа Шарль. — Детективы заслужили награду. И Тома, вооружившись уже не вилкой, а полноценным ножом, под присмотром папы Оскара, нарезал торт для всей семьи. Себе он взял самый большой кусок, и никто не возражал. И хотя голубой торт был вкусным, мысль о будущем оказалась ещё слаще.

***

День, когда его братик появился на свет, начался совершенно обычно, и в то же время был наполнен каким-то особенным, звенящим ожиданием, которое Тома чувствовал, но не мог объяснить. Ему было семь с половиной, и он уже давно привык к тому, что папа Ландо большой и круглый, как пингвин, и что с ним нужно обращаться осторожно. Последние недели папа Ландо почти не вставал с гнезда, которое они построили в гостиной, специально для него, с самыми мягкими подушками и пледами, пахнущими всей стаей. Тома приходил к нему каждый день, садился рядом и рассказывал братику о том, что произошло в школе, или о том, какую новую деталь конструктора он освоил, или о том, что папа Макс опять спорил с ним о начинке для пирога. — Твой брат тебя слышит, — говорил папа Шарль. — Он уже знает твой голос. — Правда? — Тома прижимался щекой к животу папы Ландо и говорил громче: — Привет! Это я, Тома! Я твой старший брат! Когда ты выйдешь, я покажу тебе свои машинки, но красную не дам, потому что она моя любимая. Остальные можешь брать! Папа Ландо смеялся, гладил его по волосам и говорил, что он будет лучшим старшим братом в мире. В то утро Тома проснулся от того, что в доме было слишком тихо. Не просто тихо, как-то неправильно тихо. Обычно по утрам папа Макс уже гремел посудой на кухне, папа Шарль напевал что-то по-французски, папа Оскар включал кофемашину, а папа Ландо, несмотря на свой живот, всё равно умудрялся шуметь громче всех. Но сегодня ничего этого не было. Тома выбрался из кровати и спустился вниз. В гостиной никого не было, кроме бабушки, мамы папы Шарля, которая приехала погостить несколько дней назад. Она сидела в кресле с чашкой чая и улыбнулась ему, но улыбка была какой-то особенно тёплой и немного взволнованной. — Где все? — спросил Тома. — Поехали в больницу, mon petit, — ответила бабушка. — Твой братик решил, что пора появляться. Тома замер. В больницу. Братик. Пора появляться. Эти слова крутились в его голове, как детали конструктора, которые нужно было правильно собрать. А потом они сложились в картинку, и он всё понял. — Он выходит?! — закричал он. — Прямо сейчас?! — Прямо сейчас, — подтвердила бабушка. — Но это может занять какое-то время. Твои папы просили, чтобы ты подождал здесь, со мной. Мы поедем к ним позже, когда всё будет готово. Тома хотел возразить, как это «подождал»? Его братик выходит, а он должен ждать? Но потом он вспомнил, как папа Ландо говорил, что роды это долго и утомительно, и что врачам нужно пространство, а папам спокойствие. Он вздохнул и сел на диван, поджав ноги. — А сколько ждать? — спросил он. — Не знаю, — честно ответила бабушка. — Но мы можем приготовить твоим папам что-нибудь вкусное к возвращению. Или можем посмотреть твою передачу про львов. — Львы это хорошо, — кивнул Тома. — Но я всё равно хочу поехать. Прямо сейчас. — Потерпи немного, — бабушка погладила его по голове. — Ты же большой мальчик. — Я большой мальчик, — согласился Тома и стал ждать. День тянулся бесконечно. Тома пытался играть в кубики, но не мог сосредоточиться. Он пытался смотреть телевизор, но даже любимая передача про львов не могла его отвлечь. Он ел печенье, которое испекла бабушка, но даже печенье казалось не таким вкусным, как обычно. Он думал о папе Ландо, как он там, не больно ли ему, не страшно ли. И о братике, какой он будет, когда выйдет? Тома представлял его себе почему-то похожим на папу Макса, с сердитыми бровями и громким голосом, или на папу Оскара, тихим и серьёзным, или на папу Шарля, улыбчивым и мягким. Но чаще всего он представлял его просто маленьким. Очень-очень маленьким. — Бабушка, а когда я родился, я тоже был маленький? — спросил он. — Ты был чудесным малышом, — ответила бабушка. — Твои папы были так счастливы, когда в один день принесли тебя домой. Особенно папа Ландо, он не мог на тебя наглядеться. Всё время держал на руках и говорил: «Он