Крылья, которые не отнять

Томе было десять, когда всё стало очевидно. Не то чтобы это было сюрпризом, его папы, особенно папа Ландо и папа Шарль, замечали признаки уже давно. В том, как он двигался, в том, как реагировал на запахи, в том, как менялось его настроение в определённые дни, в том, как он инстинктивно строил маленькие гнёзда из подушек и пледов в углу своей комнаты, никто его этому не учил, это пришло само. Омега. Их старший сын был омегой. И это было прекрасно, так же прекрасно, как и то, что он был собой. Но это также означало, что мир, в который он собирался войти, будет к нему жесток. Благотворительный вечер, который организовал папа Ландо, был большим событием. Фонд за эти годы вырос до масштабов, которые когда-то казались невероятными, программы поддержки работали в десятках стран, сотни омег получили шанс на спортивную карьеру, а само мероприятие стало ежегодной традицией, на которую съезжались спортсмены, журналисты, спонсоры и просто люди, которым была небезразлична эта тема. В этот раз Ландо решил устроить что-то особенное для детей из неблагополучных семей, настоящий праздник, с едой, играми и, конечно, картингом. Маленькая трасса была построена специально для этого вечера, и вдоль неё выстроились ряды детских картов, блестящих, новеньких, с отрегулированными педалями и мягкими сиденьями. Тома и Нико пришли вместе с папами. Нико, которому было около трёх, немедленно устремился к ярким флажкам, развешанным вдоль трассы, и папа Оскар отправился за ним, следить, чтобы младший сын не утащил флажки в качестве сувениров. Папа Шарль разговаривал с кем-то из спонсоров, папа Макс стоял у края трассы, наблюдая за детьми, которые уже наматывали круги, а папа Ландо, как всегда, был в центре внимания, давал интервью, пожимал руки, улыбался в камеры. Тома стоял рядом с папой Ландо и смотрел на карты. Его глаза горели. — Папа, — дёрнул он Ландо за рукав, — можно мне тоже? Пожалуйста? Ландо опустил взгляд на сына. На его лицо, взволнованное, полное надежды. На его глаза, те самые глаза, которые когда-то смотрели на мир с осторожностью, а теперь сияли предвкушением. И у него не было сил сказать нет. — Конечно, солнышко. Иди, выбери себе шлем. Только аккуратно, хорошо? Томе не нужно повторять дважды. Через пять минут он уже сидел в карте, маленьком, но настоящем, с рулём, педалями и двигателем, который тихо урчал, ожидая команды. Он поправил шлем, ощущая, как тот плотно обхватывает голову, и его сердце забилось быстрее. Он смотрел на трассу, на изгибы поворотов, на разметку, на других детей, и чувствовал, как внутри что-то поднимается. Знакомое чувство, которое он испытывал каждый раз, когда смотрел гонки по телевизору или слушал рассказы пап. Только теперь оно стало ближе. Реальнее. Тома нажал на газ, и карт рванул вперёд. Это было похоже на полёт, не тот, что в самолёте, когда ты сидишь в кресле и смотришь в иллюминатор, а другой, когда ты сам управляешь движением, сам выбираешь траекторию, сам решаешь, когда ускориться, а когда притормозить. Ветер бил в лицо, трасса уходила из-под колёс, и Тома смеялся, громко, счастливо, не сдерживаясь. Первый круг он прошёл осторожно, привыкая к машине. Второй уже быстрее, пробуя разные траектории в поворотах, как учил папа Макс, когда рассказывал о гонках за ужином. Третий круг он прошёл так, что папа Шарль, который уже закончил разговор со спонсором и теперь стоял у края трассы, тихо сказал: «Он чувствует машину». Четвёртый круг и папа Оскар, который держал Нико на руках, замер, вглядываясь в то, как Тома проходит повороты. Когда карт наконец остановился и Тома вылез наружу, его лицо раскраснелось, волосы прилипли ко лбу, а глаза сияли так, словно он только что выиграл чемпионат мира. Он бросился к папам, и они, как обычно, окружили его со всех сторон. — Ты был великолепен! — папа Шарль обнял его первым. — Отличная траектория во втором повороте, — заметил папа Оскар, и