наш». Тома улыбнулся. Он любил эту историю, хотя слышал её уже много раз. Она напоминала ему, что он был хоть и сюрпризом, но желанным. — А братика он тоже будет держать на руках? — Обязательно. И ты ему поможешь. Телефон зазвонил, когда Тома уже начал клевать носом на диване. Солнце за окном клонилось к закату, окрашивая гостиную в золотые и розовые тона. Бабушка взяла трубку, сказала несколько слов по-французски, Тома разобрал только «oui», «magnifiquement» и «Sortant», и повернулась к нему с сияющими глазами. — Поехали, — сказала она. — Твой братик родился. В роддоме пахло чем-то стерильным и цветами, кто-то из команды Макларен уже прислал огромный букет, и он стоял в углу палаты, наполняя воздух сладким ароматом. Тома шёл по коридору, держась за руку бабушки, и его сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь этаж. Он не знал, чего ожидать. Он видел младенцев только на картинках и в телевизоре. А теперь ему предстояло увидеть настоящего. Своего. Дверь в палату была приоткрыта. Тома заглянул внутрь и увидел своих пап. Папа Ландо лежал на кровати, закутанный в больничное одеяло, и выглядел измотанным, но счастливым. Его волосы были растрёпаны, глаза сияли, и он прижимал к груди маленький свёрток. Рядом с ним сидел папа Шарль, и его лицо было мокрым от слёз, но это были хорошие слёзы, Тома уже научился отличать. Папа Макс стоял с другой стороны кровати, и его огромная ладонь лежала на плече Ландо, и вид у него был такой, словно он только что выиграл чемпионат мира, нет, даже круче. А папа Оскар сидел в кресле рядом с кроватью и просто смотрел на свёрток в руках Ландо с выражением, которое Тома никогда раньше не видел на его лице, полным благоговения и тихой, глубокой радости. — Тома, — тихо позвал папа Шарль, заметив его в дверях. — Заходи. Тома шагнул в палату. Его ноги вдруг стали ватными. Он подошёл к кровати, и папа Ландо повернулся к нему, и его лицо осветилось той самой улыбкой, широкой, яркой, которая всегда была только для него. — Иди сюда, — сказал он. — Посмотри на своего братика. Тома подошёл ближе. Заглянул в свёрток. И увидел его. Маленькое личико, сморщенное, с припухшими веками и крошечным носиком. Маленькие пальчики, сжатые в кулачки. Маленькая головка, покрытая тёмным пушком. Он был таким крошечным, что Тома даже испугался, а вдруг он его сломает? — Он такой маленький, — прошептал Тома. — Они всегда такие, — ответил папа Ландо. — Ты тоже был таким. — Я? — Тома недоверчиво посмотрел на него. — Я был таким маленьким? — Именно таким. Малыш в свёртке завозился, приоткрыл ротик и издал тихий, писклявый звук. Тома замер. А потом наклонился ближе и сказал, тем самым голосом, которым он разговаривал с животом все эти месяцы: — Привет. Я Тома. Я твой старший брат. Ты меня слышишь? Малыш, разумеется, не ответил. Но его пальчики на секунду разжались, и Тома решил, что это означает «да». — Как его зовут? — спросил Тома, поднимая глаза на пап. Папы переглянулись. Они явно уже обсуждали это и пришли к какому-то решению. — Мы думали назвать его Алекс, — сказал папа Макс. — Или Лео, — добавил папа Шарль. — Или Нико, — сказал папа Оскар. — В честь… — В честь дедушки Оскара, — перебил папа Ландо. — Но мы ещё не решили окончательно. Хотели спросить тебя. — Меня? — Тома уставился на него. — Ты его старший брат. У тебя есть право голоса. Тома посмотрел на малыша. На его сморщенное личико, на крошечные пальчики, на тёмный пушок. Он попытался представить его с разными именами. Алекс. Лео. Нико. — Нико, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Нико. Мне нравится. Он похож на Нико. — Значит, Нико, — сказал папа Ландо, и его голос дрогнул. — Нико Леклер-Ферстаппен-Пиастри-Норрис. Самое невероятное имя в мире. — Зато уникальное, — заметил папа Оскар. — Как и он сам, — добавил папа Шарль. Тома ещё раз посмотрел на Нико. Тот снова заснул, крепко, безмятежно, как спят только очень маленькие дети и очень счастливые люди. — Можно я его подержу? — спросил Тома, и его голос прозвучал тихо, почти благоговейно. Папа Ландо переглянулся с папой Шарлем, и тот кивнул. — Конечно. Садись в кресло. Папа Оскар тебе поможет. Тома сел в большое кресло, и папа Оскар показал ему, как правильно держать руки, чтобы поддерживать головку, чтобы малышу было удобно, чтобы он чувствовал себя в безопасности. А потом папа Ландо осторожно, очень осторожно передал ему свёрток. Тома замер. Он держал своего брата. Своего настоящего, живого, тёплого брата. Нико был лёгким, легче, чем он ожидал, и пахнул чем-то новым, особенным, что Тома не мог описать. Он смотрел на его лицо и чувствовал, как внутри что-то разрастается, огромное, тёплое, переполняющее. — Я позабочусь о тебе, — прошептал он, обращаясь к Нико. — Я тебя научу строить из кубиков. И играть в машинки. Красную не дам, но остальные бери сколько хочешь. И ещё я научу тебя печь пирог. Вишнёвый. Потому что вишня лучшая начинка. Папа Макс не согласен, но мы с тобой будем заодно. Папа Макс фыркнул, но ничего не сказал. Папа Шарль тихо рассмеялся. Папа Оскар погладил Тома по голове и сказал: «Ты отлично справляешься». А папа Ландо просто смотрел на них, на двух своих сыновей, старшего и младшего, и думал о том, что жизнь иногда делает невероятные повороты. Семь лет назад он стоял в офисе фонда с чужим ребёнком на руках и понятия не имел, что делать. А теперь он лежал в больничной палате, его мужья были рядом, его старший сын держал на руках младшего, и всё было именно так, как должно быть. — Ты счастлив? — спросил его Шарль тихо, наклонившись к уху. — Больше, чем когда-либо, — ответил Ландо. — Мой братик, — тихо прошептал Тома, не отрывая глаз от Нико. — Конечно, солнышко. Он твой братик. Навсегда. Тома кивнул, принимая эту информацию как данность. И добавил, уже обращаясь к Нико, который мирно спал в его руках: — Слышишь? Навсегда. Это очень долго. Это значит всегда. Я тебе потом объясню. Нико не ответил, но его пальчики снова разжались, на этот раз как будто специально. И Тома осторожно, самым кончиком пальца, дотронулся до его ладошки. Крошечные пальчики сомкнулись вокруг его пальца, рефлекторно, но для Тома это было как обещание. Он поднял глаза на своих пап, всех четверых, и его лицо светилось от счастья. — У меня есть братик, — сказал он. — И четыре папы. Я самый счастливый человек в мире. — Мы тоже, — ответил Макс за всех. — Мы тоже.

***

Нико рос, и Тома наблюдал за ним со всей серьёзностью и ответственностью, на которую только способен старший брат. Ему было семь с половиной, когда Нико появился на свет, и он воспринял свою новую роль с той же сосредоточенной основательностью, с какой папа Оскар собирал данные телеметрии или папа Макс выстраивал гоночную стратегию. Когда Нико плакал по ночам, а плакал он часто, потому что был ребёнком с характером, Тома просыпался и шёл к его кроватке. Он не мог взять его на руки, потому что папы сказали, что он ещё слишком маленький, чтобы носить младенца, но он мог стоять рядом и разговаривать с ним. И он разговаривал. — Нико, это я, Тома. Твой брат. Чего ты плачешь? Тебе страшно? Здесь не страшно, здесь наш дом. Тут папа Макс, папа Шарль, папа Оскар и папа Ландо. И я. Нас много. Мы тебя защитим. Иногда это помогало, Нико затихал, прислушиваясь к знакомому голосу, который он слышал ещё до рождения. Иногда не помогало, и тогда приходил кто-то из пап, заспанный, взъерошенный, с бутылочкой в руках, они ворчали на Тому, что тот не должен ходить среди ночи и ему нужно высыпаться, но Тома не слушал, он стоял рядом и смотрел, как они укачивают его брата, и чувствовал себя частью этой ночной вахты. Родители были смешными. Тома заметил это довольно рано, примерно тогда же, когда Нико исполнился годик и начал активно исследовать мир. Папы, которые до этого уверенно управляли гоночными болидами на скорости за триста километров в час, вели переговоры со спонсорами и руководили благотворительным фондом, иногда впадали в панику от вещей, которые Тома считал совершенно обыденными. Однажды Нико впервые попробовал лимон. Это была идея папы Ландо, он где-то прочитал, что дети в этом возрасте смешно реагируют на кислое, и решил провести эксперимент. Вся семья собралась на кухне: папа Ландо держал дольку лимона, папа Шарль снимал на телефон, папа Макс стоял наготове с бутылочкой воды, а папа Оскар сидел за столом с ноутбуком, делая