это была высшая похвала. — Ты обошёл того мальчика на желтом карте, я видел! — папа Ландо взъерошил ему волосы. — Обогнал, как настоящий гонщик! — Я чувствовал машину, — выпалил Тома, всё ещё задыхаясь. — Она слушалась! Я нажимал на газ, и она ехала, и я поворачивал, и она поворачивала! Это было… это было как… — Как летать, — подсказал папа Шарль. — Да! Как летать! Но даже в этом водовороте радости Тома заметил странности. Папа Макс обнимал его и говорил правильные слова, «молодец», «отличный круг», «я горжусь тобой», но его плечи были напряжены чуть больше, чем обычно, а улыбка была какой-то не совсем настоящей. Папа Ландо, который обычно тараторил громче всех, сейчас был немного тише, и его смех звучал не так свободно, как обычно. Тома заметил это, но решил не обращать внимания. Наверное, это взрослые дела. Наверное, папы просто устали после долгого дня. К ним подошёл мужчина, невысокий, коренастый, с седыми висками и цепким взглядом. Он представился тренером из частной школы картинга, одной из тех, где тренировались дети из богатых семей, будущие звёзды автоспорта. Он видел, как Тома проходил круги, и был впечатлён. — У вашего сына природный талант, — сказал он, обращаясь к Ландо, но глядя на Тома. — Я редко такое говорю, но это правда. Если он начнёт заниматься сейчас, через пару лет он сможет участвовать в юниорских соревнованиях. У нас есть места в группе. Вот моя визитка, позвоните, если заинтересуетесь. Он протянул визитку. Тома, который всё ещё стоял рядом, не дышал от восторга. Но визитку взял не он, её взял папа Макс, быстро пожал тренеру руку и сказал: «Спасибо, мы подумаем», таким тоном, каким обычно говорят «разговор окончен». А потом спрятал визитку во внутренний карман пиджака так быстро, словно это была не визитка, а что-то опасное, что нужно убрать с глаз долой. Тома нахмурился, но ничего не сказал. Вечером, когда они вернулись домой, Тома и Нико уснули почти мгновенно. Нико, потому что перевозбудился от флажков и сладостей, Тома, потому что перевозбудился от гонки. Папа Шарль и папа Ландо уложили их, поправили одеяла, поцеловали в лбы и тихо вышли из детской. А в гостиной тем временем зажёгся свет. Четверо мужчин сидели в гостиной, Макс в своём кресле, Ландо на диване, закутанный в плед, Шарль рядом с ним, Оскар в кресле напротив. Разговор начался с ничего, с обсуждения мероприятия, с того, сколько собрали пожертвований, с того, как Нико пытался стащить флажок и почти преуспел. А потом Шарль мягко, почти невесомо бросил фразу, которая изменила всё. — Тома сегодня был счастлив, — сказал он, помешивая чай. — Я давно не видел, чтобы у него так горели глаза. Он пойдёт по нашим стопам и будет прекрасным гонщиком. Тишина, которая последовала за этими словами, была неожиданной. Шарль поднял глаза и увидел, что Макс сидит с каменным лицом, а Ландо замер с кружкой в руках. — Нет, — сказал Макс. Слово упало, как отсечка на трассе, резко и без права на обжалование. Шарль моргнул. Он не ожидал такой реакции, по крайней мере, не так быстро. — Нет? — переспросил он. — В смысле нет? — В прямом. Тома не пойдёт в автоспорт. — Макс… — начал Оскар, но тот перебил его. — Я скажу, и вы меня выслушаете. — Макс подался вперёд, и в его голосе зазвенело то, что редко прорывалось наружу, не гнев, а что-то более глубокое, более болезненное. — За столько лет я видел немало людей, которых гонки сломали. Не те, кто ушёл из спорта, потому что не прошли, а те, кто ушёл с разбитыми надеждами и тяжестью в груди, которая не проходит годами. В Формулу 1 пробиваются двадцать лучших. Двадцать. Из тысяч. Вы знаете, сколько талантливых детей приходят в картинг и не доходят даже до младших серий? Вы знаете. Их большинство. Почти все. И они уходят с пустыми руками, с чувством, что они недостаточно хороши. Гонки это не просто спорт. Это война. На выживание. Он говорил, и никто его не перебивал. — Легче будет сказать, кого гонки не