вид, что работает, но на самом деле внимательно наблюдал. Тома сидел рядом с Нико и ждал. Нико взял лимон, поднёс ко рту, лизнул и его лицо сморщилось так, что Тома чуть не упал со стула от смеха. Нико не заплакал, он просто сидел с таким выражением, будто его предали все, кому он доверял, а папы вокруг него хохотали, как сумасшедшие. — Вы злые! — заявил Тома, но сам продолжал смеяться. — Нико, не верь им, они всегда так делают. Нико посмотрел на Тома, на своего старшего брата, который был единственным, кто, кажется, понимал его чувства, и что-то пролепетал на своём младенческом языке. Тома перевёл: «Он говорит, что лимон это гадость, и он больше никогда не будет пробовать то, что даёт папа Ландо». — Эй! — возмутился папа Ландо. — Я не специально! — Ты снимал на телефон, — напомнил папа Оскар, не поднимая глаз от ноутбука. — Ты знал, что будет. — Это научный эксперимент! — защищался папа Ландо. — Научный эксперимент закончился тем, что наш младший сын перестал тебе доверять, — подвёл итог папа Шарль, всё ещё улыбаясь. Нико, который к тому моменту уже забыл о лимоне и нашёл какую-то игрушку, не слушал эту дискуссию. Но Тома запомнил её и потом, когда Нико подрос и начал задавать вопросы, он рассказал ему эту историю со всеми подробностями. «Папа Ландо дал тебе лимон, и ты скорчил такую рожу, что папа Шарль до сих пор хранит это видео и показывает всем гостям». Паниковали родители тоже смешно. Однажды Нико, которому было тогда около полутора лет, умудрился засунуть в нос маленькую деталь от конструктора. Это была круглая, блестящая штучка, которая идеально подошла по размеру. Нико сидел на ковре и спокойно дышал ртом, пока Тома, заметивший происходящее, не закричал: «Папы! У Нико в носу колесо!» Поднялся переполох. Папа Макс схватил Нико и понёс к свету, как будто тот был сломанным двигателем. Папа Ландо бегал вокруг, крича: «Какое колесо? Откуда колесо? Почему у нас в доме есть колёса, которые влезают в нос?!» Папа Шарль пытался успокоить всех одновременно и папу Ландо, и Нико, и почему-то Тома, который не был взволнован, а просто наблюдал за хаосом с научным интересом. Папа Оскар тем временем спокойно загуглил «ребёнок засунул в нос инородный предмет» и через тридцать секунд объявил: «Нужно закрыть свободную ноздрю и сильно дунуть ему в рот.». Папа Ландо дунул. Колесо вылетело из носа Нико и укатилось под диван. Нико, который всё это время не проявлял никаких признаков беспокойства, проследил за траекторией колеса, а потом сказал: «Ещё». Тома расхохотался. Папа Макс вытер пот со лба. Папа Шарль сел на пол и тихо сказал: «Я думал, самое страшное это авария на трассе. Я ошибался». — Не волнуйтесь, папы, — сказал Тома, подбирая колесо с пола. — Я за ним присмотрю. Я же старший брат. Но при всей своей ответственности Тома никогда не чувствовал, что забота о Нико это обязанность, которая отнимает у него что-то. Может быть, потому что папы очень старались, чтобы он не чувствовал себя обделённым. У них были специальные «дни Томы», когда кто-то из пап (или двое, или трое) проводил время только с ним, без Нико. Они ходили в парк аттракционов, в кино, на набережную. Они пекли пироги, строили модели самолётов, читали книжки, и это было время, которое принадлежало только ему. Но Тома честно признавался себе, что самые счастливые моменты случались, когда они были все вместе, он, Нико и все четыре папы. Или когда он оставался с Нико вдвоём и чувствовал себя не просто братом, а кем-то вроде проводника в этот мир. Он объяснял Нико всё, что знал сам: почему небо голубое (папа Шарль объяснил ему, а он запомнил), почему машины едут быстро (это он знал от папы Макса), почему нужно складывать одежду аккуратно (этому его научил папа Оскар, хотя у папы Ландо это до сих пор не всегда получалось). И хотя Нико ещё почти ничего не понимал, он слушал Тома с таким вниманием, что Тома чувствовал себя профессором, читающим лекцию самому благодарному студенту в мире. Первые шаги Нико сделал, когда Тома был в школе. Это было ужасно несправедливо, и Тома дулся целый вечер, пока папа Шарль не показал ему видео. На записи Нико, держась за диван, вдруг отпустил руки и сделал