сломали. Ландо? — он повернулся к мужу. — Сколько раз ты был на грани? Сколько раз ты плакал в подушку после гонки, потому что тебя опять назвали пустышкой и счастливчиком, который вытянул билет? Сколько раз ты заставлял себя улыбаться перед камерами, когда внутри всё было разбито? Ландо отвёл глаза. Он не ответил, но ответ и не требовался. — Шарль? — Макс перевёл взгляд на второго мужа. — Ты исчез на два года. Ты бросил гонки, потому что один человек заставил тебя поверить, что ты никто. Ты вернулся, ты восстал из пепла, и я горжусь тобой каждый день. Но ты заплатил за это цену. Ты всё ещё иногда просыпаешься в холодном поту. Ты всё ещё вздрагиваешь, когда кто-то повышает голос. Шарль смотрел на свои руки. Он тоже не ответил. — Оскар, — Макс повернулся к нему. — Ты был вундеркиндом. Но сколько тебе пришлось доказывать, что ты не просто «тихий австралиец», что ты не «второй номер», что ты достоин своего места? Сколько раз ты чувствовал, что должен быть идеальным, потому что малейшая ошибка и тебя спишут со счетов? Оскар молчал. Макс давил на самое больное, но он делал это не с целью задеть, он хотел, чтобы они поняли. Поняли его страх. — А теперь представьте, — голос Макса стал ниже, жёстче, — что Тома, наш сын, омега, выходит на этот лёд. Представьте, что на него обрушится. Он сын легенд. Журналисты, фанаты, критики, они не отстанут от него ни на секунду. Каждое его движение будут разбирать под микроскопом. Каждую ошибку сравнивать с нашими достижениями. Ему всегда будут говорить: «Ты должен быть лучше, потому что твои папы лучшие». Или: «Ты никогда не станешь, как они». Он всегда будет кому-то обязан. Доказать. Показать. Заслужить. Он замолчал. В гостиной повисла тишина, тяжёлая, давящая. Шарль и Оскар переглянулись, и по их лицам было видно, что они хотят что-то сказать, но слова не складываются. Они понимали страх Макса. Они разделяли его, каждый по-своему. Но в то же время они помнили глаза Тома сегодня, сияющие, полные жизни. И они не могли просто так согласиться. Первым заговорил Ландо. Это было неожиданно, все ждали, что он, самый импульсивный, самый громкий, немедленно бросится оспаривать слова Макса. Но он сидел, закутанный в плед, и смотрел на свои руки, и его лицо было серьёзным. — Я согласен с Максом, — сказал он, и это заявление прозвучало настолько неожиданно, что все замерли. Ландо поднял глаза и обвёл взглядом своих мужей. — Каждый день я смотрю на заявки, которые приходят в фонд. Каждый день я читаю истории омег, которые не выдержали давления. Которые сломались. Которые бросили спорт не потому что были недостаточно талантливы, а потому что мир сказал им: «Ты не заслуживаешь здесь быть». Я читаю эти истории, и каждая попадает мне прямо в сердце, потому что я знаю, каково это. Я проходил через это сам. Он глубоко вдохнул и продолжил, медленнее, но с той же стальной ноткой в голосе, которая появлялась у него только в самые важные моменты. — Тома золотой мальчик. У него есть всё: семья, деньги, поддержка, любовь. И он омега. Вы знаете, что это значит? Это значит, что ему придётся в сто раз тяжелее, чем любому другому на его месте. Ему будут завидовать, его будут ненавидеть, его будут критиковать просто за то, что он существует. Каждая его победа будет обесцениваться «ну конечно, с такими-то папами». Каждое поражение будет раздуваться до небес «мы же говорили, что он просто купил своё место». Я не хочу, чтобы он проходил через это. Я не хочу, чтобы он плакал в подушку, как я когда-то плакал. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя недостаточно хорошим, когда он лучшее, что случилось в нашей жизни. Он замолчал. Шарль смотрел на Ландо, и в его голове крутились десятки мыслей. Он понимал всё, что сказали Макс и Ландо. Но он помнил другое. Он помнил, как сам, сломленный, разбитый, потерянный, снова сел за руль и почувствовал, что живёт. Он помнил, как гонки дали ему крылья, когда он думал, что никогда больше не взлетит. — Меня гонки не сломали, — тихо сказал он. Все повернулись к нему. Шарль сидел на диване, и его голос звучал мягко, но в нём была та самая сила, которая позволила ему вернуться из небытия. — Когда я ушёл от Жана, я думал, что моя жизнь кончена. Я думал, что я больше никогда не сяду за руль. Что я недостаточно хорош. Что я сломлен. Но гонки не сломали меня, они снова дали мне крылья. Когда я впервые после перерыва проехал круг по трассе, я чувствовал, что возвращаюсь к себе. Что я это всё ещё я. Что то, что делало меня мной, никуда не делось. Он посмотрел на Ландо, на Макса, на Оскара. — Я не говорю, что будет легко. Ему будет тяжело. Возможно, даже тяжелее, чем кому-либо из нас. Но мы не можем запереть Тому в клетке только потому, что мир снаружи жесток. Мы не можем лишить его шанса на мечту только потому, что боимся за него. Мы можем быть рядом. Мы можем поддерживать. Мы можем защищать. Но мы не можем прожить его жизнь за него. Ландо слушал, и в его глазах что-то менялось. Он всё ещё боялся, этот страх никуда не делся, но слова Шарля нашли в нём отклик. Шарль был живым доказательством того, что гонки могут не только ломать, но и исцелять. Но Макс… Макс не был готов. Шарль и Ландо были омегами. Они знали эту боль изнутри. Они пережили её и вышли победителями, поэтому им было проще принять ситуацию, у них был опыт в самом эпицентре. Но Макс был альфой, и его опыт был другим. Он стоял рядом и смотрел, как люди, которых он любит, проходят через ад. Он видел, как Ландо плакал в подушку после гонок. Он видел, как Шарль сжимался от громких звуков в первые месяцы после возвращения. Он видел, как журналисты разрывали их на части, как хейтеры писали гадости, как мир пытался сломать их снова и снова. И он ничего не мог с этим сделать. Каждый раз, когда его мужьям было больно, часть Макса умирала от беспомощности. А теперь он представил, что через это пройдёт его сын. Его маленький, смешливый, добрый Тома. И он не мог этого вынести. Оскар всё ещё молчал. Он сидел в своём кресле, и его лицо было непроницаемым. Но внутри шла борьба, он понимал обе стороны. Он видел страх Макса и разделял его. Он видел надежду Шарля и уважал её. Он видел боль Ландо и сочувствовал ей. Но он также видел Тома сегодня, его горящие глаза, его смех, его счастье. И он не знал, какое решение будет правильным. Потому что правильного решения, возможно, не существовало вовсе. Макс встал. Его лицо было уставшим, но решительным. — Я услышал вас, — сказал он. — Но моё решение не изменилось. Тома не пойдёт в автоспорт. Не сейчас. Может быть, никогда. Я слишком сильно его люблю, чтобы добровольно отдать на растерзание этому миру. Если это делает меня плохим отцом, пусть. Я переживу. Он развернулся и вышел из гостиной. Его шаги стихли на лестнице. Ландо посмотрел ему вслед, и на его лице отразилась целая гамма эмоций, понимание, боль, любовь. — Он не плохой отец, — тихо сказал он. — Он просто очень боится. — Мы все боимся, — ответил Шарль. — Но страх не должен решать за нас. Оскар наконец заговорил. — Нам не обязательно решать это сегодня, — сказал он, и его голос, как всегда, был спокойным и рассудительным, как якорь в бушующем море. — Тома ещё ребёнок. У него есть время. У нас есть время. Мы можем подумать. Мы можем обсудить это снова, через месяц, через год. Но что бы мы ни решили, мы должны сделать это вместе. Потому что мы семья. Никто не стал спорить. Где-то наверху, в своей кровати, Тома перевернулся во сне и улыбнулся, ему снилась трасса и ветер в лицо. Рядом с ним, в своей кроватке, мирно посапывал Нико, сжимая в руке того самого плюшевого пингвина, которого когда-то подарил ему Тома. А этажом ниже четверо мужчин сидели в гостиной и пытались решить судьбу своего сына, не зная, что правильный ответ однажды найдётся сам, не в спорах и не в запретах, а в любви. Потому что в этой семье любовь всегда побеждала. Даже страх.