три неуверенных шага к папе Ландо, который сидел на корточках с распростёртыми объятиями и лицом, полным такого восторга, что Тома, глядя на экран, почувствовал, как у него самого расплывается улыбка. Нико сделал эти три шага и упал в объятия папы Ландо, а за кадром слышался голос папы Макса: «Он пошёл! Он пошёл!» и папы Оскара: «Я записываю, не волнуйтесь, всё записывается», и папы Шарля, который, кажется, плакал, хотя в кадр не попал. — Ты не видел это вживую, — сказал папа Ландо вечером, когда Тома пришёл обнимать Нико. — Но ты видел много других вещей. Как он впервые улыбнулся, тебе, между прочим. Как он впервые засмеялся. Как он сказал первое слово. Тома тогда ничего не ответил, но вечером, перед сном, он подошёл к кроватке Нико и сказал: «Я тебя очень люблю». И Нико, который ещё не понимал слов, но уже понимал интонации, улыбнулся во сне. Когда Нико начал бегать, дом превратился в гоночную трассу. Нико носился по коридорам, за ним носился Тома, за ними папа Ландо, который кричал: «Осторожно, там угол!» и папа Макс, который кричал: «Не учи его бояться углов! Углы нужно проходить!» Папа Шарль вздыхал и говорил, что это не дом, а филиал формулы 1, а папа Оскар методично убирал с пути всё, обо что можно споткнуться. Тома учил Нико всему, что умел сам. Играть в машинки, они садились на ковёр, и Тома расставлял машины в сложные гоночные порядки, объясняя правила, которых Нико, конечно, не понимал, но радостно катал свою красную машинку (ту самую, которую Тома когда-то поклялся никому не давать, но для Нико сделал исключение). Собирать конструктор, Нико больше любил разбирать то, что собрал Тома, но Тома не обижался, он просто собирал заново, объясняя процесс: «Смотри, эта деталь сюда, а эта сверху, получается башня». Болтать, хотя болтать с Нико означало, что Тома говорит минут двадцать без остановки, а Нико сидит, открыв рот, и иногда вставляет «ага» или «почему?» совершенно невпопад. — Почему небо голубое? — Потому что свет рассеивается в атмосфере, — отвечал Тома, повторяя объяснение папы Шарля. — Почему? — Потому что… — Почему? — Нико, я не знаю. Спроси у папы Оскара. Но Нико уже забыл, о чём спрашивал, потому что увидел за окном птицу и теперь кричал: «Птица! Птица!» и Тома вздыхал с видом многострадального профессора, чью лекцию прервали. Они были неразлучны. Когда Нико звали купаться, он бежал, только если Тома шёл с ним. Когда Нико пора было спать, он засыпал быстрее, если Тома сидел рядом и рассказывал ему истории, чаще всего про гонки, которые он слышал от пап, или про львов, или про пиратов. Тома сам придумывал эти истории, и они были полны приключений, опасностей и неизменно счастливого конца. — И тогда капитан Тома сказал: «Мы спасём пингвинов!» и повёл свой корабль в Антарктиду. А его помощник Нико стоял на носу корабля и смотрел в подзорную трубу. И он увидел айсберг, но не испугался, потому что знал: его брат со всем справится. — Брат, — повторял Нико, засыпая. — Брат справится. И Тома поправлял ему одеяло, целовал в лоб, как это делали его папы, и тихо выходил из комнаты. Однажды вечером, когда Нико было уже около трёх, они сидели в гнезде всей семьёй. Это был редкий момент тишины, папа Ландо дремал, положив голову на колени папе Шарлю, папа Макс читал книгу, папа Оскар что-то печатал на планшете. Тома сидел, привалившись к боку папы Макса, а Нико забрался к Тома на колени и играл с его пальцами. — Тома, — вдруг сказал Нико, и его голос был серьёзным, — ты мой лучший друг. Тома замер. Он посмотрел на Нико, на его взъерошенные кудряшки (они вились точь-в-точь как у папы Ландо, и папа Ландо каждый раз говорил: «Ну хоть что-то от меня!»), на его серьёзное личико, на его пальцы, которые всё ещё теребили руку Тома. И почувствовал, как внутри разливается тепло. — Ты тоже мой лучший друг, — ответил он. — Самый лучший. Нико удовлетворённо кивнул и снова уткнулся в его плечо. А четверо взрослых, которые слышали этот разговор, переглянулись поверх голов своих детей. Папа Ландо смахнул слезу, папа Шарль улыбнулся, папа Макс чуть сильнее прижал к себе Тома, а папа Оскар тихо сказал: «Это и есть идеальная семья». И никто не стал спорить.