***

Следующие две недели прошли странно, не плохо, а именно странно, как будто в их доме поселился невидимый гость, который не говорил ни слова, но присутствовал в каждой комнате, за каждым ужином, в каждой паузе между фразами. Никто специально не поднимал тему картинга, но она висела над ними тяжёлым грузом, и все это чувствовали. Макс стал чуть более молчаливым, чем обычно, и чаще задерживался в гараже после ужина, возясь с машиной, хотя она не требовала починки. Ландо, наоборот, тараторил ещё больше обычного, заполняя словами каждую секунду тишины, словно боялся, что в этой тишине всплывёт то, о чём он не хотел говорить. Оскар стал проводить больше времени с детьми, читал им книжки перед сном, помогал с домашними заданиями, строил с ними конструктор, и это было хорошо, но Тома замечал, что папа Оскар делает это как-то особенно тщательно, будто пытается компенсировать что-то, чего Тома не понимал. Шарль был единственным, кто не изменился, он так же мягко улыбался, так же напевал французские колыбельные, так же гладил Тому по волосам. И он был единственным, кто всё ещё говорил с Томой о гонках. На следующий же день после благотворительного вечера он проснулся с мыслью о картах. За завтраком, когда папа Шарль нарезал фрукты, папа Оскар заваривал чай, а папа Ландо с Нико на руках пытался одновременно есть тост и не уронить на себя джем, Тома подошёл к папе Максу, который стоял у плиты и переворачивал блинчики. Тома решил, что это идеальный момент. — Папа Макс, — начал он, присаживаясь на табурет у кухонного островка, — я вчера думал о картах. Рука Макса, державшая лопатку, чуть заметно дрогнула. Но он продолжил переворачивать блинчик, и его лицо осталось спокойным. — Да? И что ты думал? — Что это было круто! — Тома оживился, не замечая напряжения в плечах отца. — Я никогда не чувствовал ничего такого. Машина слушалась меня, и я мог ехать быстрее или медленнее, и поворачивать, и это было как… как игра, только настоящая! Я хотел бы когда-нибудь попробовать ещё раз. Может быть, мы могли бы поехать на тот картинг, который на окраине? Папа Оскар говорил, что там есть трасса для детей. Макс отложил лопатку и повернулся к Тома. Его лицо было серьёзным, не сердитым, но серьёзным, и Тома вдруг почувствовал, что разговор принимает неожиданный оборот. — Тома, — сказал Макс, и его голос звучал ниже, чем обычно, — я понимаю, что тебе понравилось. Но ты должен знать, что автоспорт это не только веселье. Это ещё и опасность. Ты мог вылететь с трассы вчера. Ты мог удариться. Ты мог получить травму. — Но я не получил! — возразил Тома. — Я ехал осторожно! — Ты ехал осторожно, и это хорошо. Но не всё зависит от тебя. Есть другие дети на трассе. Некоторые из них могут быть жестокими. Они могут толкнуть твою машину, даже если ты не виноват. Они могут сказать тебе обидные слова, когда ты проиграешь или когда выиграешь. Автоспорт это не просто, Тома. Это сложно. Это тяжело. Тома слушал и чувствовал, как его энтузиазм медленно сдувается, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Он не понимал, почему папа говорит всё это сейчас, когда ещё вчера он хвалил его за хороший круг. Но он не стал спорить. Папа Макс выглядел… не злым, нет, скорее, обеспокоенным. Таким, каким он бывал, когда кто-то из них болел. И Тома не хотел расстраивать его ещё больше. — Ладно, — сказал он тихо. — Я понял. Блинчики в то утро почему-то показались ему не такими вкусными, как обычно. Через несколько дней папа Ландо взял Тома с собой в офис фонда. Это была их давняя традиция, Тома обожал эти поездки. Ему нравилось сидеть в приёмной, наблюдать за людьми, которые приходили подавать заявки, слушать их разговоры и иногда, когда разрешали, болтать с омегами-спортсменами. Сегодня в офисе было многолюдно, несколько молодых омег ждали своей очереди на консультацию, волонтёры разбирали бумаги, администратор Эмили отвечала на звонки. Тома сразу заметил одного из посетителей, высокого парня в гоночной куртке с нашивками. Гоночная куртка! Тома знал такие куртки, у его пап было полно подобных. Он подошёл ближе, разглядывая нашивки, и парень заметил его интерес. — Нравится? — спросил он, улыбаясь. — Это с моего последнего соревнования. Я гоняюсь в Формуле 4. — Правда?! — глаза Тома загорелись. — А на какой трассе? А какая у тебя машина? А трудно было пробиться? А у тебя есть… — Тома! — голос папы Ландо раздался откуда-то из-за спины, быстрый и немного слишком громкий. — Солнышко, иди пока поиграй в игровой комнате, хорошо? Там новый конструктор, я специально для тебя купил. — Но папа, я хотел поговорить с… — Потом поговоришь, — папа Ландо уже подхватил его за плечи и мягко, но настойчиво разворачивал в сторону коридора. — Иди, иди. Конструктор ждёт. Тома не стал спорить. Он поплёлся в игровую комнату, но мысли его остались в приёмной. Он не знал, что всего полчаса назад папа Ландо слушал историю этого самого гонщика, историю о травле среди соперников, о том, как его подрезали на тренировках, как распускали слухи, как инженер говорил, что он недостаточно старается. Ландо слушал, кивал, обещал помочь, и неосознанно перекладывал эту историю на возможное развитие событий в судьбе собственного сына. И когда он увидел Тома, который с горящими глазами тянулся к этому гонщику, его инстинкт сработал быстрее разума, увести. Спрятать. Защитить. В игровой комнате Тома сел на ковёр, открыл коробку с конструктором, но собирать ничего не стал. Он просто сидел и смотрел на детали, размышляя. Почему папа Ландо не дал ему поговорить с тем гонщиком? Почему папа Макс говорил о травмах и жестокости? Почему, когда Тома упоминал картинг за ужином, разговор как-то сам собой перескакивал на другую тему? Раньше такого не было. Раньше они могли часами обсуждать гонки, кто выиграл квалификацию, какая резина лучше работает в дождь, почему стратегия Феррари опять провалилась. А теперь, стоило Тома заговорить о том, что он сам хотел бы гоняться, как что-то менялось. Лица пап становились напряжёнными, голоса слишком бодрыми, а тема удивительно быстро забытой. Так продолжалось неделями. Тома не был глупым ребёнком. Он всегда хорошо чувствовал людей, папа Шарль говорил, что это у него от папы Ландо, который тоже умел читать настроение по мельчайшим признакам. И сейчас он чувствовал, его папы, точнее, папа Макс и папа Ландо, не хотят говорить с ним о гонках. Не просто не хотят, избегают. Переводят тему. Отвлекают. И Тома не понимал, почему. О папе Шарле и говорить было нечего, он был единственным, кто всё ещё обсуждал с ним гоночные стратегии за ужином, кто объяснял, как работают разные типы резины, кто рисовал на салфетке траектории поворотов и спрашивал, какую бы Тома выбрал. И Тома расцветал в эти моменты, но потом ловил взгляд папы Макса, который смотрел на них с непонятным выражением, и его радость тускнела. Папа Оскар был как всегда нейтрален. Он мог поговорить с Тома о картах, спокойно, обстоятельно, с цифрами и схемами, но Тома не понимал, как папа к этому относится. Оскар говорил о картинге так же, как о погоде или о школьных оценках, ровно, без эмоций, и Тома не мог уловить, одобряет он это или нет. Тома любил своих родителей больше всего на свете. Поэтому он принял решение замолчать. Не в буквальном смысле, он всё ещё болтал без умолку за завтраком, рассказывал о школе, о новой компьютерной игре, которую ему показал друг Лео, о том, как Нико опять стащил печенье со стола и они вместе пытались замести следы. Но о гонках он замолчал. Перестал спрашивать о картинге. Перестал упоминать ту трассу на окраине. Когда папа Макс за ужином рассказывал о новой машине Редбулл, Тома слушал, кивал, но больше не задавал вопросов. Когда папа Ландо в гостиной включал запись квалификации, Тома садился рядом, но теперь он просто смотрел, не комментируя. И каждый раз, когда слова о гонках готовы были сорваться с его губ, он проглатывал их и говорил о чём-то другом. Однако, когда он смотрел Гран-при, где четверо его пап сражались за позиции на легендарных трассах, он горел. Это было видно по его глазам, широко открытым, сияющим, следящим за каждым движением машин на экране. По тому, как он сжимал кулаки, когда папа Макс шёл на обгон. По тому, как он задерживал дыхание, когда папа Шарль проходил сложный поворот. По тому, как он вскрикивал: «Давай!», когда папа Ландо или папа Оскар вырывались вперёд в своих оранжевых Макларен. Он ничего не говорил, но его тело, его лицо, его дыхание говорили за него. Они жили в Монако, и трасса проходила прямо по улицам города. Каждый год, когда наступал Гран-при Монако, их квартал превращался в часть гоночного трека, трибуны вырастали как грибы после дождя, вдоль дорог выстраивались ограждения, а воздух наполнялся рёвом моторов. Тома обожал это время. На домашнем гран-при его оставляли с бабушками и в целях безопасности они сидели дома, потому что в паддоке творилось безумие. Но он каждый раз уговаривал бабушек сходить и посмотреть одним глазком, он прибегал к ограждению и подолгу смотрел сквозь сетку на проносящиеся мимо машины, сначала из младших серий, Формулы 3 и Формулы 2, которые разогревали публику перед главным событием, а потом и на королевские болиды Формулы 1. Однажды он простоял так почти час, не замечая ни холода, ни голода, и бабушка, которая пришла его искать, нашла его прижавшимся лицом к металлической сетке. Глаза Томы были прикованы к машинам, а на губах играла та самая улыбка, которая появлялась у него только в моменты абсолютного, полного счастья. — Тома, ты замёрз, — говорила она, кладя руку ему на плечо. — Пойдём домой. — Ещё пять минут, ба, — шептал Тома, не отрывая взгляда от трассы. — Пожалуйста. Тома не знал, почему его папам не нравится картинг. Он не понимал, что такого он сделал или сказал, что заставило их отгородиться от этой темы. Он не догадывался о ночных разговорах в гостиной, о страхах и спорах, которые велись за закрытыми дверями. Он знал только одно, он хотел бы покататься там ещё раз. Почувствовать ветер в лицо. Услышать рёв мотора. Ощутить, как машина слушается его рук. Это желание жило в нём, тихое, но настойчивое, как биение сердца, и он ничего не мог с ним поделать. Но сильнее всего он любил своих пап. Их спокойствие. Их улыбки. Их смех за ужином, когда никто не напряжён и не отводит глаза. И если ради этого нужно было молчать о картинге, он будет молчать. Если его мечта заставляла их хмуриться, он спрячет её поглубже. Он будет смотреть гонки молча. Будет стоять у ограждения и вздыхать, тихо, чтобы никто не слышал. Будет гореть внутри, но снаружи оставаться спокойным. Любовь к папам перевешивала желание сесть за руль. Поэтому Тома только смотрел на трассы, на гонщиков и вздыхал. И в доме на этом поставили точку. Не потому что проблема исчезла, она никуда не делась, она всё ещё висела в воздухе, как невысказанный вопрос, а потому что никто не знал, как её решить. Макс всё ещё боялся. Ландо всё ещё хотел защитить. Оскар всё ещё ждал. Шарль всё ещё надеялся. А Тома всё ещё мечтал, тихо, про себя, не показывая виду. И никто не знал, что будет дальше.